Язык в науке

Проблема языка в науке.

Наука есть деятельность человека по выявлению проблем незнания (производства знания), а соответственно контроля, прогнозирования, управления явлениями, процессами, событиями. Следует  отличать научную деятельность от научного знания. Научной деятельностью занимаются исследователи, а воспроизводством и систематизацией знания занимаются учёные путём образования (обучения). Подмена этих понятий есть проблема управления наукой. Задачи науки и  образования различаются в производстве знания и производстве (воспроизводстве) образованных специалистов — учёных. Многие учёные-исследователи формируют  школы, направления научно-практического  характера.

Научная проблема — это осознание, формулирование концепции о незнании. Если проблема обозначена и сформулирована в виде идеи, концепции, то это значит, что  можно приступать к постановке задачи по её решению. При введении в культуру русского языка понятие «проблема» претерпело трансформацию. В западной культуре проблема — задача требующая решения. В русской культуре проблема — стратегический этап решения задачи, на идейно-концептуальном уровне, когда неявно множество условий, перечень которых может быть формализован и учтён в постановке задачи (перечень условий, параметров, краевые условия (предел значений) которых включены в условия задачи).

Чем сложнее  объект рассмотрения (чем сложнее  выбранная тема), тем больше неоднозначных, неопределённых вопросов (проблем) оно  будет вмещать, и тем сложнее  для формулирования задачи и для  поиска решений будут проблемы, то есть проблематика научного произведения должна вмещать классификацию и  расстановку приоритетов в направлении.

Проблема  и проблематика не есть научное знание, но при формулировании дефиниций, тезауруса, идей, концепций выполняется основополагающая методология науки: описание, персонификация (поименование), классификация проблем, задач, направлений, объектов, что является постановочной частью (целеуказанием) для стратегии поисковых работ и практической проверке гипотез, концепций, идей.

Язык науки

Что такое язык вообще и из чего он складывается?

Давайте вначале  определим объект, который мы пытаемся описать, и который определен в заголовке как язык науки. Это первое и основное правило любого научного исследования, любой научной методологии.

Мы будем  рассматривать язык как систему  знаков (слов), имея в виду, что любой  язык состоит из слов, которые можно  услышать или прочитать, и в результате можно получить какую-то информацию, узнать что-то новое для себя. Ниже мы будем говорить о словах, называя  их по-разному, но всегда имея в виду именно слова, обладающие значением. Слова  в нашем понимании являются основными  единицами, из которых состоит язык, потому что ими зашифровывается  нечто, о чем люди хотят сказать. Это нечто находится за пределами  речи; в речи оно выступает в  виде знаков, которые подменяют обозначаемые ими предметы и явления. Люди стараются  использовать слова-знаки таким  образом, чтобы стало ясно, о чем  идет речь и то, как оно понимается говорящим. Поэтому речь должна быть ясной и понятной, а объяснения – четкими и последовательными.

В языке, кроме  слов, могут быть и другие знаки, например, буквы и знаки препинания на письме или звуки в устной речи (они фиксируются фонетическими  значками в различных системах транскрипции). Но именно слова выступают как основные знаки языка, потому что они привносят в язык внеязыковые значения (то, о чем говорят). Язык служит нам орудием для передачи мыслей о чем-то, а это что-то выражается в словах (хотя и не только в словах – смотрите ниже). И еще очень важно усвоить, что язык представляет собой систему знаков. Это значит, что в речи слова появляются в определенном порядке, а не хаотично. Только следуя правилам логики и грамматическим правилам можно построить какую-либо фразу, даже самую простую. Пренебрегая логикой и грамматикой, используя слова неточно и беспорядочно, невозможно выразить ни одной мысли. Поэтому каждое слово в языке получает свою клеточку, а каждая языковая клетка используется в соответствии с правилами, предусматривающими корректное с ней обращение. Язык – огромная знаковая система, самая большая из всех известных нам знаковых систем: в любом естественном языке насчитываются сотни тысяч слов. Изучению правил использования многочисленных категорий слов мы посвящаем многие годы, совершенствуя их практически всю свою жизнь.

Выше были использованы два понятия: язык и  речь. Каково их соотношение? Речь –  это язык в действии, она всегда индивидуальна и выражается в  конкретных воплощениях, актах речи. Человек может выражать свои мысли  вслух, тогда получается устная речь. Он может записать свои мысли, и в  результате появляется речь письменная. Наконец, он может просто думать с  помощью слов, что реализуется  во внутренней речи.  Язык – объективированная, собранная из множества речевых  актов система слов и их сочетаний, та самая система знаков, с которой  мы начали свои объяснения. Речь принадлежит  каждому из нас; язык – всему человечеству, вернее, той его части, которая  говорит на данном языке. Язык составляет цельный лингвистический корпус, который постоянно пополняется, изменяется и совершенствуется. Только в таком виде он и может изучаться  специалистами языковедами. И не только языковедами, но также каждым грамотным человеком.

Лишь в  таком виде – в виде законченной  и более или менее упорядоченной  системы язык предстает как цельная  конструкция, в которой мы различаем  разные слои и уровни, в которой  слова разбиваются по однородным группам с некоторыми родственными признаками. Их можно изучать в  разных проявлениях: в речи (с фонетической точки зрения), в иерархических  построениях (грамматика), в процессе развития (этимология – происхождение  и изменения отдельных слов) и  т.д. И только в таком виде язык предстает как набор так называемых регистров – регистр обыденной  речи, язык официально-бюрократический, язык отдельных социальных групп (например, профессиональных) и интересующий нас  в данном случае язык науки.

Язык науки и его  отличие  от других языков

Стало быть, язык науки соседствует рядом с  другими регистрами в общем корпусе  языка. В отличие от языка науки  существует, как было упомянуто, обыденный  язык. Обыденный язык используется для выражения ежедневных событий, не связанных с необходимостью обращаться к профессиональной лексике и  к особо точному способу выражения  своих мыслей. Мы постоянно вступаем в коммуникацию с другими людьми, но не всегда для этого нужен язык науки. Даже в серьезной беседе, не связанной с научной тематикой, мы не обращаемся ни к языку науки, ни даже к профессиональной терминологии. Каждый языковой жанр требует своих  собственных подходов и решений: дома и с друзьями мы говорим совсем иначе, чем на работе с коллегами, чем в университете, когда обсуждаем научные проблемы и т.д. В каждом случае мы употребляем иную лексику, по-другому строим фразы, обращаемся к иной аргументации.

Какое же во всем этом место языка науки? Любой  языковой регистр требует к себе специального отношения. Поскольку  в том или ином разделе науки  речь идет о специфических  объектах и явлениях, а главное, об особом, свойственном только данной науке подходе  к ним, то и говорить об этом приходится особенным образом. Используются специфические  понятия и концепты и особым образом  исследуются связи между ними. Именно в этом и заключается смысл  языка той или иной научной  области. Без такого подхода невозможно оформить ни одну  науку в виде самостоятельной отрасли знания. Если такого рода языковой аспект науки  не будет создан, то наука не оформится  как отдельная область исследований. Поэтому в истории любой науки  всегда проводились работы по формированию своей особой терминологии и по выражению  ее в виде особых слов и символов. В конце концов, оформляется словарь  данной отрасли знания  и способы  его выражения. Это позволяет  ученым понимать друг друга, писать и  высказываться на одном и том  же уровне. Большинство учебных курсов, читаемых в университетах и в  других высших учебных заведениях начинается с того, что лектор объясняет слушателям терминологию своей науки, разъясняет ее основные и ведущие термины. Только после этого он приступает к объяснениям  по существу дела.

Кроме того, что  язык науки (данной науки) образует общее  понятийное поле для тех, кто ею занимается, у него есть и другая очень важная функция – он организует ту ведущую  конструкцию, к которой «приклеиваются», или, через которую «просеиваются» все вновь возникающие в ходе исследований понятия и концепты. Она, эта схема, служит как бы фильтром, который отсеивает вещи, данной науке  не принадлежащие, и приспосабливает  новые факты и открытия к уже  имеющемуся в данной науке корпусу  знаний. Понятийная сетка, преобладающая  в каждой научной дисциплине, образует ячейки, которые либо принимают в  себя вновь обнаруженные факты, либо отторгают их. В последнем случае эти факты признаются ненаучными или же они передаются иным областям знания, которые в свою очередь  их фильтруют, пользуясь своим понятийным аппаратом, выраженным собственным  научным языком

Наконец, у  языка той или иной науки имеется  еще одна, может быть, главная  функция. Научные понятия и концепты вначале всегда оформляются в  виде слов, но не всегда остаются словами. В наиболее продвинутых науках они  получают особое символическое выражение. Так, в математике числа, которые  всегда вначале назывались словами, постепенно оформились в виде цифр. Казалось бы, это одно и то же (и  слово четыре, и цифра 4 выражают одно и то же число натурального ряда), на самом деле, математика не стала бы сама собой, если бы числа  в ней выражались только словами, ибо словами невозможно манипулировать так, как мы это делаем с цифрами. Два и два можно сложить  или умножить без цифр; это очень  простая задача. Но попробуйте перемножить, не пользуясь цифрами, шестнадцать  на семнадцать; немногие из вас справятся  с такой задачей в уме, в  то время как с помощью цифр мы легко это делаем.

И не только в  виде цифр оформляются понятия и  концепты той или иной науки. Они  могут принять вид иных символов. Возьмем в качестве примера химию. В истории химии большое, можно  сказать, решающее место занимал  поиск символов для обозначения  химических элементов, основных кирпичиков химических сооружений. Прорывами в  этом плане явились работы Джона  Дальтона, Йенса Якоба Берцелиуса, Александра Бутлерова и немецкого химика Кекуле. Последний, например, придумал циклическое изображение молекулы бензола. Она располагается по кругу в виде шести атомов углерода и шести атомов водорода, соединенных двойными либо одинарными связями. Количество связок и их место имеют решающее значение, поскольку они показывают, в каком месте атом в бензоле может быть замещен иными химическими веществами той же валентности. Так химики получили наглядную картину возможных структурных замещений в молекулах бензола и начали работать в этом направлении, планируя все новые и новые химические соединения. Таким же образом возникла, например, химия полимерных соединений. 

Переходя  от слов к другим символам, ученые могут  не просто регистрировать полученные в исследованиях результаты, но, оформляя их в виде структур, они  могут идти от полученных структур к новым гипотетически возможным  построениям. Так что язык науки  служит не только для обозначения; он инициирует развитие исследований в  той или иной области знаний и  ведет к получению новых результатов.

Для всего  изложенного требуется особый языковой инструментарий, к характеристике которого мы сейчас и перейдем.

Слова в языках науки

Как мы уже  говорили, язык науки должен быть максимально  точным, и он должен избегать многозначности и неопределенности. Для этого  требуются слова особого рода. Автор настоящего текста полагает, что знаки вообще (и слова в  частности) отличаются друг от друга  по тому, как далеко они отдалены от обозначаемых ими объектов. Есть знаки, которые очень близки к своим обозначаемым, а есть знаки, которые отдалены от них на очень большое расстояние. Конечно, расстояние мыслится здесь не в прямом смысле как некая дистанция, а как «мера умственного приближения к тому, что обозначается в знаке», то есть как степень абстрагирования знака по сравнению с тем, что он обозначает. Я забыл сказать, что самый знак определяется как некая физически воспринимаемая субстанция (буква, звук, фигура, слово и пр.), которая, по мнению человека его воспринимающего, подменяет и репрезентирует (представляет) что-то другое, а не только самого себя. Кроме того, знак не только обозначает что-то из внесистемной реальности, он еще и привязывает это что-то к нашему пониманию данного феномена. Без такой привязки знак функционировать не может. Так что знак «работает» только в тройственной схеме: отображаемое ↔ его знак ↔ наше умственное представление об изображаемом и о знаке.

Знак может  быть очень близок к своему референту (изображаемому). Например, наступление  темноты в конце дня может  стать знаком того, что приближается вечер, и светлая часть дня  заканчивается. Темнота может быть воспринята просто как таковая и  не выступит как знак в мозгу человека, ее наблюдающего. Это происходит, когда  наступление вечера не имеет для  человека особого значения. Но она  же может сигнализировать ему, что  наступает вечер и что надо заканчивать работу и идти домой. В этом последнем случае она становится знаком, на который человек соответствующим  образом реагирует. Знак этот чрезвычайно  близок к  обозначаемому, и в большинстве случаев он трактуется однозначно. Хотя в любом случае надо знать, что вечер наступает на исходе дня и сопровождается темнотой.

При других обстоятельствах  для определения времени человек  может взглянуть на часы и дождаться, пока они не покажут, скажем, семи часов  пополудни. Тогда он сложит свои инструменты, завершит дневной труд и отправится домой. В этом  примере знаком для совершения действий является обозначение  времени на часах. Необходимой предпосылкой для осознания данного знака является понимание человеком часового отсчета времени и умение разбираться в сетке обозначений, используемых в часах. Мои маленькие внуки еще не умеют читать время по часам, поэтому для них приближение часовой стрелки к цифре 7 не говорит ни о чем.

Результатом обоих приведенных выше знаков будут  одни и те же действия человека, но сами знаки будут значительно отличаться друг от друга. Время по солнцу и  другим естественным признакам распознавалось человеком в глубокой древности, а часы были изобретены сравнительно недавно. Обратите внимание, что определение  времени по часам дает значительно  более точный результат, нежели ориентировка по наступающей темноте. Очевидно, что  знак на часах отстоит от изображаемого  феномена (отсчет времени) значительно  дальше, чем наступление темноты. Вот эту разницу между знаками  по степени их отдаленности от обозначаемого  я и называю степенью абстрактности  знака или квантом его абстрактности. Причем, чем выше квант абстрактности, тем точнее знак воспринимается. Но исторически люди и в филогенезе (видовой истории людей), и в  онтогенезе (индивидуальной истории  каждого из нас) шли от менее абстрактных (то есть, более близких к своим  референтам) знаков к все более и более абстрактным. Что вполне понятно, поскольку понять первый знак из нашего примера значительно легче, чем осознать время по часовым механизмам.

То же самое  происходило и в человеческих языках. Слова в этих языках (мы называем эти языки естественными в  отличие от искусственных, например, языков программирования) тоже развивались  в сторону увеличения своего кванта абстрактности. Сначала большинство  слов в естественных языках имели  характер имен собственных. Это значит, что люди обозначали данным словом одиночный предмет. Имя предмета распространялось только на него и  не включало обозначений других предметов. Это происходило в глубокой древности, когда люди еще не рассуждали о  знаках и о языке, как о собрании знаков, а просто хотели назвать  какой-то предмет или явление, чтобы  потом можно было упомянуть о  нем даже в его отсутствие. В  этом случае определить значение слова  было очень легко: показывали на предмет  и называли его. Потом можно было говорить о данном предмете и без  показа, в мозгу слушателя возникал образ отсутствующего объекта.

Еще и сейчас во всех естественных языках существует огромное количество собственных имен. Они выделяются в отдельную языковую группу и оформляются по особым правилам. Так в русском языке они  начинаются с заглавной буквы, а  в иврите им не предшествует артикль  за исключением особо оговоренных  случаев. Не случайно они называются именами; это скорее имена, а не слова, которые в современных языках в большинстве случаев обобщают, включая в себя множество референтов. Так, если я говорю «Дайте мне стул», то я имею в виду любой из возможных  в данной ситуации стульев, а если я говорю «Завтра я поеду в  Тель-Авив», то предполагаю совершенно конкретное место.  

Очень известный  в начале прошлого столетия лингвист сэр Алан Гардинер писал: «Из двух терминов “имя” значительно старше “слова”. Невозможно представить себе какое-либо сообщество людей, каким бы примитивным оно ни было, у которого отсутствовало бы слово “имя”. Оно принадлежит дограмматическому мышлению; времени, когда люди не интересовались словами как языковыми единицами, а думали о них только как о средстве выразить что-то из внешнего мира (sic! – А.С.). Они никогда не задавались вопросом, что значит то или иное слово, а спрашивали, каким именем названа та или иная вещь. Казалось бы, по значению оба термина совпадают. Разница (и огромная к тому же) заключается в том, что направление мысли в одном случае диаметрально противоположно движению мысли в другом. Когда мы говорим о “слове”, наша мысль идет от звуковой формы к тому, что он может означать; когда мы говорим об “имени”, мы подразумеваем, что существует нечто, являющееся единственным оправданием и основанием для возникновения “имени”».[1]

Другой видный английский лингвист Джон Лайонз высказался еще более категорично: «Уже на заре истории размышлений о языке основной семантической функцией слов признавалась их назывная функция. Рассказ об Адаме, о назывании зверей… типичен для понимания сущности значения слов древними; это же повторяется во многих других священных текстах, дающих мифологическое объяснение происхождению языка. Процесс изучения языка детьми святой Августин в своей Исповеди проецирует на ту же ситуацию: взрослые указывают на предметы из ближайшего окружения и одновременно называют их, что вполне объясняет ребенку значение слов. Таким образом, ребенок овладевает ассоциацией между вещью и словом, а впоследствии и сам может повторить слова, называя соответствующие предметы».[2]

Действительно, дети не задаются вопросами о том, что означает слово, более того, они  считают слово принадлежностью  обозначаемого объекта, неотделимой  от него самого. Спрошенные, «Почему  Солнце так называется?», они обычно отвечают «Потому что оно Солнце». Данный феномен в лингвистике  даже получил специальное название – «вербальный реализм», и он учитывается в детской возрастной психологии. Если принять тезис о  том, что развитие человека в индивидуальном плане в определенных чертах воспроизводит  развитие человечества как вида, то наши предки таким же образом воспринимали и названия, даваемые ими тем или  иным предметам и явлениям онтологического  мира.

Очень скоро, однако, люди поняли, что невозможно дать название каждому предмету окружающего  нас мира, каждому качеству этого  предмета, каждому изменению, которое  с ним происходит, и каждой его  связи с другими предметами. Даже тех слов, которые уже имеются в языке, так много, что мы не можем их все усвоить; на протяжении нашей жизни мы постоянно пополняем свой словарный запас, но никогда не достигаем возможного максимума. Никто не знает, сколько всего слов в языке, скорее всего, их там многие сотни тысяч. Что было бы, если бы мы попытались назвать особым именем каждую деталь окружающего нас мира и каждую деталь наших размышлений о нем?

Очень убедительно  высказался по этому поводу Джон Локк, знаменитый английский философ: «Между тем, свыше человеческих сил построить  и удержать в памяти идеи всех отдельных  вещей, с которыми мы встречаемся: каждая птица и каждое животное, каждое дерево и растение, оказавшее воздействие  на наши чувства, не может найти места  в самом обширном уме. Если видят поразительную память в том, что некоторые полководцы могли назвать по имени каждого солдата в своем войске, то нам легко понять, почему люди не пытались дать имена каждой овце в своем стаде или каждой вороне, пролетающей над их головами, более того – назвать особым именем каждый лист растений или каждую песчинку на дороге».[3] 

Поэтому очень  скоро люди стали пользоваться словами, в которых обобщался целый  класс родственных предметов: слово  «птица» предполагает все виды птиц и огромное количество птиц в каждом виде; слово «шляпа» – огромное количество шляп и т. д. Такого рода слова стали называться понятиями. Между «именем собственным» и  «понятием» дистанция колоссального размера, и люди долго не могли понять, что же слова-понятия обозначают. Особенно трудно было объяснить, что обозначают прилагательные, такие как «красный», «большой», «красивый» и пр. То ли они обозначают идею «красности», то ли качества отдельных предметов. И где идея «красности» находится (внутри отдельных вещей или, по Платону, в заоблачных высотах), и как мы с ней знакомимся, и так далее, до бесконечности. Не будет преувеличением сказать, что с самых древних времен философы спорили по этим вопросам, что в средние века они часто являлись основными проблемами для богословских диспутов и что эти споры продолжаются еще и в наше время. 

Мы не будем  вдаваться в философское существо этих споров. С лингвистических позиций  мы можем сказать, что переход  к пользованию словами-понятиями  был революционным для развития языка и также для развития человеческого мышления, но он был  крайне необходим для того, чтобы  человеческий язык вообще мог состояться. В настоящее время большинство  слов в языке составляют именно понятия. Но с лингвистической точки зрения введение слов-понятий сопровождалось и сопровождается большими трудностями. В частности, стало очень трудно обобщить значение того или иного  понятия в кратком и исчерпывающемся  определении, например, в словарях. Определить имя собственное не составляет труда. Например, слово Иерусалим  мы определяем как «Столица государства  Израиль» или добавляем еще, где  он находится и несколько других дополнительных признаков. Понятие  «птица» мы должны определять совершенно иными  способами (кстати, в таком  определении мы частично переходим  на язык науки). Обычно в этих случаях  мы оперируем родовидовыми различиями между определяемым объектом и примыкающими к нему феноменами.

Вот как определяется слово «птица» в академическом  Словаре русского языка, самом авторитетном словаре в России на сегодняшний  день: «Птица, -ы, ж. Покрытое пухом и перьями животное из класса позвоночных с крыльями, двумя ногами и клювом».[4] В этом определении приведены самые обычные признаки объекта: покрыт перьями и пухом, имеет крылья, две ноги и клюв. Но наличествуют также и элементы научной классификации: животное из класса позвоночных. Уверен, что в обычном разговоре такие признаки приведены бы не были, мы бы скорее воспользовались словами пернатое летающее существо. Применять к птице определение животное, да еще относящееся к классу позвоночных, заставляет нас необходимость дать как можно более точное определение птицы, а это возможно только с помощью научных данных. Мы с вами еще не полностью окунулись в описание языка науки, но сказанное относится и к этому языковому слою, предваряя то, о чем нам придется говорить ниже. Хотелось бы еще раз подчеркнуть, что речь идет о точном определении понятия, а не о самом понятии, которое относится к иному слою лексики, куда входят и самые «низкие» слова, вовсе не требующие обращения к языку науки.

Сложность определения  понятий усугубляется тем, что одним  словом покрывается огромное множество  разнообразных, часто очень различающихся  значений. Возьмите хотя бы такое «простое»  слово как окно. Уверен, что вы прекрасно знаете значение этого  слова и умеете правильно его  употреблять. Вы сотни раз в жизни  использовали это слово, и мало заботились о его определении, так как  интуитивно, но достаточно уверенно им манипулировали. А вот для профессиональных лексикографов определение этого  слова дается с трудом, так как  оно обнимает множество самых  разных видов и разновидностей окон. И самых различных окон в домах, и окон в машинах, и окон-дверей, и «окно в Европу», и «окно» в расписании уроков, и много-много иных разновидностей употребления этого слова. Так как же его определять в словарях? Конечно, можно перечислить все более или менее известные его словоупотребления, но тогда из словаря вырастет энциклопедия, и им будет невозможно пользоваться. Всегда находится какой-то компромисс, но это не снимает неопределенности и размытости в значениях слов-понятий. Они по своей природе почти не определимы. Поэтому, когда потребовалось сформировать язык науки, принялись искать другие пути наполнения слов значением, значением точным и безусловным.

Уже на уровне понятий пришлось при формулировке их определении обратиться к более  строгим процедурам, чем простое  перечисление всех основных значений того или иного слова. Одну из таких  процедур мы упомянули выше.  Я имею в виду «видородовую лестницу» постепенного приближения к определению того или иного понятия, перехода от более общих к более узким понятиям, пока мы не приходим к той клеточке, в которой пребывает интересующий нас объект. По существу, это – логически обоснованная процедура ступенчатого сужения понятий до нужного нам уровня. Она была подробно обоснована еще в III веке н. э. неоплатоником Порфирием; и в честь него она получила в науке название дерева Порфирия. Дерево Порфирия весьма просто в исполнении; взгляните, как он выводил определение слова человек:

В приводимой выше схеме определяется понятие  ′человек′ (конечный результат), а  само определение зиждется на цепочке оппозиций, где в каждой следующей операции подвергаются анализу противопоставления, все более близкие по степени схожести. Каждая следующая ступень сравнения соотносится с предыдущей по принципу ‘род’ ↔ ‘вид’. Для понятия “животное” родом служит предыдущее понятие “живое существо”, а видами для него будут выводимые понятия. Определяемое понятие ‘человек’ включено в неявном выражении в любой предыдущий уровень, в котором также содержатся и другие родственные ему понятия. Их мы постепенно отбрасываем, добираясь до той степени конкретизации, которая необходима нам в данном  случае. Это обстоятельство я хочу особо подчеркнуть, потому что таким образом мы каждый раз меняем объем обрабатываемого понятийного поля. Мы можем говорить о людях как о ‘живых существах’, и в это понятие будет включен ‘человек’. Мы так постоянно и делаем в своих рассуждениях, но тогда поле, покрываемое избранным нами понятием, будет совсем иным; и когда мы в его пределах начнем говорить о собственно ‘человеке’, потребуется уточнение и переход на другой уровень конкретизации и кванта абстрактности знака. Поэтому рядом с родом должны стоять только непосредственно выводимые из него виды, и нельзя пропускать последовательные ступеньки лестницы.

Такой способ выведения определений для понятий  Порфирий связывал с философией Аристотеля, который весь мир призывал аттестовать  через выведенные им Категории, якобы  относящиеся ко всему на свете. Именно на этом  Порфирий построил логически  структурированную схему, которая, по его мнению, была пригодна для  всех случаев жизни, то есть для определения  любых понятий, могущих нам встретится. В этом сила данной логической процедуры, но в этом же и ее слабость. Она далеко не абсолютна для всех ситуаций при определении слов. Она применима для обработки почти всех слов-понятий, но в отношении языка науки и ее словарных единиц она оказывается недостаточной. Она нужна и там, но если для обыденных понятий она оказывается работающей достаточно эффективно, то для определения научных концептов ее предстоит дополнить другими процедурами, о которых пойдет речь ниже.

В том, что  данная процедура хорошо работает на уровне обыденного языка, можно убедиться, раскрыв достаточно полный толковый словарь любого языка. Большинство слов в нем будут определены в соответствии с деревом Порфирия, проиллюстрированной в приведенной выше схеме. Вот, для примера, несколько определений из академического Словаря русского языка, о котором мы уже упоминали в этой работе. Топор в нем определен как «Орудие, инструмент для рубки и тесания в виде насаженной на деревянную рукоять железной лопасти с острым лезвием с одной стороны и обухом с другой». Орудия, инструменты являются родовыми и исходными понятиями для определяемого предмета, а все остальные характеристики – его видовыми признаками. Форель – «Рыба семейства лососей, с красными и черными пятнышками, водящаяся в горных реках, в ручьях и озерах». Опять-таки, рыба выступает здесь как родовое понятие, а все видовые признаки подробно перечисляются отдельно.

Я подробно остановился  на дереве Порфирия, потому что оно  также является одним из активных инструментов для выделения следующей  группы слов, которые, собственно, и  составляют язык науки. В выделении  слов-понятий оно тоже работает, реализуя те процедуры, с помощью  которых мы отходим от простого и  безликого определения лексики  с помощью невнятных и примитивных  объяснений на бытовом уровне к вполне формализованным и научным методам. В обыденной жизни мы прибегаем  к самым различным способам объяснения значений слов, чаще всего к синонимам, иногда к антонимам (словам с противоположным  значениям), иногда к жестам и прочим способам определений. В научных  же изданиях мы обращаемся к более  формальным и логически структурированным  процедурам, не позволяющим нам «размахивать руками» и давать приблизительные  объяснения. Но все это только начало для целого набора методов выделения  слов в языке науки, и к ним  мы сейчас переходим.  

Терминология и концепты – основы научного дискурса языка

Именно размытость понятий не позволила им стать  надежной основой научного дискурса, то есть стать тем, чем они стали в обыденном языке, даже в его наиболее формализованных слоях. Нарождающейся после Ренессанса современной науке потребовались более точные знаки (соответственно, более абстрактные) для ведения дел. Стали плодиться многочисленные науки, отпочковываясь одна от другой, а они выясняли свое содержание, делая это с помощью специального языка. Основой нового языка стали терминология и слова-концепты. И то, и другое оформлялось как нечто специфическое для той или иной области знания. Иначе говоря, язык, общий для всех граждан страны,  уже не годился для научной беседы, в каждой науке (я подчеркиваю – в каждой отдельной науке) стал возникать свой особый язык для ее адептов. Так что возникло множество, а не один язык науки. Общим для науки был самый факт неудовлетворенности обыденным языком и стремление упорядочить собственную номенклатуру для каждой отдельной отрасли знания.

Во-первых, в  каждой науке возникла своя терминология. Термины – это слова, обозначающие специфические вещи в той или  иной отрасли знания: специфические  объекты исследования, орудия их изучения и, главное, концепты, направляющие работу ученого по определенным векторам. Естественно, что в каждой науке  были свои объекты изучения, использовались свои собственные орудия, приемы и методы исследования; они, главным образом, и обозначались словами, которые получили название терминов.

Астрономия  интересовалась небесными телами, каждое из них получило свое наименование. Там же использовались подзорные  трубы и телескопы, применялись  свои методы расчетов и наблюдений. Химия заимствовала многие имена  элементов от алхимии, но прибавила  к ним множество других имен со специфическими  характеристиками. У нее были свои орудия и инструменты  исследования. И так далее, и тому подобное. Каждая наука обзаводилась своей собственной терминологией. Для каждой науки составлялись свои терминологические словари, так  это продолжается вплоть до нашего времени. Эти словари постоянно  пополняются по мере добавления новых  фактов и событий, все более совершенных  методов и приемов работы.