Женский мир 18 века

ВСТУПЛЕНИЕ

Можно с уверенностью сказать, что в современном мире в отечественной историографии происходят процессы переосмысления стандартных направлений исследований, определяются новые сферы человеческих интересов. Например, сегодня заметно повышается интерес к социальным наукам. И именно в связи с этим появляются новые исторические субдисциплины такие, как «история женщин».

Невозможно отрицать тот  факт,  что женщины всегда присутствовали в отечественной историографии. Даже при желании их было бы трудно обойти в работах о быте, обрядности, брачных и семейных традициях русского народа – темах, которые активно изучались историками и этнографами в начале 19 века.

И если под историей женщин понимать новую исследовательскую стратегию,  новую методологию,  определяющую женщин в качестве объекта исследования,  и если одновременно с тем понимать под ней -  по мере накопления сфокусированных на женщине исторических исследований - формирование отдельного направления в историографии,  то начало «истории женщин» следует искать в середине 19 века. 

Именно в середине 19 века женщина впервые становится объектом исторического исследования, и впервые была предпринята попытка изменить исследовательскую стратегию по отношению к женской теме.

   Работы Шульгина В.Я., Забелина И.Е., Мордовцева Д.Л., Михневича В.О., Шашкова С.С.и др.  можно представить первым профессиональным обращением к теме с позиций определения роли женщин в историческом и культурном развитии общества. Конечно,  эта была презентация  «мужского» взгляда, но другого и быть не могло. 

К слову, историк того времени - В.О. Михневич – не только выявлял «новые»  имена  «исторических женщин»,  но и реконструировал типы «исторических» женщин через изучение и описание их социальных ролей. Так, он описал несколько типов женщины XYIII  столетия:  хозяйка и помещица, артистка, ученая, писательница, благотворительница.

А другой - Д.Л.Мордовцев пошел дальше и предложил новую исследовательскую стратегию - увидеть историческую эпоху через роль в ней женщины. Другими словами,  он предложил новую методологию.

Однако следует заметить, что женщин - профессиональных историков, да еще признанных своим  «цеховым» сообществом,  в конце 19  века практически не было, за исключением, пожалуй, А.Я.Ефименко. Имена других женщин-историков либо были не известны ни широкой публике, ни в научных кругах,  либо появились позже и,  что характерно,  на страницах женских журналов.

Иногда историки обращались и к судьбам женщин высшего сословия, сыгравших заметные роли в политических событиях, и к судьбам сословия более низкого. 

Женское бытие, женское бытование не включено в «историческую реальность», сконструированную по законам традиционной историографии.  В ней женщины предстают либо как исключение, либо рассматриваются по отношению к мужчине (в темах семьи и быта).

Результаты исторических исследований основывались тогда на литературе, политике, экономике и осмыслялись участницами движения, встраивались в его практику. 

Итак, объектом исследований XIX столетия стала именно женщина,  а предметом – место женщины в историческом процессе,  ее влияние на социальные,  культурные,  политические и экономические сферы жизнедеятельности общества.  Женщина этой поры не только была включена, подобно мужчине, в поток бурно изменяющейся жизни, но начинала играть в ней все большую и большую роль. И женщина очень менялась.

2. ОСОБЕННОСТИ  ЖЕНСКОГО МИРА

Характер женщины весьма своеобразно соотносится с культурой  эпохи. С одной стороны, женщина  с ее напряженной эмоциональностью, живо и непосредственно впитывает  особенности своего времени, в значительной мере обгоняя его. В этом смысле характер женщины можно назвать одним  из самых чутких барометров общественной жизни. С другой стороны, женский  характер парадоксально реализует  и прямо противоположные свойства. Женщина — жена и мать — в  наибольшей степени связана с  надысторическими свойствами человека, с тем, что глубже и шире отпечатков эпохи. Поэтому влияние женщины на облик эпохи в принципе противоречиво, гибко и динамично. Гибкость проявляется в разнообразии связей женского характера с эпохой.

Нас же будут интересовать как те особенности, которые эпоха  накладывала на женский характер, так и те, которые женский характер придавал эпохе.

А. ЖЕНЩИНЫ И ЧИНЫ

Разумеется, женский мир  сильно отличался от мужского. Прежде всего тем, что он был выключен из сферы государственной службы. Женщины не служили, чинов не имели, хотя государство стремилось распространить чиновничий принцип и на них.

В Табели о рангах было специально и подробно оговорено, что женщины  имеют права, связанные с чином  их отцов (до замужества) и мужей (в  браке): «Насопротив того имеют все девицы, которых отцы в 1 ранге, пока они замуж не выданы, ранг получить над всеми женами, которые в 5 ранге обретаются, а именно, ниже Генерал-майора, а выше Бригадира, и девицы, которых отцы во 2 ранге, над женами, которые в 6 ранге, то есть ниже Бригадира, а выше Полковника; а девицы, которых отцы в 3 ранге, над женами 7 ранга, то есть ниже Полковника, а выше Подполковника, и проч.» Позже эти бюрократические ранги все более разрастались.

При Анне и при Елизавете  было установлено, дамы какого класса имеют право носить золотое шитье  на платьях, а какого — серебряное, какова должна быть ширина кружев и  т. д. Появилось выражение «дама  такого-то класса». Позже Вяземский  записал в дневнике слова иностранца, который с изумлением говорил, что  в Петербурге на Васильевском острове  на Седьмой линии он любил даму XII класса. 

Итак, чин женщины, если она  не была придворной, определялся чином  ее мужа или отца. В документах эпохи мы встречаем слова: «полковница», «статская советница», «тайная советница». Однако слова эти определяют не независимое положение самой женщины, а положение ее мужа (для девушки — отца). 

Подобная исключенность женщины из мира службы не лишала ее значительности. Напротив, роль женщины в дворянском быту и культуре в течение рассматриваемых лет становится все заметнее. Женщина не могла выполнять чисто мужских ролей, связанных со службой и государственной деятельностью. Но тем большее значение в общем ходе жизни получало то, что культура полностью передавала в руки женщин. 

Впрочем, не следует думать, что в России не было случаев, когда  женщина отвоевывала себе право  на чисто мужские амплуа. Знаменитая Надежда Дурова, «кавалерист-девица», сначала завоевала себе право  на биографию боевого офицера, затем, во второй раз, — «мужское» право  на биографию писателя. Третьей ее победой — уже в 1830-х годах  — было право ходить в мужской  одежде. Пример Дуровой — редкий, но не исключительный.

Б. ЖЕНЩИНЫ И  ЛИТЕРАТУРА

Вхождение женщин в мир, ранее  считавшийся «мужским», началось с  литературы. Петровская эпоха вовлекла женщину в мир словесности: от женщины потребовали грамотность.  

Не следует, конечно, думать, что женщина допетровской эпохи  не была грамотной или что грамотность  не могла занимать в ее жизни значительного  места. Сохранилась, например, Библия, переписанная рукой царевны Софьи.

Интимная переписка —  явление гораздо более раннее, чем культура письма XVIII века, и, конечно  же, она продолжала существовать и  в Петровскую, и в послепетровскую эпоху.  

К концу XVIII частная переписка (семейная, любовная), постепенно разрастаясь, превратилась в неотъемлемую черту  дворянского быта. Уже у Фонвизина неграмотная женщина — сатирический образ. 

Однако постепенно картина усложняется. С одной стороны, появляется неофициальная литература — книги, обращенные к обществу и тем не менее не несущие печати государственного авторитета. Литература отделяется от государственности. Сложные процессы, имеющие прямое отношение к миру женской культуры, происходят и внутри литературы. Два основных ее типа разделяла в ту пору черта, по одну сторону которой оказывалась высоко авторитетная государственная, научная, военная и т. д. печать, руководимая правительством, по другую — литература художественная, допущенная (если ей не приписывается дидактическая, поучающая функция, полезная тому же государству) как безвредная забава. Ее роль — обслуживать досуг. Но уже очень рано допущенная гостья начинает претендовать на роль хозяйки.  

В доме каждого образованного  человека XVIII века хранятся и печатные, и рукописные книги. Книга стоит  дорого, и ее зачастую не покупают, а  переписывают. Остаются в рукописях  и многие переводы из иностранных  авторов. Круг печатных и рукописных материалов настолько обширен, что одни части библиотеки хранятся теперь в кабинете хозяина, а другие — у его жены, даже если «она любила Ричардсона. // Не потому, чтобы прочла...».  

Так к концу XVIII века появляется совершенно новое понятие — женская  библиотека. Оставаясь по-прежнему миром чувств, миром детской и  хозяйства, «женский мир» становился все  более духовным. 

Женщина стала читательницей. Но книги были разные, и читательницы — тоже. Мы знаем в конце XVIII —  начале XIX века замечательных русских  женщин, которые, как Татьяна Ларина были приобщены к высшим проявлениям  европейской и русской литературы. Но документы сохранили для нас  упоминания девушек, не отличавшихся особыми  талантами.

Литература и искусство  конца XVIII — начала XIX веков создают  идеализированный образ женщины, который, разумеется, расходился с тем, что  давала жизненная реальность. Но, с  одной стороны, это резко повышало роль женщины в культуре. Идеалом  эпохи становится образ поэтической  девушки.

Итак, в 70—90-е годы XVIII века женщина становится читательницей. Кстати говоря, в значительной мере складывается это под влиянием двух людей: Николая Ивановича Новикова и Николая Михайловича Карамзина.

В. ВНЕШНИЙ ОБЛИК  ЖЕНЩИНЫ

Восемнадцатый век прославлял женщину как источник наслаждения  и красоты. Галантным дамам приходилось  прибегать ко многим макияжным хитростям, чтобы соответствовать нравственным представлениям эпохи.

Европа долгие годы страстно мечтала о создании своего собственного фарфора - необыкновенного материала, который завораживал своей дивной и загадочной природой: вечной красотой при удивительной внешней изящности  и хрупкости. Россия стремилась за Европой.

Но не только привычка к  чтению меняла облик женщины. Женский  быт изменялся стремительно, и  моды, костюмы, поведение бабушек  внучкам представлялись карикатурными и вызывали смех. В XVIII реформы Петра I перевернули не только государственную жизнь, но и домашний уклад. 

Первое последствие реформ для женщин — это стремление внешне изменить облик, приблизиться к типу западноевропейской светской женщины. Меняется одежда, прически — например, появляется обязательный парик. Кстати, парики, для того чтобы они хорошо сидели, надевались на остриженную  голову. Поэтому когда вы видите на портретах XVIII века красивые женские  прически, — это прически из чужих  волос. Парики пудрили. Платья, разумеется, тоже стали другими.

Женские и мужские одежды, прически и макияж, пластические манеры: походка, жесты, умение садиться и вставать, гордо "нести" голову, - вся стилистика жизни была продиктована изяществом фарфоровых произведений. Прежде всего - нежными фарфоровыми скульптурными  парами. Их вычурная пластика, с нашей  точки зрения не совсем естественная, белоснежные волосы и лица с нежнейшим  румянцем на щеках, открытая женская  грудь - стали теми образцами для  подражания, которые копировали "жители" восемнадцатого века. 

  В модах царила искусственность. Женщины тратили много сил  на изменение внешности. Моды были разные. Купчихи, например, красили зубы в черный цвет, и в купеческом мире это считалось идеалом красоты. В более европеизированном обществе зубы, конечно, не чернили. Но и здесь имелись способы изменять свою внешность. Например, на лицо налепляли мушки, которые делались из тафты или из бархата. Место, куда прилеплялись мушки, не было случайным. Например, мушка в углу глаза означала: «Я вами интересуюсь», мушка на верхней губе: «Я хочу целоваться». А поскольку в руках у женщины был веер, движения которого также получали особый смысл (например, резкое закрывание веера означало: «Вы мне не интересны!»), то комбинации мушек и игры веера создавали своеобразный «язык кокетства». 

Дамы кокетничали, дамы вели в основном вечерний образ жизни. А вечером, при свечах, требовался яркий макияж, потому что при свечах лица бледнеют (тем более — в  Петербурге с его зловредным климатом!). Из-за этого у дам уходило очень  много (за год, наверное, с полпуда!) румян, белил и разной другой косметики. Красились очень густо.

И вдруг произошли быстрые  и очень важные перемены. Примерно к 70-м годам XVIII века над Европой  проносится дыхание нового времени. Зарождается романтизм, и, становится принятым стремиться к природе, к  «естественности» нравов и поведения. «Неестественные» моды начинают вызывать отрицательное отношение, а идеалом становится «естественность», образцы которой искали в женских фигурах античности или в «театрализованном» крестьянском быту.

Одежды теперь просты: нет  уже ни роскошных юбок с фижмами, ни корсетов, ни тяжелой парчи. Женская  одежда делается из легкой ткани. Рубашка  с очень высокой талией представляется защитникам культа Природы «естественной». Простоту одежды пропагандирует эпоха  французской революции. Павел I тщетно пытался остановить моду: на последний  ужин перед тем, как его убили, императрица Мария Федоровна  пришла к нему в запрещенном европейском  платье: простая рубашка, высокая  талия, открытая грудь, открытые плечи  — дитя природы. Вечерний туалет императрицы  стал первым публичным свидетельством конца Павловской эпохи. Первый жест бунта, как это часто бывало в  России XVIII века, был сделан женщиной.

Вместе с изменением стиля  одежды меняются и прически: женщины (как и мужчины) отказываются от париков  — здесь тоже побеждает «естественность». 

Перемена вкусов коснулась  и косметики (как и всего вообще, что меняло женскую внешность). Просветительский идеал простоты резко сокращает употребление красок. Бледность (если не естественная, то создаваемая с большим искусством!) стала обязательным элементом женской привлекательности. 

Красавица XVIII века пышет  здоровьем и ценится дородностью. Людям той поры кажется, что женщина  полная — это женщина красивая. Именно крупная, полная женщина считается  идеалом красоты — и портретисты, нередко греша против истины, приближают портретируемых к идеалу. 

Соответственно относятся и к аппетиту. Женщина той поры ест много и не стесняется этого. 

С приближением эпохи романтизма мода на здоровье кончается. Теперь кажется  красивой и начинает нравиться бледность  — знак глубины сердечных чувств. Здоровье же представляется чем-то вульгарным.

Женщина эпохи романтизма должна быть бледной, мечтательной, ей идет грусть. Мужчинам нравилось, чтобы  в печальных, мечтательных голубых  женских глазах блестели слезы и  чтобы женщина, читая стихи, уносилась  душой куда-то вдаль — в мир  более идеальный, чем тот, который ее окружает.

Прыщи, угри и раздражения  на коже воспринимали как следствия  болезней, связанных с нарушениями  моральных и нравственных жизненных  норм. Этим критерием определялся  и идеал женской красоты. Образчиком для подражания становилась откровенно декольтированная дама. Подчеркнуто  открытая шея и грудь были главными признаками благородства. Логика проста и понятна: если женщина может обнажиться, открыв нежную и чистую кожу, - значит, она верная жена, добродетельная мать или девушка, ведущая праведный образ жизни. Это, конечно, с точки зрения современной медицины, глубокое заблуждение.

А как же собиралась дама на какой-нибудь бал или ассамблею в петровское время или в екатерининскую эпоху? Сначала дамы одевались, а только потом использовали всякие гримировальные приемы. Главной задачей становилась сложная процедура забеливания париков и лиц - облик должен быть максимально уподоблен фарфоровым скульптурам. Показаться посторонним без пудры и румян рассматривалось как неуважение к людям, с которыми встречаешься. 

Макияж восемнадцатого века стирал возрастные отличия. Обильный слой пудры давал старушкам возможность  притвориться молодыми, а юным превратить себя в солидных дам. 

Итак, надето платье, под  которым сложные кринолиновые конструкции и корсетные лифы, приподнимающие грудь, "нарисовано" лицо: брови, губы, нанесен перламутрово-розовый румянец, наклеены "говорящие" искусственные родинки и щедро напудрена грудь и шея. "Полуготовая" к балу дама помещалась в специальный невысокий шкаф, который имел дырку в верхней части. 

Дама усаживалась на стул, а ее голова торчала снаружи. Платье и грудь закрывались специальной  накидкой. В современных салонах  такие накидки называются пеньюарами, а тогда они имели иное название - "пудромантели". Длинная пудромантель стягивалась на шнурке вокруг шеи, предохраняя одежду и нанесенный на грудь и шею макияж. 

Вокруг шкафа с торчащей головкой располагались горничные, парикмахеры и лакеи со специальными пульверизаторами. Они опрыскивали  волосы или парики душистой пудрой нежнейших оттенков: серой, голубой, розовой. 

Прически того времени  отличались впечатляющей высотой. Иногда сооружался специальный каркас из железных или деревянных прутьев, который  маскировался своими и фальшивыми локонами, кружевами, чучелами птиц, живыми и  фарфоровыми цветами, перьями.

Но восемнадцатый век  рекомендовал рассчитывать не только на грим и макияж. Пропагандировался  здоровый образ жизни. В частности, был такой журнал - "Лекарство от скуки и забот", который выходил в конце восемнадцатого века и был доступен женщинам разных сословий Петербурга и Москвы. Среди советов были такие рекомендации сохранения природной красоты и молодости: вставать с первыми лучами солнышка, неспешно бродить босиком по траве, умываться холодной росой. А сон до полудня, веселье до рассвета рассматривались как факторы отрицательного влияния на состояние кожи, здоровья и... настроения. 

Г. СЕМЬЯ И БРАК

Однако и семья в  начале XVIII века очень быстро подверглась  такой же поверхностной европеизации, как и одежда. Женщина стала  считать нужным, модным иметь любовника, без этого она как бы «отставала»  от времени. Кокетство, балы, танцы, пение  — вот женские занятия. Семья, хозяйство, воспитание детей отходили на задний план. Очень быстро в верхах общества устанавливается обычай не кормить детей грудью. Это делают кормилицы. В результате ребенок  вырастал почти без матери. (Конечно, это не в провинции и, конечно, не у какой-нибудь бедной помещицы, у которой двенадцать человек  детей и тридцать душ крепостных, а у дворянской, чаще всего —  петербургской, знати).

Стремление к «естественности» прежде всего оказало влияние на семью. Во всей Европе кормить детей грудью стало признаком нравственности, чертой хорошей матери. С этого же времени начали ценить ребенка, ценить детство. Раньше в ребенке видели только маленького взрослого. Это очень заметно, например, по детской одежде. В начале XVIII века детской моды еще нет. Детей одевают в маленькие мундиры, шьют им маленькие, но по фасону — взрослые одежды. Считается, что у детей должен быть мир взрослых интересов, а само состояние детства — это то, что надо пробежать как можно скорее. Тот, кто задерживается в этом состоянии — тот митрофан, недоросль.  

И постепенно в культуру входит представление о том, что  ребенок — это и есть нормальный человек. Появляется детская одежда, детская комната, возникает представление  о том, что играть — это хорошо. Не только ребенка, но и взрослого  надо учить, играя. Учение с помощью  розги противоречит природе. 

Так в домашний быт вносятся отношения гуманности, уважения к  ребенку. И это — заслуга в  основном женщины. Мужчина служит. В  молодости он — офицер и дома бывает редко. Потом он в отставке, помещик — в доме наездами, все  время занят хозяйством или на охоте. Детский же мир создает  женщина. 

В этом культурном мире складывалось особое детство. Детям не только стали  шить детскую одежду, не только культивировались детские игры — дети очень рано начинали читать. Женский мир был  неотделим от детского, и женщина-читательница породила ребенка-читателя. 

Вообще, трудно назвать время, когда книга играла бы такую роль, как в конце XVIII — начале XIX века. У ребенка были очень интересные книги, — конечно, прежде всего романы: ведь дети читали то, что читали женщины. Женская библиотека, женский книжный шкаф формировали круг чтения и вкусы ребенка.

Одним из нововведений послепетровской действительности был развод. Продиктованный новым положением женщины и тем, что послепетровская реальность сохраняла за дворянской женщиной права юридической личности (в частности, право самостоятельной собственности), развод сделался в X VIII — начале XIX века явлением значительно более частым, чем прежде; практически он принадлежал новой государственности. Это вступало в противоречие как с обычаями, так и с церковной традицией.

Д. ХАРАКТЕР И НРАВЫ

Вторая половина XVIII и  первая половина XIX века, как мы видели, отвела женщине особое место в  русской культуре, и связано это  было с тем, что женский характер в те годы, как никогда, формировался литературой. Именно тогда сложилось  представление о женщине как  наиболее чутком выразителе эпохи —  взгляд, позже усвоенный И. С. Тургеневым и ставший характерной чертой русской литературы XIX века.  

Женский образ дал литературе положительного героя. Именно здесь  сформировался художественный (и  жизненный) стереотип: мужчина —  воплощение социально типичных недостатков, женщина — воплощение общественного  идеала.  

Конец интересующей нас эпохи  создал три стереотипа женских образов, которые из поэзии вошли в девичьи  идеалы и реальные женские биографии, а затем — в эпоху Некрасова  — из жизни вернулись в поэзию.

Первый образ, внесенный  из биографии Жуковского в его  поэзию, связан с сестрами Протасовыми. Это образ нежно любящей женщины, жизнь и чувства которой разбиты. Героиня наделена идеальным чувством, поэтичностью натуры, нежностью, душевной тонкостью. 

Другой идеал — демонический характер. В литературе (и в жизни) он ассоциировался, например, с героическим  образом, смело разрушающим все условности созданного мужчинами мира.

Третий типический литературно-бытовой  образ эпохи — женщина-героиня. Характерная его черта — включенность в ситуацию противопоставления героизма женщины и духовной слабости мужчины. Начало такому изображению, пожалуй, положил  А. Н. Радищев. 

Собственно говоря, высший свет, особенно московский, уже в XVIII веке допускал оригинальность, индивидуальность женского характера. Были и другие женщины  — позволявшие себе скандальное  поведение, открыто нарушавшие правила  приличия. В эпоху романтизма «необычные»  женские характеры вписались  в философию культуры и одновременно сделались даже модными.

2. ЖЕНСКОЕ ОБРАЗОВАНИЕ В XVIII — НАЧАЛЕ XIX ВЕКА

Вопрос о месте женщины  в обществе неизменно связывался с отношением к ее образованию. Знание традиционно считалось привилегией мужчин — образование женщины обернулось проблемой ее места в обществе, созданном мужчинами.  

Не только государственность, но и общественная жизнь строилась  как бы для мужчин: женщина, которая  претендовала на серьезное положение  в сфере культуры, тем самым  присваивала себе часть «мужских ролей». Фактически весь век был  отмечен борьбой женщины за то, чтобы, завоевав право на место в  культуре, не потерять права быть женщиной.  

На первых порах инициатором  приобщения женщины к просвещению стало государство. Еще с начала века, в царствовании Петра I, столь важный в женской жизни вопрос, как замужество, неожиданно связался с образованием. Петр специальным указом предписал неграмотных дворянских девушек, которые не могут подписать хотя бы свою фамилию, — не венчать. Так возникает, хотя пока что и в исключительно своеобразной форме, проблема женского образования.  

Не следует думать, будто до Петра женщины в России были неграмотными. Когда при раскопках в Новгороде были извлечены из земли берестяные грамоты — нацарапанные на бересте записочки XII, XIII, XIV веков, — то стало ясно: эти записки (а многие из них писались женщинами или им адресовались) предназначались не для боярыни или монастырской игуменьи. Содержание их бытовое, отражающее повседневную жизнь обычной семьи: крестьянской, купеческой. Нет никаких сомнений, что среди новгородских женщин было немало грамотных. 

Однако в начале XVIII века вопрос грамотности был поставлен  совершенно по-новому. И очень остро. Необходимость женского образования  и характер его стали предметом  споров и связались с общим  пересмотром типа жизни, типа быта.

Отношение самой женщины  к грамоте, книге, образованию было еще очень напряженным. Так, известный  мемуарист Андрей Болотов вспоминал о том, как одна невеста отказала ему, потому что он читал много книг и про него поэтому «пустили разговор», что он — колдун. Тогда Болотов принялся искать себе невесту с помощью свахи и выразил желание, чтобы его будущая жена была грамотной. Сваха, расхваливая невесту, ответила: «Вот — и читать, и писать может, а коли мать прикажет, так и книги читает». 

Например, Д. Фонвизин специально вводит в комедию «Недоросль» злободневную дискуссию о женском образовании и воспитании. Стародум застает Софью за чтением книги, автор которой — популярный в русских просветительских кругах французский писатель Фенелон. Это вызывает его сочувственную реплику: «... читай ее, читай. Кто написал „Телемака" (то есть Фенелон. — Ю. Л.), тот пером своим нравов развращать не станет». В этой же комедии Простакова возмущается: Софья получила письмо и сама может его прочесть! Для Простаковой это — падение нравов: «Вот до чего дожили. К девушкам письма пишут! Девушки грамоте умеют!»  

Подлинный переворот в  педагогические представления русского общества XVIII века внесла мысль о  необходимости специфики женского образования. Начиная с середины XIX века мысль о равенстве полов и, следовательно, о единых для всех детей принципах воспитания стала своего рода знаменем демократической педагогики. Однако «общее» образование в XVIII веке практически было образованием мужским, и идея приобщения девушек к «мужскому образованию» всегда означала ограничение его доступности для них. Предполагалось, что могут быть только счастливые исключения — женщины столь одаренные, что способны идти вровень с мужчинами. Теперь же возникла идея просвещения всех дворянских женщин. Учебные заведения для девушек — такова была потребность времени — приняли двоякий характер: появились частные пансионы, но одновременно возникла и государственная система образования.  

А. СМОЛЬНЫЙ ИНСТИТУТ

В итоге возникло то учебное  заведение, которое потом существовало довольно долго и называлось по помещению, где оно располагалось, Смольным институтом, а ученицы его —  смолянками. Смольный институт в Воскресенском  женском монастыре (в XVIII веке — на тогдашней окраине Петербурга) был  задуман как учебное заведение  с очень широкой программой. Предполагалось, что смолянки будут обучаться по крайней мере двум языкам (кроме родного, немецкому и французскому; позже в план внесли итальянский), а также физике, математике, астрономии, танцам и архитектуре.