Журналистика Маяковского

1. Журналистика Маяковского

Статья "Окна РОСТА" В.В. Маяковского

«Окна Роста», —  писал Маяковский, — фантастическая вещь. Это обслуживание горстью художников, вручную, стопятидесятимиллионного народища».

«Окна Роста» (или  «Окна сатиры Роста») — особого  типа плакаты на политические, военные и хозяйственные темы дня, которые выпускались с осени 1919 года по январь 1922 года включительно — сначала Российским телеграфным агентством (Роста), а затем Главным управлением политико-просветительных учреждений Наркомпроса РСФСР (Главполитпросветом).

Первоначально «Окна Роста» вывешивались только в  витринах (окнах) пустовавших магазинов. Отсюда их название, которое писалось крупными буквами над рисунками, в виде заголовка — «ОКНО САТИРЫ РОСТА».

Но темы «Окон» были не только сатирические. Поэтому слово «сатиры» вскоре исчезает из заголовка, а затем и самый заголовок заменяется пометкой «Роста» с обозначением очередного номера. С февраля 1921 года вместо этой пометки ставится другая — «Главполитпросвет».

Все же название «Окно Роста» сохранилось как условное обозначение известного типа плакатов. В годы Великой Отечественной войны советского народа против немецко-фашистских захватчиков по образцу «Окон Роста» выпускались «Окна ТАСС».

Первоначально для каждой витрины делалось особое «Окно». Поэтому первые «Окна» выходили каждое в одном экземпляре. Затем «Окна» начали копировать — сначала от руки, сводя контуры через копирку, потом при помощи трафарета из картона или промасленной бумаги.

«Техника размножения  и рассылки «Окон», — пишет в своих воспоминаниях М. Черемных, — была молниеносной. Получив оригинал, трафаретчик должен был на следующий же день уже принести готовыми 25 экз., на второй день — еще 50, через несколько дней бывал готов весь тираж, доходивший до 300 экз. Трафаретчик работал обычно с семьей или с небольшим коллективом... Первые копии, полученные от трафаретчиков, сейчас же рассылались в самые отдаленные отделения... Последние экземпляры получали подмосковные... Позднее, кроме копий, посылали и трафареты, чтобы «Окна» размножались уже на местах» (М. Черемных. «Маяковский в Роста», журнал «Искусство», 1940, № 3, стр. 40).

Разумеется, тиражи печатных плакатов во много раз превышали  тиражи размноженных от руки «Окон». Но «Окна» имели перед печатными  плакатами свои преимущества. Они систематически откликались на злобу дня. Каждое «Окно» соответствовало не одному, а нескольким плакатам обычного типа. И самым важным преимуществом «Окон Роста» была их бо̀льшая, сравнительно с печатными плакатами, оперативность.

О начале своей работы в Роста Маяковский рассказывает в статье «Прошу слова»:

«Моя работа в Роста началась так: я увидел на углу Кузнецкого и Петровки, где  теперь Моссельпром, первый вывешенный двухметровый плакат. Немедленно обратился  к заву Ростой, который свел меня с М. М. Черемных, одним из лучших работников этого дела. Второе окно мы делали вместе...».

На долю трех художников, составлявших основное ядро художественного отдела Роста, —  Черемных, Маяковского и Малютина, — приходится около 1300 «Окон». Малютин, в связи с особенностями его манеры, требовавшей более детальной проработки рисунка, был менее «плодовитым». Маяковский и Черемных делали, приблизительно, поровну. Следовательно, можно считать, что Маяковским нарисовано 450—500 «Окон» (или 3600—4000 отдельных плакатов-рисунков).

По «Окнам»  можно день за днем проследить, чем  жила Советская республика в течение  почти тридцати месяцев.

Время работы Маяковского  в Роста (октябрь 1919 г. — январь 1922 г.) относится к двум периодам истории  нашей родины: периоду иностранной военной интервенции и гражданской войны (1918—1920) и периоду перехода на мирную работу по восстановлению народного хозяйства (1921—1925).

В пределах каждого  периода история «Окон» может  быть подразделена на этапы, для каждого  из которых характерен определенный круг тем и персонажей.

Для «Окон» периода  гражданской войны (1919—1920) таких этапов три:

1. Октябрь 1919 года — январь 1920 года. Основные  темы: разгром Деникина, Юденича  и контрреволюционных заговоров, блокада Советской России интервентами и ее прекращение.

2. Февраль —  апрель 1920 года. Резко увеличивается  удельный вес тем, посвященных  вопросам внутренней политики: продразверстка  и установление отношений с  крестьянством в соответствии  с ленинской политикой, принятой IX съездом РКП(б); вопрос о «трудовых армиях», «неделя ремонта», «неделя санитарной очистки» и др.

3. Конец апреля  — конец декабря 1920 года. Основная  тема «Окон» — третий поход  Антанты (Польша, Врангель). Свыше  сотни «Окон» посвящено теме  «помощь фронту» (сентябрь —  октябрь). Дальше — мирный договор с Польшей (октябрь — ноябрь), разгром Врангеля и окончание гражданской войны (ноябрь — декабрь).

СТАРАЯ БАСНЯ  С НЕКОТОРЫМИ РАЗЪЯСНЕНИЯМИ

                              По улицам слона водили,

                              как видно, на показ...

                              Не будем продолжать известной  басни сказ.

                              Фамилью лишь откроем Моськи,

                              Фамилия той Моськи - Дмовский.

                              Ведет на нас поляков он.

                              Мораль:

                              раздавит моську слон.

                              [1920, январь - февраль] Роста No 3

2. Михаил Кольцов

Михаил Ефимович Кольцов (Фридлянд) родился в Киеве  в семье ремесленника. Склонность к литературному творчеству проявилась у него еще в детские годы. В Белостоке, где он учился в реальном училище, стал редактором рукописного журнала. В студенческие годы, которые он провел в психоневрологическом институте Петрограда, становится одним из главных авторов журнала "Путь студенчества" и, по сути, его редактором.

Одобрительно  встретив Февральскую революцию 1917 г., 19-летний Кольцов внимательно  следил за развитием событий общественной жизни. Он восторженно принял Октябрьскую  революцию.

В 1918 г. М. Кольцов возглавил съемочную группу зарождавшейся советской кинохроники, которая побывала в революционной Финляндии, на Западном фронте. Он заведовал отделом хроники Всероссийского кинокомитета Наркомпроса, руководил журналом "Кинонеделя", возглавлял отдел хроники Всеукраинского кинокомитета. В 1920 г. стал заместителем редактора одной из первых массовых красноармейских газет – "Красная Армия".

В 1920–1923 гг. деятельность М. Кольцова связана с выполнением  многочисленных поручений Народного  комиссариата по иностранным делам и с РОСТА. В начале 20-х годов его очерки и корреспонденции появляются в "Правде", "Известиях ВЦИК", в петроградской "Красной газете". Находясь в Петрограде в дни кронштадтского мятежа, принимал участие в его подавлении, редактировал созданную в те дни газету" "Красный Кронштадт".

После возвращения  в Москву работал заведующим международным  отделом РОСТА, не порывая связей с Наркоминделом. Все чаще появлялись его материалы в "Правде" –  фельетоны, памфлеты, очерки. Вскоре М. Кольцов получает право на ведение в "Правде" "собственной рубрики" – "По белой прессе".

В конце 20-х годов  М. Кольцов становится постоянным автором  отдела "Правды" – "Каленым  пером", а затем "Листка Рабоче-крестьянской инспекции "Под контроль масс!", появившегося в газете в середине марта 1928 г. С его именем связано также регулярное появление в эту пору фельетонов в каждом воскресном номере "Правды".

В 1923 г. Кольцов  стал инициатором основания, а затем  и редактором еженедельника "Огонек", популярность которого уже в 20-е годы была колоссальна: тираж его с 20 тыс. экземпляров поднялся до 500 тысяч экз.

Расширявшиеся масштабы издательской деятельности привели к возникновению акционерного общества "Огонек", которое вскоре было преобразовано в журнально-газетное объединение (Жургаз). Его возглавил М. Кольцов и создал под эгидой Жургаза журналы "Советское фото", "Чудак", дав тем самым новый импульс типологическому обогащению отечественной журнальной периодики.

Кольцов был  активным участником различных массовых кампаний, имевших большое общественное значение. Среди его важнейших организационно-творческих дел особое место заняла пропаганда развития советской авиации. По его примеру многие корреспонденты "Правды", "Известий", "Комсомольской правды" стали энтузиастами авиационного дела.

В творческом методе М. Кольцова особо выделяются репортажи  с места событий, прием "журналист  меняет профессию". Умение перевоплощаться  в таксиста, учителя, сотрудника загса  придавали его выступлениям не только яркость и образность, но и достоверность в показе правды жизни.

На протяжении 30-х годов Кольцов посвящает  десятки статей разоблачению фашизма, его человеконенавистнической сущности. Полтора года, с августа 1936 г., он провел в качестве корреспондента "Правды" на фронтах республиканской Испании. Его многочисленные репортажи и очерки составили книгу "Испанский дневник". В республиканской армии Кольцов являлся политинспектором по интербригадам в звании бригадного комиссара, сочетая таким образом журналистскую и политическую деятельность.

В 1930 г. награжден  орденом Красной Звезды; в конце 1937 г., после возвращения из Испании, удостоен боевой награды – ордена Красного Знамени. В июне 1938 г. М. Кольцов  был избран депутатом Верховного Совета РСФСР, а вскоре, обвиненный в антисоветской деятельности, репрессирован.

К ВОПРОСУ  О ТУПОУМИИ

В небольших  комнатах правления Еланского потребительского общества бурлила деловая суета. Входная дверь оглушительно хлопала, впуская и выпуская посетителей  с брезентовыми портфелями. В прихожей четвертый раз разогревали чайник для руководящего персонала.

Ответственный кооператор товарищ Воробьев высунулся  из кабинета в канцелярию.

– Как же с  телеграфной директивой? Уже который  день собираемся спустить ее в низовую  сеть. Дайте текст на подпись.

Ему принесли листочек с текстом. В конце директивы бодро синели мужественные слова:

«...усильте заготовку».

– А номер? Директиву  без номера спускать не приходится.

Листок порхнул  в регистратуру и вернулся с мощным солидным номером.

«...усильте заготовку 13 530».

Воробьев обмакнул перышко, строго посмотрел на лишнюю каплю чернил и, презрительно стряхнув ее, поставил подпись вслед за номером.

Директиву спустили. Она скользнула по телеграфным проводам, потом ее повезли со станции нарочные по селам.

Нарочные мерзли, они кутали сизые носы в пахучие овчины, директиве было тепло, она лежала глубоко за пазухой у нарочных.

Уполномоченный  районного потребительского общества в Ионово-Ежовке расправил телеграфный  бланк и звонко до конца прочел уполномоченному райисполкома приказание высшего кооперативного центра:

– «...усильте  заготовку 13 530 воробьев». Понял?

– Понял. Только в конце не расслышал. Чего там  усилить заготовку?

– Сказано –  тринадцать тысяч пятьсот тридцать штук. Понял?

– Так-так-так-так-так... Ясно. И много их, воробьев, надо заготовить?

– Сказано –  тринадцать тысяч пятьсот тридцать штук. Понял?

– Так-так-так-так! Ясно, ясно. А подпись чья?

– Подписи нет. Да и к чему подпись? Дело простое: усилить заготовку тринадцати с  половиной тысяч воробьев. Придется, дорогой товарищ, это дельце спешно провернуть. Вызывай председателя.

Ионово-ежовский председатель, осведомившись о полученной директиве, нахмурился, но не сплоховал. Он сказал прямо и открыто, что  заготовка воробьев для ионово-ежевцев  дело новое. Всякое заготовляли, но чего не заготовляли, того не заготовляли. Воробьев не заготовляли. Однако заготовить можно, ионово-ежовцы не подкачают. Дело провернуть можно, надо только поднять дух, воодушевить массу.

Председатель  совета, совместно с двумя районными  уполномоченными – исполкомским и кооперативным, устроил заседание актива. Перед активом были сделаны доклады о последних директивах по заготовке воробьев.

Далее последовало  общегражданское собрание всей Ионово-Ежовки. Часть единоличников, вначале сильно встревоженная, узнав, что дело идет только о воробьях, пришла в приподнятое и даже веселое настроение. Один из граждан выразил это даже в виде краткой речи, под легкий смех в зале:

– Чего-чего, а  воробьев заготовим. Воробьев нам не жалко. Смех показался президиуму подозрительным. Председатель собрания наставительно и сурово сказал:

– То-то же!

Дальше работа шла как по маслу. Население подошло  к заготовке воробьев поистине как  к важнейшей ударной и срочной  кампании. Распоряжением местных  властей были привлечены к работе не только взрослые, но и дети.

В целях успешного  выполнения контрольного задания заготовка  проходила не только днем, но и ночью. При фонарях.

В самый разгар воробьиных заготовок в Ионово-Ежовку приехали по другим делам районный прокурор Карлов, народный судья Семеркин, представитель районной милиции Дзюбин, бригада райисполкома по обследованию местной работы. Ежовцев они нашли в больших заботах.

– Немножко невпопад вы приехали. У нас сейчас воробзаготовки.

– Чего?

– Заготовки  воробьев. Ну и цифру вы там в районе нам вкатили. Тринадцать с половиной тысяч! Не знаем, как и вылезем. Хорошо еще, население проявляет активность.

Районные вожди  ничего не слышали насчет воробьев. Но каждый из них в отдельности  не счел нужным показывать свою оторванность от текущих политико-хозяйственных задач. Каждый смолчал. А кое-кто даже проявил отзывчивость:

– Вы себе заготовляйте, а мы пока будем тут сидеть, тоже поможем, чем сможем.

Присутствие гостей из района внесло особый подъем в заготовительную  работу. Кто-то приехал из соседнего села, из Александровки. Там тоже получили директиву из Елани, тоже приступили к заготовкам, но обратились в центр с ходатайством снизить контрольную цифру. Ежовцы торжествовали:

– Забили мы Александрову! В бутылку загнали! Отстали александровцы к чертям собачьим. А мы, еще того гляди, перевыполним задание!

Потом произошло  бедствие. В амбар, где содержались  две тысячи живых заготовленных  воробьев, проникли кошки и съели  двести штук.

По этому  поводу был созван особый митинг протеста. На митинге уполномоченный райисполкома, зловеще поблескивая очками, сказал:

– Тот факт, что кошки съели двести воробьев, мы рассматриваем как вредительство, как срыв боевого задания государства. За это мы будем кого следует судить. Но при этом мы должны на действия кошек ответить усиленной заготовкой воробьев.

Возник еще  ряд острых проблем. Для выяснения  их инструктор потребительского общества товарищ Енакиева срочно выехала  в Елань.

Она, Енакиева, явившись в район, в правление, заявила:

– По линии заготовки воробьев я приняла на себя личное руководство. Заготовка проходит в общем и целом удовлетворительно. Но имеются неразрешенные вопросы, по каковым я сюда специально и приехала. Во-первых, крестьяне интересуются, какие заготовительные цены, а нам, кооператорам, цены неизвестны. Во-вторых, узким местом является отсутствие тары. Кстати, важно выяснить и такой вопрос: в каком виде заготовлять воробьев. Живых или битых? Надо бы поделиться опытом других организаций. Мы, например, производим в настоящее время заготовку живьем. Для чего разбрасываем просо, как приманку, а также в качестве приманки разбрасываем кучками хворост на гумнах... По получении нами заготовительных цен, равно тары, заготовка, безусловно, пойдет более интенсивным порядком. Необходимо также выяснить...

Докладом товарища Енакиевой и последовавшим затем  скандалом заканчивается история  о воробьиных заготовках. Ей, этой районной истории об идиотски понятой и  головотяпски выполненной телеграфной  директиве, не следовало бы придавать  серьезного значения. Ведь в ней ничего нет, кроме безобидного тупоумия.

Но пора же наконец  вступить всерьез в борьбу и с  этим милым качеством! Можно ли вообще говорить о тупоумии как о безобидном, природном, «объективном» качестве?

Партия очень  ценит, очень дорожит дисциплиной при выполнении ее заданий. И именно поэтому надо рубить на части тех, кто, спекулируя, злоупотребляя этой дисциплиной, переводит выполнение в издевательство, беспрекословность – в солдафонство.

При воробьиных заготовках на селе присутствовали работники из района – прокурор, судья, начальник милиции. Кто поверит, что эти уважаемые лица, нет, не лица, а рожи, сочли заготовку воробьев нормальным делом?.. Нет! Каждый из них мысленно изумлялся балагану с воробьями. Но каждый молчал.

Мы сейчас перебираем сверху донизу советскую и кооперативную систему. Выбрасываем гнилое, чужое, вредное. Не надо делать исключений для людей, изображающих из себя дурачков. Таких «наивных», как те, что заготовляли воробьев, можно воспитывать только в одном месте. В тюрьме...

3. Ильф и Петров

История писательского  тандема.

Фельетоны: Как  создавался Робинзон, Равнодушие, Одноэтажная  Америка

Ильф и Петров — советские писатели-соавторы Илья Ильф (настоящее имя — Иехиел-Лейб Арьевич Файнзильберг; 1897—1937) и Евгений Петров (настоящее имя — Евгений Петрович Катаев; 1902—1942). Уроженцы города Одесса. Совместно написали знаменитые романы «Двенадцать стульев» (1928) и «Золотой телёнок» (1931). Дилогия о похождениях изобретательного мошенника Остапа Бендера выдержала множество переизданий, не только на русском языке.

РАВНОДУШИЕ 

   В том,  что здесь будет рассказано, главное  -- это случай, происшедший на рассвете.

   Дело  вот в чем. 

   Молодые  люди полюбили друг друга, поженились, говоря высокопарно -- сочетались  браком. Надо заметить, что свадьбы -- вообще нередкое явление в нашей стране. Сплошь и рядом наблюдается, что люди вступают в брак, и дружеский обмен мнений, а равно звон стопочек на свадьбах затягиваются далеко за полночь.

   В изящной  литературе эти факты почему-то замалчиваются. Будущий исследователь, может быть, никогда и не узнает, как объяснялись в любви в 1932 году. Было ли это как при царском режиме ("шепот, робкое дыханье, трели соловья") или как-нибудь иначе, без соловья и вообще без участия пернатых. Нет о любви сведений ни в суперпроблемных романах, написанных, как видно, специально для потомства, ибо современники читать их не могут, ни в эстрадных номерах, сочиненных по бригадно-лабораторному методу ГОМЭЦа.

   Разговор о любви  возвращает нас к случаю на рассвете.

   В семье художника  ожидали ребенка. Роды начались  немного раньше, чем предсказывали  акушеры. Это бывает почти всегда. Начались они в самое неудобное  время -- в конце ночи. Это тоже  бывает всегда. Все шло стремительно. Родовые схватки возникали через каждые десять минут. Жену надо было немедленно везти в родильный дом. Первая мысль была о такси.

   А телефона в  квартире не было. Свою биографию  художник мог бы начать фразой, полной глубокого содержания: "Я  родился в 1901 году. Телефона у  меня до сих пор нет". Эта спартанская краткость дает возможность пропустить длительные описания того, как художник подавал заявления в абонементное бюро, подговаривал знакомых, интриговал и ничего не добился.

   Итак, на рассвете  он ворвался в чужую квартиру и припал к телефонной трубке. Он много читал о ночных такси, которые являются по первому зову желающего, а номер гаража -- 42-21 -- художник знал на память уже три месяца. Он был предусмотрителен. Он учел все.

   Но из гаража  мягко ответили, что машин нет. Ночные такси свою работу уже закончили, а дневные еще не начинали.

   -- Но у меня жена, роды...

   -- С девяти часов,  гражданин. 

   А было семь.

   "Скорая помощь" на такие случаи не выезжает. Художник это знал. Он все знал. И тем не менее ему было очень плохо. Он побежал на улицу.

   Натурально, никаких  приборов для передвижения в  этот час утра столица предоставить  не могла. Трамваи еще только  вытягивались из депо (к тому  же трамвай никак сейчас не  годился), а извозчиков просто  не было. Где-то они, вероятно, толпились у вокзалов, размахивая ручищами и пугая приезжих сообщениями о цене на овес.

   Художник оторопел.

   И вдруг -- радость  сверх меры, счастье без конца  -- машина, и в ней два добрых  шофера. Они благожелательно выслушали  лепет художника и согласились отвезти его жену в родильный дом.

   С великими  предосторожностями роженицу свели  с четвертого этажа вниз и  усадили в машину. Художник очень  радовался. В памяти помимо  воли всплывали какие-то пошлые  прописи: "Свет не без добрых  людей", "Не имей сто рублей, а имей сто друзей" и, совсем  уже не известно почему: "Терпенье и труд все перетрут". Машина тронулась. Теперь все должно было пойти хорошо. Но все пошло плохо.

   Автомобиль  пробежал десять метров и остановился.  Заглох мотор. 

   И такое  дьявольское невезение! До родильного  дома всего только пять минут езды. Но было видно по шоферам, которые начинали злиться, что они потеряли власть над машиной, что она пойдет не скоро. А у жены схватки возникали уже через каждые две минуты. Ждать было бессмысленно. Художник выскочил из автомобиля и снова побежал. От Кропоткинских ворот он бежал до самого Арбата. Извозчиков он не встретил, но по Арбату машины проходили довольно часто.

   Что же  вам сказать, товарищи, друзья  и братья? Он остановил больше  пятидесяти автомобилей, но никто  не согласился ему помочь. Событие это настолько мрачное и прискорбное, что не нуждается ни в подчеркивании, ни в выделении курсивом. Ни один из ехавших в тот час по Арбату не согласился уклониться в сторону на несколько минут, чтобы помочь женщине, рожающей на улице.

   Сначала художник стеснялся. Он бежал рядом с машиной, объяснял на ходу свое горе, но его даже не слушали, не останавливались, хотя видели, что человек чем-то чрезвычайно взволнован.

   Тогда  он стал действовать решительней.  Ведь уходило время. Он сошел  на мостовую и загородил дорогу зеленому форду. Сидел в нем человек, довольно обыкновенный и даже не со злым лицом. Он выслушал художника и сказал:

   -- Не  имею права. Как это я вдруг  повезу частное лицо? Тратить  казенный бензин на частное  лицо!

   Художник  стал что-то бормотать о деньгах. Человек с незлым лицом рассердился и уехал.

   Бежало  по улице полуразвалившееся такси.  Шофер попытался обогнуть бросившегося  навстречу художника, но художник  вскочил на подножку, и весь  последовавший затем разговор  велся на ходу.

   В такси  ехала веселая компания. Людей  там было много -- четверо с  девушкой в купе (один -- на чужих  коленях), а шестой рядом с шофером  (он-то и оказался потом главная  сволочь). На молодых долдонах  были толстые, как валенки,  мягкие шляпы. Девушка, болтушка-лепетушка, часто, не затягиваясь, дымила папироской. Им было очень весело, но как только они услышали просьбу художника, все сразу поскучнели и отвечали противными трамвайными голосами. Но от просителя было нелегко отделаться.

   -- Ну  что вам стоит, -- говорил он, -- ведь вы не очень торопитесь! Ведь такой случай.

   -- То  есть как -- что нам стоит? -- возражали из машины. -- Почему  ж это мы не торопимся? 

   -- Но  ведь вам не на вокзал. Пожалуйста!

   -- Вам  пожалуйста, другому пожалуйста, а мы два часа такси искали.

   -- На  десять минут! Через десять  минут я вам доставлю машину  назад. 

   Долдоны  упорно говорили, что они никак  не могут и что лучше их  даже не просить. 

   -- Подумайте,  она каждую минуту может родить!

   -- Ей-богу, он нас считает за пижонов! Что это такое, в самом деле? Уже в такси толкаться начинают!

   -- В конце  концов я могу требовать! -- настаивал  художник.

   -- Ну, это  уже нахальство, -- заметила болтушка-лепетушка. 

   Тогда  обернулся молчавший до сих  пор шестой, тот, который сидел рядом с шофером. Он задрожал от гнева.

   -- Хулиган! -- завизжал он на всю улицу. -- Сойдите с подножки, я вам  говорю. Он еще будет требовать,  мерзавец!

   И он  высунулся из машины, чтобы сбросить  художника на ходу.

   Машина  завернула на Смоленский рынок, грозя завести художника черт знает куда, и он соскочил.

   Ах, как  хотелось драться, поносить долдонов  различными благородными словами!  Но было некогда. 

   Он увидел  машину, остановившуюся у обочины.  Счастливый отец высаживал на тротуар жену и двоих детей. Художник бросился к нему.

   Надо  сказать, что по природе своей  он был человек не застенчивый,  скорее даже натура драматическая.  Он умел убеждать и волновать.  И сейчас он без стеснения  заговорил так называемыми жалкими  словами, которые вызывают слезы в театре и которыми так стыдно пользоваться в быту.

   -- Вы -- отец, -- говорил он, -- вы меня поймете.  У вас у самого маленькие  дети. Вы счастливы, помогите мне! 

   В театре  счастливый отец заплакал бы. Но здесь поблизости не было занавеса с белой чайкой, не было седых капельдинеров. И он ответил:

   -- Товарищ,  мне некогда. Я опоздаю на  службу.

   -- Я заклинаю  вас, -- молил художник, -- понимаете,  заклинаю! Во имя...

   -- Товарищ,  я все понимаю, но у меня  нет ни одной минуты свободного времени. Позвольте мне войти в машину.

   -- Ну, хорошо, -- сказал несчастный, перейдя почему-то  на шепот: -- Ну, если река и тонет  человек, что вы сделаете?

   -- Товарищ,  я так занят, что два года  не был в кино, даже "Путевки  в жизнь" не видел, а вы... буквально нет ни одной минуты.

   Художник  опять остался один. Снова он  бежал за кем-то, прижимая руки  к груди и бормоча: 

   -- Русским  языком заклинаю вас! 

   Снова  он вскакивал на подножки автомобилей,  упрашивал, предлагал деньги, произносил речи, грозил или плакал, и -- вы знаете -- это не подействовало. Оказалось, что все очень заняты делами, не терпящими отлагательства. И машины катились одна за другой, и не было в эту минуту силы, которая могла бы их свернуть с предначертанного пути.