Ирина Эланс

Автор который поможет с любыми образовательными и учебными заданиями

Учения Аристотеля. 2

Михайлова Евгения

Учения Аристотеля.

1) Учение о мимесисе.

Эпическая и трагическая поэзия, а также комедия и поэзия дифирамбическая, большая часть авлетики (искусство игры на духовом инструменте вроде флейты) и кифаристики (искусство игры на кифаре) - все

это, вообще говоря, искусства подражательные; различаются они друг от друга в трех отношениях: или тем, в чем совершается подражание , или тем, чему подражают, или тем, как подражают, что не всегда одинаково.

Подражание происходит в ритме, слове и гармонии, отдельно или вместе. Так, гармонией и ритмом пользуются только авлетика и кифаристика и другие музыкальные искусства, например искусство игры на сиринксе (духовой инструмент вроде свирели). А при помощи собственно ритма, без гармонии, производят подражание некоторые из танцовщиков, так как они именно посредством ритмических движений воспроизводят характеры, аффекты и действия. А та поэзия, которая пользуется только словами, без ритма или с метром, притом либо смешивая несколько размеров друг с другом, либо употребляя один какой-нибудь из них, до сих пор остается без определения: ведь мы не могли бы дать общего имени мимам (мим - народная театральная сценка).

Различие видов поэзии в зависимости от предметов подражания. Так как поэты изображают лиц действующих, которые непременно бывают или хорошими, или дурными, - нужно заметить, что характеры почти всегда соединяются только с этими чертами, потому что все люди по своему характеру различаются порочностью или добродетелью, - то они представляют людей или лучшими, или худшими, или такими же, как мы. То же делают живописцы. Полигнот изображал людей лучшими, Павсон худшими, а Дионисий похожими на нас. Ясно, что все указанные виды подражания будут иметь эти отличительные черты, а различаться они, таким образом, будут воспроизведением различных явлений. Эти различия могут быть в танцах, в игре на флейте и на кифаре, и в прозе, и в чистых стихах. Например, Гомер изображал своих героев лучшими, Клеофонт похожими на нас, а Гегемон Тазосский, составивший первые пародии, и Никохар, творец "Делиады", - худшими. В этом состоит различие трагедии и комедии: одна предпочитает изображать худших, другая лучших, чем наши современники.

К этому присоединяется еще третье различие, различие видов поэзии в зависимости от способов подражания: а) объективный рассказ (эпос); b) личное выступление рассказчика (лирика); с) изображение событий в действии (драма). Вопрос о месте возникновения трагедии и комедии. Этимологическое объяснение термина "комедия". Есть еще третье различие в этой области - способ воспроизведения каждого явления. Ведь можно воспроизводить одними и теми же средствами одно и то же, иногда рассказывая о событиях, становясь при этом чем-то посторонним (рассказу), как делает Гомер; или от своего же лица, не заменяя себя другим; или изображая всех действующими и проявляющими свою энергию.

Вот этими тремя чертами - средствами подражания, предметом его и способом подражания - различаются виды творчества.

2) Учение о катарсисе.

Подобно большей части систематических трактатов Аристотеля, "Поэтика" дошла до нас в сжатой, почти конспективной форме, которая не предназначалась для опубликования. Толкование некоторых мест "Поэтики" представляет значительные трудности. К числу таких трудных вопросов принадлежит учение о катарсисе.

В 6-й главе "Поэтики" Аристотель дает определение трагедии и, наряду с прочими ее признаками, указывает, что она "посредством сострадания и страха производит катарсис соответствующих аффектов".

Учение о катарсисе вызвало много толкований, которые можно свести к двум основным направлениям.

Одно направление истолковывает понятие катарсиса в нравственном смысле. Трагедия "очищает", т. е. облагораживает чувства. В "Поэтике" неоднократно, говорится об удовольствии, которое создается, благодаря возбуждению чувства страха и сострадания, но нигде нет речи об их непосредственном нравственном влиянии.

Другое толкование, намеченное еще в XVI в. и подробно развитое в 1857 г. Як. Бернайсом, ищет происхождения учения о катарсисе в медицинской сфере, в частности в области религиозного врачевания. Он указывает на приемы, применявшиеся при лечении "энтузиастических" (кликушеских) состояний. Таких больных лечили и "очищали", исполняя перед ними "энтузиастические" мелодии, которые вызывали повышение аффекта и последующее его разряжение. " Все люди в той или иной мере подвержены нарушающим душевное равновесие аффектам сострадания и страха, и трагедия, возбуждая эти аффекты в зрителе, производит их разряжение, направленное по безвредному руслу. Облегчение, которое зритель при этом испытывает, вызывает чувство удовольствия, и в этом специфика наслаждения, доставляемого трагедией.

3) Учение о трагедии.

В «Поэтике» Аристотель дает ценные сведения о происхождении трагедии : трагедия произошла, по Аристотелю, из дифирамба.

В VI главе «Поэтики» Аристотель дает свое знаменитое определение трагедии: «...трагедия есть подражание действию важному и законченному, имеющему определенный объем, [подражание] при помощи речи, в каждой из своих частей различно украшенной; посредством действия, а не рассказа, совершающее путем сострадания и страха очищение подобных аффектов»

Внутреннее членение трагедии : перелом, узнавание, страсть (Xl).

Внешнее членение трагедии : пролог, чередование эписодиев (диалогических сцен), стасимы (хоровые песни), эксод (исход) (Xll).

В каждой трагедии Аристотель различает шесть составных элементов, благодаря которым она оказывается той или другой по своим качествам. Эти элементы следующие: фабула, характеры, мысли, словесные выражения, музыкальная композиция и сценическая обстановка.

Но самое важное - состав происшествий, так как трагедия есть подражание не людям, но действию и жизни, счастью и злосчастью, а счастье и злосчастье заключаются в действии, и цель трагедии - какое-нибудь действие, а не качество; люди же бывают какими-нибудь по своему характеру, а по действиям счастливыми или наоборот. Итак, поэты выводят действующие лица не для того, чтобы изобразить их характеры, но, благодаря этим действиям, захватывают и характеры; следовательно, действия и фабула составляют цель трагедии, а цель важнее всего. Кроме того, без действия не могла бы существовать трагедия, а без характеров могла бы ...

Итак, фабула есть основа и как бы душа трагедии, а за нею уже следуют характеры, ибо трагедия есть подражание действию, а поэтому особенно действующим лицам.

Третья часть трагедии - мысли; это означает умение говорить то, что относится к сущности и обстоятельствам дела, что в речах достигается при помощи политики и риторики. А характер - это то, в чем обнаруживается нравственный принцип (говорящего); поэтому не изображают характера те из речей, в которых не ясно, что известное лицо предпочитает или чего избегает, или в которых даже совсем нет того, что говорящий предпочитает или избегает. Мысль же есть то, посредством чего доказывают, что что-либо существует или не существует, или вообще что-либо высказывают.

Четвертая часть, относящаяся к разговорам, есть словесное выражение; под ним, как выше сказано, я разумею изъяснение посредством слов, что имеет одинаковое значение как в метрической, так и в прозаической речи. Из остальных частей музыкальная составляет главнейшее из украшений, а сценическая обстановка, хотя увлекает душу, но лежит вне области (нашего) искусства и менее всего свойственна поэзии, так что сила трагедии остается и без представления и без актеров, к тому же в отделке декорации более имеет значение искусство декораторов, чем поэтов.

4) Учение о мифе (фабуле).

Фабула – это подражание действию или «сочетание фактов». Именно «действия и фабула составляют цель трагедии» или ее «душу». Суть части фабулы – перипетии и узнавания. Фабула должна быть изображением одного и притом цельного действия, и части событий должны быть так составлены, что при перемене или отнятии какой-нибудь части изменялось и приходило в движение целое.

Простой фабулой Аристотель называет «такое непрерывное действие, в течение которого перемена судьбы происходит без перипетии или узнавания»[12]. Из простых фабул и действий эпизодические - самые худшие, в которых эписодии следуют друг за другом без всякого вероятия и необходимости. Подобные трагедии сочиняются плохими поэтами вследствие их собственной бездарности, а хорошими - ради актеров: именно, устраивая состязание и поэтому растягивая фабулу вопреки ее внутреннему содержанию, они часто бывают вынуждены нарушать естественный порядок действия.

Сплетенная фабула – такая, в которой «перемена происходит с узнаванием или перипетией или с тем и с другим вместе»[13]. Состав лучшей трагедии должен быть не простым, а сплетенным. Перипетия – это перемена событий к противоположному, притом по законам вероятности или необходимости. Узнавание обозначает переход от незнания к знанию, ведущей к дружбе или вражде, счастью или несчастью. Возможно также узнавание по отношению к предмету, действию. Третья часть фабулы – страдание, т.е. действие, причиняющее гибель и боль.

«По объему» фабула разделена Аристотелем на следующие «подразделения»: пролог (целая часть трагедии до появления хора), эписодий (часть трагедии между цельными песнями хора), эксод (целая часть трагедии, после которой нет песни хора) и хоровая часть, разделяющаяся в свою очередь на парод ( первая целая речь хора) и стасим (хоровая песнь без анапеста и трохея). Коммос, входящий в последнюю часть, - общая печальная песнь хора и актеров.

5) Учение о словесном выражении.

Грамматикой как таковой в свои зрелые годы Аристотель, конечно, не занимался, а кроме того, резко отрицательно относился к попыткам придать буквам какой-либо посторонний смысл. Не занимался он и лингвистикой в привычном для нашего времени смысле; однако именно языковая теория, созданная Аристотелем, легла в основание и позднейшей грамматики, и современной лингвистики, сохраняя свое значение до наших дней. Дело в том, что язык не рассматривался Аристотелем как нечто самоценное и достойное внимания само по себе (подобный взгляд, надо сказать, появляется только ближе к XIX веку); язык, речь — это, прежде всего, средство — средство для выражения мыслей. Но не любое применение языка интересует Аристотеля, а лишь то, которое требует определенного искусства. Едва ли бы ему пришло в голову исследовать обычный разговорный бытовой язык, которому человек обучается естественным образом и безо всякого искусства. Аристотеля интересуют лишь те сферы использования речи, которые ставят себе определенные, особенные задачи: «К [области] мысли относится все, что должно быть достигнуто словом; части же этой задачи — доказывать и опровергать, возбуждать страсти (такие как сострадание, страх, гнев и тому подобные), а также возвеличивать и умалять» — так Аристотель определяет сферы приложения трех основных словесных искусств.

Итак, первое — это диалектика, наука о доказательстве и опровержении; второе — это поэтика, наука о составлении сказаний, возбуждающих страсти: эпоса, трагедий, комедий и прочее— то, что теперь мы бы назвали художественной литературой; третье — риторика, наука о составлении речей, возвеличивающих одно и порицающих другое. Все эти три науки или искусства имеют непосредственное отношение к слову, к речи. Именно в рамках этих дисциплин Аристотель и развивает свою теорию языка. Причем поскольку диалектическое искусство выше поэтического и риторического, то и та теория, которая строится для нужд диалектики, кладется им в основание учения о речи применительно к поэтике и риторике.

Деление частей речи в «Поэтике».

Речь в целом имеет следующие части: букву, слог, союз, член, имя, глагол, отклонение (падеж), высказывание», — так начинается 20-я глава «Поэтики». Буква определяется Аристотелем как неделимый звук, способный произвести звук осмысленный (неделимые звуки производятся и животными, но они не являются буквами); буквы делятся на гласные, полугласные и безгласные. Слог - есть незначащий звук, сложенный из безгласной и гласной или полугласной буквы. Союз — незначащий звук, «который не мешает и не содействует сложению единого значащего звука. Член - есть «незначащий звук, показывающий начало, конец или разделение высказывания», или же «незначащий звук, который не мешает и не содействует сложению единого значащего звука из многих звуков и может ставиться и на концах, и в середине высказывания».

Следующие четыре части речи: имя, глагол, падеж и высказывание относятся уже к значащим частям речи; их определения подобны тем, что даны в «Об истолковании», но имеются и некоторые отличия. Так, имя определяется как «звук сложный, значащий, без признака времени и такой, части которого сами по себе незначащи». Глагол— «звук сложный, значащий, с признаком времени и такой, части которого сами по себе незначащи». «Падеж имени и глагола — это когда они обозначают “кого?”, “кому?” и тому подобное», или же число, вопрос, просьбу или приказание . Наконец, речь — «звук сложный, значащий и такой, части которого сами по себе значащий».

В 21-й главе «Поэтики» содержатся некоторые результаты наблюдения Аристотеля над особенностями ре-

чи, нужными уже более поэтам, чем диалектикам. Так, имена делятся Стагиритом, во-первых, на простые и составные, во-вторых, на общеупотребительные, редкие, переносные, сочиненные, удлиненные, укороченные и измененные. Имена также разделяются по роду на мужские, женские и средние, как у Протагора. 22-я глава «Поэтики» посвящена достоинствам речи, каковых Аристотель усматривает два: «быть ясной и не быть низкой». Таковы основоположения аристотелевского учения о речи, изложенного в «Об истолковании» и «Поэтике».

Итак, можно сказать, что учение о речи составляет достаточно важный компонент философии Аристотеля; однако, несмотря на обилие у него непосредственных и опосредованных обращений к анализу языковых форм, следует еще раз подчеркнуть, что философ не усматривал в языке самостоятельной ценности, считая его прежде всего средством; именно поэтому его учение о речи и составляет лишь элемент его диалектики, поэтики и риторики, т. е. тех искусств, которые имеют к речи непосредственное отношение и излагает Аристотель это учение, соответственно, подчиняя его своим главенствующим целям.

Между тем, хотя учение о речи составляет лишь элемент указанных наук, но этот элемент — необходимый, поскольку и сама речь составляет необходимое условие всякого познания. Но при этом, продолжая в общем-то развивать тот инструментальный взгляд на природу речи, который впервые был обозначен софистами, в отношении приложения речи Аристотель занимает, пожалуй, прямо противоположную позицию. Если Протагор пытался заменить словесным анализом анализ самих вещей, что и позволило ему добиться известного универсализма своего метода, то Аристотель предпочитал (по крайней мере, на словах) обратное движение — от вещей к словам и в восходящей к элеатам триаде вещь–мысль–слово особенно выделял первый компонент, подчиняя ему остальные.

6) Учение о литературной критике.

В 4-й и 5-й главах 13-й книги «Метафизики» Аристотель развивает подробную критику учения Платона об «идеях» как о самобытных сущностях, отделенных от мира чувственных вещей, а в ряде других мест противопоставляет этому учению собственное учение об отношении чувственных вещей к понятиям.

Возражения Аристотеля против учения Платона об «идеях» могут быть сведены в основном к четырем.

Первое и основное из этих возражений Аристотеля состоит в том, что предположение Платона об «идеях» как самостоятельном бытии, отдельном от существования чувственных вещей, бесполезно как для познания этих вещей, так и для объяснения их бытия. Гипотеза о существовании «идей» не дает знанию о вещах ничего нового, так как платоновские «идеи» по существу простые копии, или двойники чувственных вещей: вводя «идеи», Платон только удваивает мир существующих уже вещей, но не раскрывает для знания никаких новых свойств в самой их природе; в содержании «идей» нет ничего, чем они отличались бы от соответствующих им чувственных вещей. Согласно Платону, общее имеется в «идеях». Но так как оно имеется и в отдельных, чувственных вещах и так как в «идеях» оно то же, что и в отдельных вещах, то в «идеях» не может быть никакого содержания, какого бы не было в вещах. Например, «идея» человека (человек сам по себе, в своей сути) ровно ничем не отличается от совокупности общих признаков, принадлежащих каждому отдельному чувственному человеку.

Второе возражение Аристотеля против теории «идей» состоит в том, что постулируемая Платоном область, или мир, «идей» бесполезна не только для познания, но и для чувственного существования вещей. Чтобы иметь значение для такого существования, царство «идей» должно принадлежать к области чувственных вещей. Но это невозможно, так как у Платона область «идей» начисто обособлена от мира чувственных вещей. Поэтому не может быть какого-либо основания для какого бы то ни было отношения между ними.

Платон понимает, что вопрос об отношении между обоими мирами необходимо должен возникнуть. Но Платон слишком легко надеется обойти неизбежные при решении этого вопроса трудности. Он думает отделаться от них при помощи разъяснения, согласно которому вещи чувственного мира «причастны» «идеям». Это объяснение очевидно повторяет прием пифагорейцев, которые на вопрос об отношении вещей к «числам» отвечали, будто чувственные вещи существуют «по подражанию» числам. Однако, согласно убеждению Аристотеля, и ответ пифагорейцев, и ответ Платона — вовсе не объяснение, а всего лишь только метафора. В частности, и у Платона слово «причастны» вовсе не дает строгого и вразумительного определения отношения между обоими мирами. Но такое определение, согласно Аристотелю, и невозможно, так как постулируемые Платоном «идеи» не непосредственные сущности вещей.

Так отклоняет Аристотель учение Платона об отношении чувственных вещей к «идеям» по бытию. Третье возражение Аристотеля против платоновской теории «идей» основывается на рассмотрении платоновского учения о логических отношениях «идей».

Это, во-первых, логические отношения между самими «идеями» и, во-вторых, отношения между «идеями» и чувственными вещами.

Четвертое возражение Аристотеля против теории «идей» Платона состоит в указании, что теория эта не дает и не может дать объяснение важному свойствующей чувственного мира — их движению и становлению, возникновению и гибели. Так как «идеи» образуют, по Платону, особый и совершенно отдельный, замкнутый мир сущностей, то Платон не способен указать причину непрерывно происходящего в чувственном мире изменения и движения.

В позднейший период своей деятельности Платон сблизился с пифагорейцами, испытал их влияние и сам стал оказывать на них влияние. Близость Платона к пифагорейцам сказалась не только в космологии, но и в понимании природы «идей», которые были в этот период отождествлены у Платона с числами.

В XIII книге «Метафизики» Аристотель подвергает критике также и этот позднейший вариант платоновского учения об «идеях». В основе этой критики лежит взгляд на число как на достигаемую при помощи понятия абстракцию некоторых сторон или свойств вещей. Такие абстракции, бесспорно, существуют, но возможность их доказывает вовсе не то, что утверждают Платон и платоники. Общие положения в математических науках относятся не к каким-либо обособленным идеальным математическим предметам, существующим «помимо пространственных величин и чисел, а именно к ним...»

Конечно, в известном смысле математика — наука не о чувственных предметах, но эти ее нечувственные предметы вовсе не «идеи» Платона, пребывающие в нечувственном мире, обособленном и отдельном от чувственных вещей. Правда, предметы, которые изучает математика и которые имеют привходящее свойство быть чувственными, математика изучает не поскольку они чувственны. В этом смысле математические науки не науки о чувственных вещах, однако они не науки о другом, что существовало бы отдельно помимо этих вещей, т. е. об «идеях».

Именно этот взгляд Аристотеля на природу математических абстракций сделал его противником не только раннего, но и позднего учения Платона об «идеях», которые в это время превратились у Платона в пифагорейские числа. Согласно Аристотелю, никакие числа — ни счислимые, ни несчислимые — не могут быть «идеями» в платоновском смысле, а «идеи» не могут быть числами.