Война 1812 года. 2

План

1. Причины  и характер войны 1812 года

 1. Подготовка к войне

 2. Начало войны

2. Основные  этапы войны 1812 года

 1.От Немана до Смоленска

2.Смоленск

3. От Смоленска  до Бородина

4.Накануне

 5.День Бородина

6. Наполеон  в Москве

7.Тарутинский  манёвр

8.Малоярославец

9.Параллельный  марш

 10. По пятам за Наполеоном

11.Березина

12.Конец  войны

 3. Итоги войны

ВВЕДЕНИЕ.

Отечественная война 1812 года – одна из самых героических  страниц истории нашей Родины. Победа русского народа над завоевателем, который считался величайшим военным  гением мира и к моменту нападения  на Россию был увечен ореолом всемогущества  и непобедимости, поразила воображение  современников и по ныне волнует  потомков, служит для одних предметом  гордости, для других – неразгаданной  загадкой, для третьих грозным  предостережением – «не ходи на Москву!». Поэтому гроза 1812 года вновь  и вновь привлекает к себе внимание исследователей оставаясь в числе  вечных тем исторической науки. Ей посвящено  наибольшее число исследований по сравнению  с любым другим событием 1000-летней истории дореволюционной России. Специально о войне 1812 года написано более 10000 книг и статей, не считая великого множества разделов мировой литературы о Наполеоне, которая 1908 году включала 200 тыс. названий и с тех пор  значительно выросла. Одними из самых  объективных являются книги Е.В. Тарле «1812 год» и Н.А. Троицкого  «1812. Великий год России».

 Победа 1812 года вызвал порыв справедливой  гордости, справедливой уверенности  в себе, потрясла сердца, вызвала  лихорадочное возбуждение во  всем российском обществе.

 С 1812 годом  связан и первый революционный  порыв новейшей истории России  – восстание 14 декабря 1825 года  – и не только потому, что  некоторые декабристы в 1812 году  подняли оружие за Россию против  Наполеона, но и потому, что  в 1825 году они подняли оружие  за Россию против Николая.

 Могучий  толчок, который победа дала русскому  народу, отозвалась пробуждении  революционного сознания. 1812 год заграничный поход русской армии – в своих ближайших последствиях – разбудил декабристов. Именно победа 1812 года повлекла за собой эти последствия.

 Не только декабристы связаны с 1812 годом, но и Пушкин. Поэзия А.С. Пушкина отражает в себе радостное, гордое сознание могучей моральной силы родного народа, низвергнувшего «тяготеющий над царствами кумир1», это бесспорно. Что без 1812 года Пушкин не был бы таким, каким он был, и говорил бы о России не так, как говорил о ней, когда уже подобно Петру он знал ее предназначение, это более чем вероятно.

 Но не только Пушкин, вся русская умственная культура, русское национальное самосознание получили могучий толчок в грозный год нашествия.

 Причины и характер войны 1812 г.

Завоевательная алчность Наполеона — это очевидная, но далеко не единственная причина войны 1812 г., сплетенная с рядом других причин, включая алчность царизма. К 1812 г. Наполеон успел раз­громить очередную, 5-ю антифранцузскую коалицию в составе Англии, Испании, Австрии и был в зените могущества и славы. Он повелевал почти всей Европой и тасовал европейские троны, как игральные карты (три из них он передал своим братьям, два — сестрам). С высоты достигнутого к 1812 г. величия Наполеон посчитал возможным, как он заявит позднее сенато­рам Франции, «обеспечить за Францией господство над всем светом2».

 В 1812 г. путь к мировому господству преграждали Наполеону Англия и Россия. Все остальные европейские державы были либо повержены Наполеоном, либо близки к этому.

Перед войной 1812 г. и затем в ходе ее царь предпринимал усилие по формированию 6-й анти наполеоновской коалиции. Из официальных документов явствует, что в 1811—1812 гг. Россией планировалось на западных границах, в противовес французским захватам, восстановить Королевство Польское с последующим присоединением к России. Для ослабления союзной Наполеону Австрийской империи Александр выдвигал идею произвести «сильную диверсию на правом крыле французских владений3».

Итак, первой причиной войны 1812 г. было столкновение претензий Наполеона на мировое господство с интересами внешней политики Российского престола. Второй по значению причиной был конфликт между Францией и Россией из-за континентальной блокады. Участие России в континентальной блокаде Англии имело пагубные последствия для русской экономики. Из-за того, что были разорваны традиционные связи с Англией, внешняя торговля России за 1808—1812 гг. сократилась на 43%. Новая союзница, Франция, не могла компенсировать этого ущерба, поскольку экономические связи России с Францией были поверхностными.

 Нарушая внешнеторговый оборот России, континентальная блокада расстраивала ее финансовую систему. Уже в 1809 г. бюджетный дефицит вырос по сравнению с 1801 г. с 12,2 млн. до 157,5 млн. руб., т. е. почти в 13 раз; дело шло к финансовому краху. Другим вопросом, углубившим конфликт между Францией и Россией к 1812 г., был германский вопрос. Захват Ольденбурга больно ущемил и династические интересы царизма, ибо герцог Петр Ольденбургский был дядей Александра I, а сын герцога, Георг, — мужем любимой сестры царя Екатерины Павловны. Поэтому Александр I заявил 20 февраля 1811 г. официальный протест Наполеону и повел с ним упорную дипломатическую борьбу из-за Ольденбурга.

 Наконец,  к 1812 г, остро столкнулись русско-французские интересы на Ближнем Востоке, Россия стремилась к захвату Константинополя, а Наполеон, желавший сохранить Турцию как устойчивый противовес России, препятствовал этому хотя Александр I в обмен на согласие французов уступить русским Константинополь даже предлагал Наполеону армию для похода в Индию. Итак, война 1812 г. явилась продуктом империалистских противоречий между буржуазной Францией и феодальной Россией Главным узлом этих противоречий была континентальная блокада, а самым острым их пунктом — стремление Наполеона к мировому господству.

 Как бы то ни было, нашествие Наполеона угрожало не только престижу, но и суверенитету России, несло ей унижение, разорение, и подчинение ее интересов интересам Франции.

 Общая цель – защита отечества от внешнего врага, объединила все социальные слои крепостной России в едином патриотическом порыве.

Поэтому для России война 1812 года носила характер отечественной, освободительной войны.

Подготовка  к войне

 Готовиться к войне обе стороны нача­ли с февраля — марта 1810 г. К тому времени проти­воречия между ними приобрели уже чрезвычайно ост­рый характер, а решение Наполеона жениться на до­чери австрийского императора Франца I Марии-Луи­зе (принятое 6 февраля, через два дня после того. как ему отказали в руке сестры Александра I Анны Павловны) было воспринято обеими сторонами как сигнал к началу военных приготовлений. Для всех было ясно, что это рушение означает поворот внешне­политического курса Франции с России на Австрию, начало конца франко-русского союза.

Тем не менее, он понимал, что предстоящая война будет самой трудной и рискованной из всех его войн.

 Во-первых, выступая против России, Наполеон оставлял в тылу непокоренную Испанию, которая отвлекала на себя 300 тыс. его солдат, так что начиная с 1808 г. он всегда мог бороться лишь одной рукой. Во-вторых, такие близкие к Наполеону лица, как его брат Жером (король Вестфалии), маршал Л.Н. Даву, генерал Ж. Ранн, предупреждали его, что в случае войны с Россией подневольная Европа станет очагом восстания против Франции.

 Русское правительство следило за военными приготовлениями Наполеона с напряженным вниманием и уже к началу 1812 г. считало войну не только неминуемой, но и близкой. Непосредственную подготовку к войне Россия начала тоже с февраля — марта 1810 г., когда стало известно о женитьбе Наполеона на Марии-Луизе Австрий­ской, ибо царизм усмотрел в этой женитьбе акцию, более чреватую войной между Францией и Россией, чем континентальная блокада и что бы то ни было. М. Б. Барклай де Толли, назначенный 1 февраля 1810 г, военным министром (вместо А. А. Аракчеева), возглавил всю подготовку к войне и повел ее энергично и планомерно. С 1810 г. резко пошла вверх кривая военных расходов России: 1807 г. — 43 млн. руб., 1808 г. — 53 млн., 1809 г. — 64,7 млн., 1810 г. — 92 млн., 1811 г.— 113,7 млн. руб. только на сухопутные войска. Такими же темпами росла и численность войск. «Армия усилилась почти вдвое 4», - писал позже Барклай о 1810-1812гг. К1812 году он довёл численный состав вооружённых сил, включая занятые в войнах с Ираном и Турцией, а так же гарнизоны по всей стране, до 975 тыс. человек.

Почти в это  же время российская дипломатия одерживает очень важную победу на юге. В затянувшейся войне с Турцией русская армия под командованием М. И. Кутузова 4 июля 1811 г. выиграла сражение под Рущуком, а 14 октября — у Слободзеи. Турки вынуждены были пойти на мирные переговоры, но тянули время, зная, что Наполеон готовится напасть на Россию. Однако в середине мая 1812 г был подписан Бухарестский мирный договор, благодаря которому Россия высвободила для борьбы с Наполеоном 52-тысячную Дунайскую армию и еще приобрела Бессарабию.

 Таким образом, замысел Наполеона об изоляции России и одновременном ударе на нее с трех сторон силами пяти держав был сорван. Русская дипломатия перед самым нашествием сумела обезвредить двух из пяти предполагавшихся противников. Фланги свои Россия успела обезопасить.

 Готовясь к войне, царизм, естественно, крепил обо­рону страны — на случай, если Наполеон нападет, первым. Строились укрепленные линии по Двине и Днепру, превращались в крепости Рига, Динабург (ныне Даугавпилс), Дрисса (Верхнедвинск), Бобруйск, Мозырь, Борисов, Киев, Житомир, но оборонительные работы продвигались медленно и к началу войны не были завершены.

 В то же время царизм готовился и к наступательной войне, надеясь «сразить чудовище5», как выражался Александр I, имея в виду Наполеона превентивным ударом.

Тогда к осени 1811 г. Россия договорилась о совместном выступлении с Пруссией — так, чтобы русские войска «старались бы дойти до Вислы раньше, чем неприятель утвердится на ней 6». Вероломство Пруссии, в последний момент отказавшейся поддержать Россию, помешало царизму выступить первым — Наполеон опередил его.

Начало войны

 Весь день, 23 июня, французские войска подтягивались к Неману в районе Ковно. Главный военный инженер Наполеона генерал Ж.-Б. Эбле за день навел через Неман три новых моста в дополнение к ста­рому. В ночь на 24 июня Наполеон приказал начать переправу.

 Четыре ночи и четыре дня, с 24 по 27 июня, четырьмя бесконечными потоками по четырем мостам шли че­рез Неман чуть выше Ковно с польской на русскую землю войска 1-го корпуса маршала Л.-Н. Даву, 2-го — маршала Н.-Ш. Удино, 3-го - маршала М. Нея, 1-го и 2-го кавалерийских корпусов

(генералы  Э.-М. Нансути. и Л.-П. Монбрен) под общим командованием маршала И. Мюрата. Замыкали это грозное шествие пол­ки Старой и Молодой гвардии вo главе с маршалами Ф.-Ж.- Лефевром, Ж.-Б. Бесаером, Э.-А. Мортье. Наполеон мог быть доволен. Его армия шла на войну, как на парад.

Пока Наполеон переправлялся у Ковно, его 10-й  корпус под командованием маршала  Ж.-Э. Макдональда перешел Неман  в районе Тильзита. 30 июня вторглись  на русский берег Немана у Гродно 5-й корпус генерала кн. Ю. Понятовского, 7-й корпус генерала Ж.-Л. Ренье, 8-й  корпус генерала Д. Вандама и 4-й кавалерийский  корпус генерала М.-В. Латур-Мобура, а  у Пилон — 4-й корпус вице-короля Италии генерала Е. Богарне, 6-й корпус генерала Л.-Г. Сен-Сира и 3-й кавалерийский корпус генерала Э. Груши.

 К моменту вторжения наполеоновская армия насчитывала 647158 человек и 1372 орудия. С такой тьмой врагов Русь не сталкивалась и во време­на монголо-татарского нашествия.

Александр уже  давно понял, что его война с Наполеоном неизбежна и если он не нападет на Наполеона, то Наполеон нападет на него. Царю были заранее известны и время, и место наполеоновского вторжения, и силы его. То, что сообщил ему гонец из Ковно на балу у Беннигсена, грозило многими опасностями, но не заключало в себе ничего неожиданного.

 В 10 часов вечера 25 июня Александр вызвал к себе министра полиции А. Д. Балашова и приказал ему готовиться ехать с письмом к Наполеону. Балашов выехал во 2-м часу ночи. С рассветом 26-го он был уже на французских аванпостах. К Наполеону он был препровожден только 30 июня, уже в Вильно. Письмо Александра к Наполеону, которое доставил Балашов, весьма учтивое по форме («Государь, брат мой, вчера я узнал, что, не­смотря на добросовестность, с которой я выполнял мои обязательства но отношению к Вашему величеству. Ваши войска перешли границы России7».), содержало следующее предложение: «Если вы согласны вывести свои войска с русской территории, я буду считать, что все происшедшее не имело места, и достижение договоренности между нами будет еще возможно8». Сам царь не верил в то, что Наполеон, уже перебросивший в Россию полмиллиона солдат, теперь вернёт их обратно ради достижения договоренности. Но для Александра было важно в столь критический для не­го момент продемонстрировать перед Европой кротость и миролюбие, «Хотя, между нами сказать, я и не ожи­даю от сей посылки прекращения войны, — признался он Балашову, но пусть же будет известно Европе и послужит новым доказательством, что начинаем ее не мы9».

 Наполеон в письме к Александру I, которое он отправил 5 июля с Балашовым, снисходительно поучал царя, ущемляя его монаршую гордость: «Если бы Вы не переменились с 1810 г., если бы Вы, пожелав внести изменения в Тильзитский договор, вступили бы в прямые, откровенные переговоры, Вам принадлежало бы одно из самых прекрасных царствований в России…  Вы испортили все свое будущее10». И менторский тон этого послания, и в особенности тот апломб, с которым Наполеон, вторгшийся на русскую землю, заранее перечеркивал все будущее Александра I, болезненно ранили самолюбие царя. С той минуты, когда царь прочел это письмо, он стал считать Наполеона своим личным врагом. «Наполеон или я, он или я, но вместе мы существовать не можем!11» — вырвалось у него в разговоре с флигель-адъютантом А. Ф. Мишо. В условиях войны, которая должна была решить судьбу России, личное чувство царя оказалось полезным для страны, поскольку оно соединяло волю и власть монарха с патриотическим настроением и мощью всей нации.

От Немана до Смоленска

Итак, тремя группами корпусов “Великая армия” Наполеона устремилась от Немана на восток. Основную группу — дорогой на Вильно против армии М. Б. Барклая де Толли — вел сам Наполеон.

 28 июня он мог уже подвести итоги. За 3 дня он продвинулся на 100 км, занял огромную (и в глубину, и по фронту) территорию. Его гвардейцы хвастались, что 15 августа (день рождения императора) они отпразднуют в Петербурге. Император, однако, досадовал на то, что свою главную задачу — разбить Барклая и Багратиона в приграничных сражениях — он не решил. Багратион уходил из-под удара войск Жерома Бонапарта, а Барк­лай уклонился от сражения с самим Наполеоном.

 Впрочем,  даже теряя надежду, Наполеон  не терял головы. Он выработал  новый план с хорошими видами  на раз­гром армий Барклая  и Багратиона порознь. Против  Барклая, который отступал через  Свенцяны к Дриссе, Наполеон 29 июня  послал кавалерийские корпуса  Э..-М. Нансути и Л.-П. Монбрена под общим командованием И. Мюрата, пехотные корпуса Н.-Ш. Удино и М. Нея и две дивизии из корпуса Л.-Н. Даву. Эти войска должны были настигнуть армию Барклая и сковать ее действия своей активностью, пока не подоспеют и не решат исход операции главные силы Наполеона. В то же время Даву с тремя пехотными дивизиями и кавалерийским корпусом Э. Груши получил приказ идти на Минск, преграждая Багратиону с севера путь к соединению с Барклаем, а Жером Бонапарт с корпусами Ю. Понятовского, Ж.-Л. Ренье и Д. Вандама должен был ударить на Багратиона с юга и взять таким образом его армию в клещи.

1-я русская  армия 11 июля сосредоточилась  в Дрисском лагере. Она сохраняла  высокую боеспособность, но в  руководстве ею обозначились  неурядицы. Александр I, приехав в армию, не объявил, что он остаётся главнокомандующим. Однако война началась так, что царь усомнился, надо ли ему и сможет ли он предводительствовать. Поэтому он повел себя двойственно: выставлял как главнокомандующего Барклая, доверив ему делать все распоряжения от своего имени, но в случаях, не терпящих отлагательства, распоряжался сам. Хуже того, многочисленные советники царя, завсегдатаи его главной квартиры, тоже вмешивались в дела командования.

14 июля 1-я  армия оставила Дриссу — и  очень своевременно. Наполеон приготовился  было зайти к ней под левый  фланг со стороны Полоцка и  заставить ее сражаться с перевернутым  фронтом, но не успел осуществить  этот маневр.

В Дриссе при  участии Барклая был фактически решен и наболевший вопрос о том, как выпроводить из армии (разумеется, деликатно и верноподданно) Александра I. Царь всем мешал (Барклаю в особенности), все и вся путал, но мог ли кто сказать ему об этом прямо? Государственный секретарь А. С. Шишков сговорился с А. А. Аракчеевым и А. Д. Балашовым и сочинил от имени всех троих письмо на имя царя, смысл которого сводился к тому, что царь «будет более полезен отечеству как правитель в столице, нежели как воена­чальник в походе12». После этого письмо было подписано и 13 июля вручено царю. Александр I, поколебавшись, в ночь с 18 на 19 июля уже на пути из Дриссы, в Полоцке, царь уехал в Москву, а Барклай повел 1-ю армию к Витебску на соединение с Багратионом.

Тем временем Багратион оказался в критическом  положении. 7 июля он получил приказ царя: идти через Минск к Витебску. Но уже 8 июля маршал Даву взял Минск и отрезал Багратиону путь на север. С юга наперерез Багратиону шел Жером Бонапарт, который должен был замкнуть кольцо окружения вокруг 2-й армии у г. Несвижа. Корпус Даву (без двух дивизий, выделенных против  Барклая) насчитывал 40 тыс. человек, у Жерома в трех корпусах его группы было 70 тыс. Багратион же имел не более 49 тыс. человек. Ему грозила верная гибель.

Однако Жером, хотя он имел преимущество перед Багратионом  на пути к Несвижу в два перехода, опоздал сомкнуть вокруг русской  армии французские клещи. Багратион  ушел.

И всё- таки положение 2-й армии все еще оставалось опасным. Она шла через Несвиж и Бобруйск к Могилеву истинно суворовскими маршами, делая по 45, 50 и даже 70 км в сутки. Но ни Наполеон, ни Даву, который теперь руководил действиями всех войск, отряженных против Багратиона, не теряли надежды окружить и уничтожить 2-ю армию. С тыла ее настойчиво преследовал 4-й кавалерийский корпус Латур-Мобура. Отдельные его части дважды (9—10 июля под Миром и 14 июля у Романова) настигали арьергард Багратиона, но оба раза были отбиты.

Главная же опасность для 2-й армии исходила с левого фланга, от Даву. “Железный маршал” расчетливо перекрывал с севера все пути к соединению Багратиона с Барклаем. Как ни спешил Багратион прорваться к Могилеву, Даву опередил его и 20 июля занял город.

Багратион, узнав от своих казаков-разведчиков, что в Могилеве находится не весь корпус Даву, а только какая-то часть  его, решил идти на прорыв. Утром 23 июля начал атаку 7-й корпус Н. Н. Раевского. Даву занял позицию в 11 км южнее Могилева, у д. Салтановка. Он имел пока 20 тыс. штыков и са­бель и 60 орудий против 16,5 тыс. бойцов и 108 орудий у Раевского. Но его разведка донесла ему, что на Могилев идет вся армия Багратиона численностью 50 тыс. человек, и Даву уже подтягивал к себе все свои силы.

Даву отбил  все атаки Раевского и продолжал подтягивать к себе войска своего корпуса. К концу дня 23 июля Багратион, видя, что пробиться к Могилеву нельзя, приказал Раевскому отвести 7-й корпус к д. Дашковка и оставаться там до тех пор, пока другие корпуса 2-й армии не перейдут Днепр у Нового Быхова курсом на Смоленск. Весь следующий день, 24 июля, корпус Раевского оставался у Дашковки, как бы готовясь возобновить сражение. Даву со своей стороны в ожидании атак теперь уже всей армии Багратиона готовился к их отражению. А между тем основные силы 2-й армии и обоз перешли Днепр и двинулись к Смоленску. 25 июля следом за ними ушел и корпус Раевского.

После отъезда  царя Барклай де Толли “остался единоличным распорядителем судеб 1-й армии13” — самой крупной и сильной из всех русских армий, которая защищала пути к обеим столицам России и против которой вел свои главные силы Наполеон. Более того, как военный министр Барклай был вправе от своего имени или даже от имени царя давать указания командующим другими армиями. Все это ставило Барклая де Толли в исключительное положение как главного деятеля Отечественной войны, от которого больше, чем от кого-либо, зависели судьбы воинства, народа и государства Российского.

 Тем не менее с каждым днем вынужденного, прямо-таки спасительного и превосходно организованного отступления росло недовольство против Барклая де Толли в собственной его армии, а также в армии Баг­ратиона и по всей стране. Первоисточником его был неблагоприятный для России, уязвлявший национальную гордость ход войны. «Русские не должны бежать14» , — внушал Багратион в июльские дни А. А. Аракчееву. Начальник штаба 1-й армии А. П. Ермолов, как и Багратион, считал, что надо пере­ходить в наступление, а Барклая, поскольку он этого не хочет, сменить, — считал так и писал об этом не единожды царю.

В такой обстановке Барклай де Толли отводил 1-ю армию  от Полоцка к Витебску. Он понимал, что, если будет отступать к Москве, Наполеон пойдет за ним, а не на Петербург. Но на всякий случай Барклай 17 июля выделил из своей армии целый корпус (1-й, под командованием генераллейтенанта гр. П. X. Витгенштей­на) для защиты Петербургского направления. Вероятно, Барклай при этом учитывал, что царский двор, вся царская фамилия и сам царь были тогда в страхе за судьбу Питербурга.

Барклай и  Багратион, их генералы, офицеры, солдаты жили в те дни другими заботами. 23 июля 1-я армия, преодолев за трое суток более 118 км., подошла к Витебску. Здесь Барклай решил подождать Багратиона, который спешил на соединение с ним через Могилев. Но ни Даву Багратиону, ни Наполеон Барклаю не давали оторваться от преследования. 24 июля конница Мюрата уже появилась у м. Бешенковичи (в 35 км от Витебска), а за ней из м. Глубокое шла гвардия Наполеона. Чтобы задержать французов, пока не подойдет 2-я армия, Барклай де Толли в ночь с 24 на 25 июля выдвинул к Бешенковичам 4-й пехотный корпус А. И. Остермана-Толстого, который принял бой с 1-м кавалерийским корпусом генерала Э.-М. Нансути у м. Островно (В 20 км от Витебска).

Русские потеряли под Островно только “нижних чинов” 3764, но задержали французов на двое суток. Потери французов едва ли были меньшими, они потеряли здесь 3704 человека.

Тем временем Барклай де Толли изучал обстановку. Он знал, что к вечеру 26 июля у  Витебска действительно появился во главе Старой гвардии сам Наполеон. Но Барклай учитывал и другое: Наполеон еще не собрал все свои силы, его корпуса подходили к нему по частям, а корпус Даву — лучший, сильнейший из всех — был рассредоточен далеко к югу. В то же время буквально с часу на час ожидалась весть о прорыве Багратиона через Могилев к Витебску.

Барклай все  взвесил и в конце дня 26-го написал царю: “Я взял позицию и решился дать Наполеону генеральное сражение15”. Ночь прошла в приготовлениях к битве, а к утру 27 июля в лагерь Барклая примчался адъютант Багратиона кн. Н. С. Ментиков (потомок знаменитого петровского “Алексашки”): Багратион извещал, что ему не удалось пробиться через Могилев и что он узнал о движении войск Даву к Смоленску.

Теперь обстановка резко изменилась. Барклай уже  не мог рассчитывать под Витебском  на Багратиона. Между тем к Наполеону  подходили все новые и новые  силы. Опять возникла угроза разъединения русских армий и окружения  одной из них. Надо было отвести эту  угрозу и успеть к Смоленску раньше Даву. “Поэтому, — пишет Барклай царю 27 июля, — я принужден был против собственной воли сего числа оставить Ви­тебск16”.

Наполеон, едва подступив к Витебску, сразу понял (по тому, как упорно сопротивлялись русские в арьергардных боях под Островно и как в самом Витебске и вокруг него сосредоточивалась вся 1-я армия), что Барклай решился на генеральное сражение. Чтобы не спугнуть Барклая, Наполеон не стал беспокоить его 27-го, дав ему возможность собраться с силами, но подтянув при этом и свои силы. Огни в русском лагере горели до поздней ночи. Глядя на них, Наполеон проследил затем, как расположилась на ночь “Великая армия”, и, прощаясь с Мюратом, сказал, что завтра в 5 часов утра он начнет генеральное сражение.

Перед рассветом  ординарец Мюрата разбудил На­полеона: Барклай ушел! Оставив на месте  биваков огромные костры, которые  до утра вводили французов в заблуждение, Барклай ночью тихо тремя колоннами  увел свою армию к Смоленску.

Наполеон  был не просто разочарован. Впервые сначала войны он усомнился в том, что сможет выиграть ее, не заходя в глубь России. Конечно, он понимал, что по всем правилам войны, которые он сам устанавливал, нужно без промедления идти в погоню за Барк­лаем, настигнуть его, не дать ему соединиться с Багратионом и разбить, пока Даву преследует Багратиона. Но “Великая армия” была уже настолько утомлена форсированными маршами, что Наполеон решил дать ей несколько дней для отдыха.

Здесь, в  Витебске, Наполеон подвел итоги первого  месяца войны и задумался: не пора ли ему остановиться? За этот месяц он столкнулся с такими трудностями, каких не встречал нигде — ни в Египте, ни в Испании, а иные не мог и предвидеть, как ни готовился он к нашествию. С первого дня войны “Великая армия”, пре­следуя русских, вынуждена была делать непривычно большие переходы. Даже ее ветераны, исходившие всю Европу, “с удивлением смотрели на страну, которой нет конца и где все так похоже одно на другое...17” Тяготы бесконечных переходов усугубляла сквер­на русских дорог, хуже которых французы еще не видели.

Все это утомляло и русских солдат, но они были все-таки привычнее к таким переходам, дорогам, зною и, в массе своей, выносливее, а главное, они шли по род­ной  земле, были у себя дома. Самая страшная беда для французов заключалась  в том, что они каждодневно  ощущали вокруг себя враждебную среду. Правда, по­всеместное народное сопротивление  они стали встре­чать главным  образом после Смоленска, когда  вступи­ли в исконно русские  земли. Но уже и до Витебска им приходилось  страдать из-за того, что русские  войска уничтожали за собой, если не успевали вывезти, мест­ные запасы продовольствия. Население же — русские, украинские, белорусские, литовские крестьяне  и горо­жане — сопротивлялось захватчикам. С приближе­нием французов  массы людей оставляли родные места, уводя за собой все живое.

Богатейшие  склады, которые Наполеон приготовил к началу войны, не успевали за “Великой армией” в ее небывало больших  переходах по невиданно плохим дорогам. Но ведь Наполеон и рассчитывал не столько на подвоз собственных, сколько  на реквизицию мест­ных ресурсов, следуя своему правилу: “Война должна кормить  войну18”. Пример Испании показывал, что на чужой земле добиться этого  нелегко, но все же легче, чем возить за собой все свое. В России с  ее пространствами и бездо­рожьем такая  система представлялась тем более  необ­ходимой. Однако правило русского командования, а вскоре (от Смоленска) и всего народа России — “Не  доставайся злодею!19” — подрывало  ее под корень.

Все, о чем  здесь сказано, приводило к росту  болез­ней, которые косили ряды “Великой армии” сильнее, чем все виды неприятельского  оружия. Историки под­считали, что от Немана до Витебска Наполеон потерял  больше 150 тыс. человек. Как бы то ни было, боеспособность “Великой армии” с каждым новым переходом в глубь страны, снижалась. В Витебске Наполеон недосчитался уже половины лошадей, с ко­торыми он начал войну.

Страдая от голода и жажды, досадуя на непокор­ность  местного населения, солдаты “Великой армии” (надо признать, главным образом  не французских час­тей, в первую очередь немецких: вестфальских, бавар­ских и пр.) чинили грабежи и насилия, мародерство­вали. Наполеон сразу понял, сколь губительно отражает­ся на моральном духе войск мародерство, и пытался искоренить его суровыми мерами. Уже 3 июля в Вильно он приказал судить военным судом всех уличенных  в мародерстве, и казнить их в 24 часа.

Достигнув Витебска, Наполеон еще мог быть спо­койным за свой тыл, хотя и полагал, что все  сфабрико­ванные им на местах (в  Литве, Латвии, Белоруссии) правительства  могли бы дать ему больше людей, хлеба  и денег.

Итак, в Витебске Наполеон подвел неутешительные для  себя итоги первых пяти недель войны: разгромить Барклая де Толли и  Багратиона ему не удалось, поло­жение на флангах и в тылу “Великой армии” оставля­ло желать лучшего, а  снабжение войск повсюду было хуже всяких ожиданий, и как следствие  боеспособность их падала. Мало того, именно в Витебске Наполеон узнал о ратификации  мирного договора между Турцией  и Россией и получил копию  с договора о союзе России и  Швеции. Он понял, что теперь Россия высвободила для борьбы с ним  еще две армии — Дунайскую  и Фин­ляндскую. Все это так  озаботило Наполеона, что он впервые  после битвы при Кастильоне (1796 г.) созвал военный совет.

Вечером 28 июля Наполеон пригласил к себе трех самых  титулованных и близких соратников: неаполитан­ского короля И. Мюрата (своего зятя), вице-короля Италии Е. Богарне (своего пасынка) и начальника Главного штаба Л.-А. Бертье. Он поделился с ними тре­вогой по поводу того, что русские, видимо, унаследова­ли от скифов, которые когда-то здесь жили, не только территорию, но и военную тактику — заманивание вра­га в глубь бескрайних и пустынных земель, и объявил о своем намерении остановиться в Витебске, закре­питься здесь и ждать, когда Александр I запросит мира. “Кампания 1812 г. окончена!20” — провозгласил импера­тор.

Соратники не возражали. Но сам Наполеон с каж­дым  днем пребывания в Витебске все больше задумы­вался над принятым решением и все меньше удовлет­ворялся  им. Он понимал, как опасно затягивать войну в России, имея в тылу непокоренную, борющуюся Ис­панию. Между тем, если Барклай и Багратион соеди­нятся  у Смоленска, уже в пределах исконной, “святой Руси21”, они могут и  должны, наконец, по логике событий  дать ему сражение! Оно бы и кончило  войну.