СОДЕРЖАНИЕ
ВВЕДЕНИЕ………………………………………………..……………………...3
§ 1. Советская культура
20-х гг. ………………………………………….….4
§ 2. Советская культура
30-х – начала 50-х гг. ………...............................4
§ 3. Советская
культура 50-х – 60 гг. XX века.………................................11
§ 4. Советская
культура 70-х – 80-х гг. …………………………………….15
§ 5. Знаки
и символы советской культуры……………..……………….18
5.1 Герб
Союза Советских Социалистических
Республик……….18
5.2 Флаг Союза Советских
Социалистических Республик………20
5.3 Гимн Союза Советских
Социалистических Республик………20
5.4 Моральный кодекс…………………………………………………22
ЗАКЛЮЧЕНИЕ…………………………………………………………….......24
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК………………………………………26
Введение
Советская культура
– понятие, обозначающее культурную целостность (экзистенциал),
сформировавшуюся на территории России,
затем Советского Союза в период с 1917 по
1991 г. Типологически «советская культура»
существенно отличается от таких понятий
как «культура Древней Греции», «китайская
культура», «русская культура» и близка,
скорее, «культуре Возрождения», «культуре
Просвещения» и т.д. Ее важная особенность
состоит в том, что она не обладает собственным
языком. Государственным языком Советского
Союза был русский язык, и советская культура
говорит на русском языке («советизмы»
охватывают лишь поверхностный пласт
языка и не ведут к кардинальной трансформации
языкового сознания). Структуру советской
культуры задает набор определенных идей,
тесно связанных с русской культурой XIX
в. (на гиперсоциальном уровне), а также
определенных поведенческих моделей (на
уровне социальной оболочки). Аналогично
организованы и культура Возрождения
или культура Просвещения: существуя в
пространстве европейской культурной
традиции, они выделяются в ней через определенный
набор идей и поведенческих моделей, составляющих
системное целое.
Символ и
знак - универсалии культуры, к теоретическому
и культурно-историческому изучению
которых обращаются различные области
гуманитарного знания, хотя все разнообразие
подходов и методов его анализа может быть объединено
в две мало связанные друг с другом группы.
С одной стороны, это анализ конкретной
социокультурной, религиозной, политической
или художественной символики, интерпретация
которой, в силу разнообразия ее теоретических
оснований, представляет собой различные
языки описания. Вместе с тем, поскольку
культура современной России может быть
описана в терминах переходности, изучение
символики может стать основанием социального
прогнозирования, определяя границы и
возможности суггестивного воздействия
на сознание человека, а также выявляя
пути формирования человеческой личности.
§ 1. Советская культура
20-х гг.
Говоря о
культурных характеристиках 20-х годов,
прежде всего, следует подчеркнуть
пронизывающий первое послереволюционное
десятилетие пафос разрыва с прошлым
и строительства нового мира. Этот пафос
характерен не только для пришедших к
власти большевиков, он является общей
чертой самых разнородных течений русской
культуры начала ХХ века, говорящих о резком
изменении ландшафта за окнами, об урбанизации,
о глубоком социальном кризисе, и, как
следствие, о конце эпохи и необходимости
выработки нового культурного языка. Революция
дала этому мироощущению возможность
отлиться в конкретные формы. Как бы отсылая
к древним космогониям, в первых декретах
из хаоса на глазах рождается новый космос:
вводится новый календарь, метрическая
система, новый алфавит, создаются новые
праздники и обряды. В отличие от гораздо
более традиционных рабочих и крестьян,
левая интеллигенция стремится до конца
последовательно воплотить принцип полного
разрыва с традицией и рационально конструировать
основания новой культуры. Так, деятели
ЛЕФа (левого фронта) выводят из новой
социальной реальности новые принципы
ее описания, на которых должна строиться
литература, как будто решают математическую
задачу. Аналогичные поиски происходят
в театре, кинематографе, изобразительном
искусстве и архитектуре. В науке ощущение
небывалой методологической свободы приводит
к появлению пионерских работ в социологии,
психологии, лингвистике, литературоведении
и др. Более того, в культуре 20-х годов декларируемая
рационализация жизни принимает часто
формы крайнего механицизма, провозглашающего
как идеал исключение из общественной
жизни любых иррациональных элементов.
Расчет на переустройство природы с помощью
рациональных методов, восприятие социума
как сложно организованного механизма,
действующего по рациональным схемам
- черты, озвученные в идеологии Пролеткульта,
в конструктивистском искусстве и многих
других чертах эпохи.
Другой стороной формирования нового
культурного поля было строительство
нового быта, нового типа отношений между
мужчиной и женщиной. Особенно активно
новые модели поведения воспроизводятся
молодежью, вызывая сопротивление более
зрелых возрастных групп и осмысляясь
в терминах конфликта поколений. Отношение
к традиционной семье как к анахронизму
и попытки противопоставить ей совместную
жизнь в коммуне – также важная черта
20-х годов, имеющая свои основания в демократической
традиции, по крайней мере, с 60-х годов
XIX века (достаточно еще раз вспомнить
о Чернышевском и влиянии, оказанном на
общество его романом). Заметным элементом
строительства нового быта становится
борьба с религией, с религиозными праздниками,
маркирующими повседневную жизнь человека,
а также «узловые точки» его биографии
(крестины, венчание, отпевание). Место
религии в новой культуре начинает занимать
наука, и многочисленные описания новых
советских праздников, сделанные в 20-е
годы, отчетливо показывают механизм замены
религиозной семантики научной при сохранении
общей структуры действа. Похожая ситуация
имела место и при создании новых обрядов:
так «октябрины» воспроизводили структуру
крестин, наполняя ее новой семантикой.
Важный мотив
в конструировании новой повседневности
напрямую связан с антимещанством интеллигенции.
Представления о лишенном высоких целей,
размеренном, самодостаточном быте как
о пошлом, мещанском и восприятие его как
крайней степени деградации человека,
лишающей его права быть человеком – одна
из ключевых характеристик интеллигентского
сознания, во многом определившая выбор
левой интеллигенцией политической позиции
в советское время.
Образ новой
жизни, создаваемый в 20-е годы, прямо
связан с идеей мировой революции
и всемирного братства пролетариата.
В этом смысле сознание творцов новой культуры космополитично
и границы, которые они проводят, - не территориальные,
а социальные.
§ 2. Советская культура
30-х – начала 50-х гг.
Как уже отмечалось,
эволюция советской культуры в этот
период связана со сменой культурных
потоков: место леворадикальной
интеллигенции занимают люди, выросшие
в основном в крестьянской среде и прошедшие
через гражданскую войну или работу на
заводе. Хотя они и выходят за рамки традиционной
культуры в чистом виде, их мышление и
система ценностей сохраняют тем не менее
многие присущие такой культуре черты.
Одну из базовых характеристик мышления
представителей традиционной культуры
можно обозначить как связность с ситуационным
полем, отсутствие способности рефлексии,
а также предварительного внеконтекстного
планирования собственной деятельности.
Основным регулятором поведения при такой
установке выступает повседневный опыт.
Одним из главных следствий подобной позиции
становится отсутствие столь значимого
для европейской и русской теоретической
культуры понятия свободы. Жизнь «в гармонии
с природой» предполагает подчинение
естественному природному ритму, когда
действия человека определяют не его собственная
воля или рациональный расчет, а ежегодный
земледельческий, скотоводческий или
охотничий цикл. При принятии решения
он ориентируется по контексту, опираясь
при этом на выработанную веками традицию.
Ситуация не изменялась принципиально,
когда крестьянин попадал из деревни в
город: здесь его повседневное существование
также было распланировано и введено в
производственный цикл внешними инстанциями
(предприниматель, инженер и т.д.).
Марксизм, как
известно, предполагает совсем иной онтологический
горизонт: он опирается на линейно-прогрессивную
модель времени с отчетливо заданными,
хотя и нельзя сказать, что отчетливо осмысленными эсхатологическими
устремлениями, связанную со сложно организованной
системой абстрактных категорий, и требующую
для адекватного понимания развитого
теоретического мышления. Не пройдя соответствующей
школы, оказавшиеся у власти в 30-е годы
«люди из народа» в основной своей массе
не просто не понимали общие теоретические
основания марксизма, они с трудом понимали
смысл слов, которые использовались в
рамках марксистского дискурса. Как показывают
проводимые в 20-е годы социологические
исследования, даже вполне грамотные и
развитые крестьяне оказывались не в состоянии
понять смысл фраз из советских газет,
предлагая, например, следующие трактовки
отдельных терминов: «классовый враг»
- какой-либо партии класс; «элемент» -
выдающий человек; «СССР» - совет народного
хозяйства; «инициатива» - какая-нибудь
национальность и т.д.
Можно показать,
что один из основных векторов,
характеризующих динамику движения
второго культурного потока в
20-е и 30-е годы, направлен на
согласование указанных мировоззренческих и ценностных систем:
традиционной, опирающейся на повседневный
контекст и подчиняющейся ритмам циклического
времени, и предельно абстрактной системы
марксизма-ленинизма-сталинизма с ее эсхатологической
настроенностью на мировую революцию.
Такой взгляд позволяет увидеть единую
логику за массой весьма разнородных,
на первый взгляд, явлений. Отметим, прежде
всего, стремление представить упоминаемые
в политическом дискурсе «трансцендентные»
персонажи и абстрактные понятия в предельно
конкретном, видимом и осязаемом облике,
сделав их таким образом частью собственного
опыта. Такое стремление отчетливо прослеживается
в демонстрациях или театрализованных
представлениях 20-х годов, пестрящих разнообразными
изображениями британского министра Чемберлена,
мировой буржуазии, II Интернационала и
т.д. Требование «единства партии» и отрицание
фракционной борьбы, обычно выводимые
из тоталитарных установок власти, в не
меньшей степени связаны с позицией партийных
низов, не понимавших теоретических оснований
ведущихся споров, считавших их во многом
«пустой болтовней» и испытывавших от
отсутствия единой стратегической линии
глухое раздражение. Критерием поддержки
той или иной линии выступала здесь не
рациональная аргументация, а эмоциональное
восприятие стоящих за этой аргументацией
персонажей как «своих» или «чужих».
Необходимость
согласования двух мировоззренческих
систем позволяет, кажется, прояснить
и социокультурные основания
явления, которое принято называть
«культом личности». Смысл его
состоит в том, чтобы, воспроизводя привычный цикл
повседневного существования, передоверить
функцию стратегического планирования
«своему» человеку, понимающему язык и
нужды простого рабочего и крестьянина
и одновременно без труда ориентирующегося
в теоретических дебрях марксистской
науки, человеку, которого можно условно
назвать медиатором между обозначенными
выше системами. Такой медиатор выступал
для рядового рабочего (и, в меньшей степени,
крестьянина) в качестве регулятивной
инстанции, выполняя функции, которые
в традиционной культуре выполнял ежегодный
земледельческий (скотоводческий, охотничий)
цикл. Сначала подобным медиатором был
Ленин. После смерти Ленина эту позицию
наследует ЦК, а потом Сталин. Хрестоматийный
пример такого мировосприятия представлен
в фильме братьев Васильевых «Чапаев»,
выступающем в данном случае как синтез
a model of и a model for компонент: на каверзный
вопрос комиссара, за какой он Интернационал,
Чапаев объясняет, что он за тот, в котором
Ленин.
При подобной
установке резко возрастает роль
личностных факторов, типологических характеристик
субкультуры, представители которой наделяются
функциями медиатора. Репрессии, резкий
пик которых приходится на 1937-1938 гг., в
значительной степени порождены «подпольным»
сознанием находящихся на вершине власти
людей, психологически не готовых воспринимать
жизнь в отсутствии врагов как естественную
и вольно или невольно ищущих причины
собственных неудач не в себе и не в объективных
обстоятельствах, а в чьей-то злой воле.
Сложившийся «идеологический монополизм»,
предоставленный им «карт-бланш» на власть
вел к объективации их психологических
переживаний, блокированных при плюралистической
ситуации. Тезис Сталина о возрастании
классовой борьбы в период социализма
был идеологической фиксацией этих переживаний
и опять же выступал одновременно как
a model of и a model for.
То, что описанный
выше способ согласования моделей
принимался в 30-е годы руководством
страны, показывает, например, серия
опубликованных в «Правде» в
конце 1933 – первой половине 1934
гг. писем рабочих и колхозников (сначала в форме
писем-отчетов в газету, а потом – писем
тов. Сталину). Такие письма появляются
как ответ на то или иное указание вождя
и общей чертой их, наряду с традиционными
советскими риторическими формулами,
является скрупулезное, до мелочей, описание
повседневного быта, окружающего авторов
писем. Эта явно избыточная и странная
на страницах центральной газеты подробность
описания оказывается, если задуматься,
декларацией установки, которую можно
условно назвать светским коллективистским
аналогом протестантской этики: строительство
коммунизма не требует кардинальной ломки
традиционного образа жизни, мы должны
все вместе добросовестно делать свое
дело, и на глазах улучшающаяся жизнь,
ведущая к достатку, а потом и к изобилию,
будет свидетельствовать о правильности
избранного пути.
Следует отметить,
что описанные выше черты полностью
противоречат «безбытности» и эсхатологичности
интеллигентского сознания, более того,
прямо соотносятся с тем, что
интеллигенция называло словом «мещанство»
и что вызывало у нее чувство глубокой
ненависти: материальный достаток, налаженный
быт, стремление быть «как все». Однако
именно эти ценности оказываются близки
новому поколению большевистских лидеров,
сменяющих поколение 20-х годов.
Опишем основные
характеристики происходящего сдвига.
Наряду с уже отмеченной поэтизацией быта
и материального достатка изменяется
отношение к семье и браку. Проповедуемые
в 20-е годы новые коллективные формы социальной
жизни и тезис об исчезновении семьи при
социализме осуждаются в середине 30-х
годов как «левацкие», постановлением
от 27 июня 1936 г. запрещаются аборты и заметно
усложняется процедура разводов.
Изменяется
отношение к русской истории.
Нигилистическое отрицание прошлого,
осуждение Российской империи
как тюрьмы народов уступают место обращению
к культурным и политическим символам
предшествующих эпох. Этот процесс начинается
в 30-е годы, однако особую роль играет в
нем война. Изменение парадигмы заключено
уже в хорошо известном обращении Сталина:
«Братья и сестры!», задающим совсем другой
идеологический горизонт. От коммунистической
эсхатологии, лишенной понятия Родины,
от коммунистической «общины», раздвигающей
свои границы до пределов всего мира и
заменяющей слова «отец», «сын» словом
«товарищ», происходит обращение к патриотической
идее. Объектом защиты становится не мировой
коммунизм, как это формулировалось в
тезисах ЦК несколькими годами раньше,
а родная земля.
Контекст «Сталин-партия»
отходит на периферию (хотя и не исчезает
вовсе), сменяясь контекстом «Сталин-Отчизна-Народ». Происходит сближение
с русской православной церковью, закрываются
некоторые антирелигиозные издания, распускается
«Союз воинствующих безбожников». В 1943
г. проводится первый с 1917 г. Поместный
собор и избирается патриарх. Возвращаются
из ссылки некоторые иерархи, открывается
небольшое количество церквей. Учреждаются
ордена Суворова, Кутузова, Александра
Невского, т.е. царских полководцев и православного
святого. После войны этот мотив ослабевает,
но противоречивое по своей сути соединение
интернационального максизма-ленинизма
с русской национальной идеей, выраженное
в понятии «советский патриотизм», проходит
сквозь всю последующую советскую историю,
становясь одной из ключевых культурных
доминант. Согласование отмеченного противоречия
осуществляется путем переноса на социалистическую
идею чуждых ей топологических характеристик:
та Русская земля, которая наделяла особыми
характеристиками всех живущих на ней
и формировала основные черты русского
национального характера, теперь объявляется
главным носителем советского начала
и хранителем идей социализма.
Война как
ключевое историческое событие
данного периода становится «темпоральной
осью» последних его полутора
десятилетий (довоенное, военное,
послевоенное время) и существенно
влияет на эволюцию конкретных форм базовых культурных
постулатов. Культурным идеалом довоенного
времени, аналогичным физику 60-х, в массовом
сознании становится офицер. Лексика борьбы,
вообще характерная для советской культуры,
приобретает в эти годы отчетливо выраженный
«милитаризованный» характер («Эй, вратарь,
готовься к бою, Часовым ты поставлен у
ворот! Ты представь, что за тобою Полоса
пограничная идет!» - поется в появившейся
в 1937 г. песне И. Дунаевского и В. Лебедева-Кумача
«Спортивный марш», которую распевала
вся страна). Война вновь изменяет образ
врага: внутренние враги отходят на второй
план перед главной опасностью – угрозой
тотального утверждения фашизма. Поколение
людей, прошедших войну, приобретает качественно
новый экзистенциальный опыт и во многом
избавляется от характерного для 30-х «мировоззренческого
инфантилизма», что оказывает существенное
влияние на культурную эволюцию следующего
периода.
§ 3. Советская культура
50-х – 60 гг. XX века.
Смерть Сталина стала
рубежом, за которым последовали
кардинальные трансформации советской
культуры. Уже реабилитация врачей в 1953
г., по воспоминаниям очевидцев, породила
у вполне ортодоксально мыслящих советских
людей определенные вопросы, но решающие
изменения связаны с XX съездом партии.
В эпически цельном сознании советского
человека произошел трагический надлом.
Так, по данным крупного историко-социологического
исследования, проведенного в 1998–1999 гг.,
поверила обвинениям против Сталина приблизительно
треть опрошенных, не поверило чуть больше
трети, т.е. общество раскололось фактически
пополам. Трагизм ситуации воплощается
в фигуре самого Хрущева. Это отчетливо
видно в его мемуарах, которые в этом смысле
резко отличаются от мемуаров Кагановича
или воспоминаний Молотова, не оставляющих
места сомнениям. Подчеркивая, что Сталин
– настоящий марксист, мыслил стратегически
правильно, он раз за разом возвращается
к вопросу о том, как можно было уничтожить
столько соратников, преданных партии
людей, и не знает, что на него отвечать.
Принятая на XXII съезде КПСС в 1961 году третья
программа партии, в которой прямо говорится
о том, что к 1980 году в СССР будет в основном
построено коммунистическое общество
– импульсивная попытка преодолеть трагический
разрыв, произошедший после ХХ съезда,
и вновь придать обществу эпическую целостность,
попытка смотреть вперед, а не назад, и
уйти от вопросов, на которые нет ответа.
С другой стороны,
в пространстве советской культуры
появляется поколение людей, закончивших
советские институты, освоивших
недоступный для предшествующего
поколения язык марксизма и потенциально
готовых самостоятельно размышлять над
глобальными историческими проблемами,
а не делегировать это право какому-либо
медиатору. Опыт войны, через которую прошли
многие из них, и увиденной собственными
глазами Европы давал дополнительные
основания для таких размышлений.
Следствием двух указанных
обстоятельств (кризис «веры в
вождя», в справедливость многих
принятых в прошлом политических
решений, и появление людей,
способных мыслить самостоятельно
в рамках советской культурной
модели) становится отказ от постулата
о партии как носителе объективной истины.
Лишившись харизматического оправдания,
власть превращается в то, чем она традиционно
являлась для русского человека – в бюрократию,
мешающую полноценной жизни. Мотив чиновника,
препятствующего движению вперед – один
из ключевых для 60-х. С другой стороны,
деятелям оттепели не чужд определенный
«социальный оптимизм» и вера в возможность
реформирования политической системы,
поэтому попытки «хождения во власть»
или поиски компромисса с властью составляют
важные штрихи эпохи.
Поиски новых
смыслов ведутся по двум направлениям:
восстановление подлинной картины
прошлого, «очищение от лжи», и
выявление не тоталитарных социальных
траекторий, ведущих в будущее.
Место харизматического лидера, оставшееся вакантным, занимают
писатель и ученый. То, что Солженицын
и Сахаров формируются в указанный период
как две ключевые политические фигуры,
– крайне символично для традиции. Идеал
служения науке, характерный для поколения
«оттепели» и сохраняющий основные ценностные
характеристики идеала служения партии
(аскетизм, беззаветная преданность и
т.д.), связан именно с этим социально нагруженном
представлении об ученом как обладателе
харизматического знания, ведущего в будущее.
Такое представление о харизматичности
науки становится общим местом для литературы,
драматургии и кинематографа шестидесятых
(повесть А. и Б. Стругацких «Понедельник
начинается в субботу», фильм М. Ромма
«Девять дней одного года», роман В. Дудинцева
«Не хлебом единым» и др.). В последнем
произведении, опубликованном в год XX
съезда и оказавшем, по воспоминаниям,
заметное влияние на общество, отчетливо
заметен смысловой сдвиг ценностей «шестидесятников»
по отношению к ценностям предыдущего
периода. Главный герой – изобретатель-одиночка
Дмитрий Алексеевич Лопаткин, разработавший
проект печи для отливки чугунных труб,
- противостоит хорошо отлаженной бюрократической
машине, для представителей которой интересы
будущего отступают перед интересами
карьерного роста, статуса, доступа к материальным
благам. В населяемом ими мире нет места
ни дружбе, ни настоящей любви, о чем прямо
говорит своей жене главный оппонент Лопаткина
директор завода Леонид Сергеевич Дроздов.
Этим формальным взаимоотношениям чиновников
в романе противостоят человеческие связи
людей круга Лопаткина: связи дружбы, вытекающей
из общего дела (дружба Лопаткина с изобретателем
Бусько), и любви, опять же основанной на
этом общем деле, любви-дружбы (отношения
Дроздовой и Лопаткина). Безликому коллективизму,
за который ратует в своих репликах Дроздов,
коллективизму, воплощенному в механически
функционирующей иерархической системе,
противостоит героизм одиночек, объединенных
вокруг общего дела.
Важный момент
в трансформации системы ценностей
– противопоставление представлений
о счастье как материальном
изобилии, опирающееся на тезис
о приоритете материального базиса
над духовной надстройкой, счастью,
воплощенному в творчестве на благо других. Отчетливое
выражение этого мотива можно найти в
значимой для 60-х пьесе Виктора Розова
«В поисках радости», где главный герой
пьесы осуждает «мещанское» представление
о коммунизме как об эпохе, когда каждый
сможет «тащить в дом, сколько влезет»,
и противопоставляет ему образ общества,
в котором каждый человек будет богат
умом и сердцем.
Мещанин,
наряду с бюрократом (точнее, выражая
другую его ипостась), становится
главным врагом нового человека.
При этом понятие мещанства,
связываясь с внешними атрибутами одежды,
интерьера, предельно размывается, теряет
свою смысловую определенность, что вызывает
необходимость в более глубокой интерпретации.
Как замечает в книге 1965 г. критик Лев Аннинский,
«обыватель – это то, что остается от человека,
когда он изымает из себя личность, когда
он перестает отвечать за себя, когда он
теряет в себе человека… есть лишь один
действительный путь борьбы против мещанства
– пробуждение в человеке личности».
Понятие
личности как «неделимого единства
твоего и общего» - одно из важных открытий
60-х. Коллективистское начало не исчезает,
но оттеняется личным пространством, открываемом
в человеке. Резко расширяется круг чтения:
атрибутом «культурности» становится
уже не чтение краткого курса ВКП (б), как
это было в 30-е годы, а знание литературы
XIX века, Достоевского, Толстого, поэзии
и философии «серебряного века», западной
философии (экзистенциализм), восточных
религиозных традиций (брахманизм, буддизм,
даосизм). Широта раскрывающихся далей
вместе с романтически-оптимистическим
восприятием будущего порождают близкое
к ренессансному мироощущение. «Бас Гяурова,
смычок Иегуди Менухина, реакция Коноваленко,
перо Евтушенко, кулак Попенченко, и в
стихотворстве одарен, и во всем, во всем,
куда ни ткнись, везде он, Левка Малахитов,
- первый номер», - так, в немного ироничных,
но теплых тонах описывает героя эпохи
Василий Аксенов в повести «Рандеву».
При сохранении
ощущения единой культурной целостности
(формирующиеся малые круги ощущаются
еще как часть большого) в этот
период, главным образом, в городах,
заметно усложняется социальная ткань:
появляются «домашние» научные семинары,
клубы самодеятельной песни, компании
туристов и альпинистов. Как итог интеллектуального
брожения шестидесятых формируется несколько
противостоящих официальному вариантов
дальнейшего культурного развития, отчетливо
объединяющихся в две группы. Одна из них
связывается с православием, мироощущением
крестьянства, землей и отсылает в итоге
к различным почвенническим теориям второй
половины XIX века, переосмысленным в новом
контексте, вторая – с романтически трактуемыми
идеями западной демократии и либерализма.
Разрывая сковывавшие ее идеологические
рамки, советская культура воспроизводит
на новом витке спор понимаемых в широком
смысле «славянофилов» и «западников»,
т.е. оказывается в поле идей русской культуры
второй половины XIX века. Часто подчеркиваемая
общность между 60-ми годами XIX и XX века
не несет в себе ничего мистического –
она органично вытекает из особенностей
типологии и развития советской культуры.
§ 4. Советская культура
70-х – 80-х гг.
Данный временной
интервал можно назвать временем
кризиса и постепенного вырождения
советской культуры, разрушения ее
экзистенциальной целостности. Основные
ее постулаты лишаются в это время
своей онтологической наполненности и превращаются
в пустые знаки. Слова о коммунизме и светлом
будущем звучат все реже, а если звучат,
то носят ритуальный характер. В обществе
им уже почти никто не верит. Главным идеологическим
сдвигом становится перенос акцентов
с будущего на настоящее и прошлое. Да,
в Советском Союзе еще не построен коммунизм
(и, вероятно, и не будет построен в обозримом
будущем), но советское государства выиграло
войну, осуществило индустриализацию,
с ним считаются во всем мире – так можно
сформулировать основной идеологический
аргумент этого периода. Советская культура
обретает свою историю, активно создаются
разнообразные музеи боевой и трудовой
славы, строятся мемориалы – все это свидетельствует
о том, что взгляд общества направлен назад,
а не вперед.
Определенная
часть социума принимает предложенную
идеологическую инверсию, иногда
соединяя ее с ценностями 60-х
(это касается неформальных объединений,
связанных со средней школой
– «коммунарское движение», например),
но для большинства она оказывается неприемлемой, что порождает
две противоположные стратегии поведения:
конформизм и диссидентство. Первая из
них предполагает вступление в комсомол,
затем в партию, произнесение требуемых
текстов на партсобраниях как необходимое
условие для карьерного роста: возможности
выезжать за границу, получения ученой
степени, более высокой должности и т.д.
Изменяется расстановка ценностных приоритетов
у молодежи: резко возрастает конкурс
в институты, связанные с экономикой, торговлей
и т.д., т.е. в места, позволяющие достигнуть
устойчивого положения и материального
благополучия в настоящем. Вторая стратегия
определяется стремлением «жить не по
лжи» и охватывает не только достаточно
узкое правозащитное движение, но и весьма
значительные массы интеллигенции, активно
читающей «самиздат» и обсуждающей происходящее
вокруг «на кухнях». Культурной доминантой
70-х – 80-х становятся пародирование различных
сторон современной советской жизни, дающей
массу материала для этого, а также чувство
одиночества и обреченности. Отмеченные
черты нашли свое яркое выражение в творчестве
В. Высоцкого, превращенного в один из
определяющих символов эпохи.
Кризис культуры
проявился в отсутствии положительной
системы ценностей. Деятельность
правозащитников, оказывавшихся
за свои убеждения в тюрьмах и психиатрических больницах,
носила разрушительный характер, они мыслили
в советской системе координат, произнося
«не-А» там, где официальная идеология
утверждала «А». Интересно в этом смысле
замечание писателя А.Д. Синявского (Абрама
Терца): «Диссиденты в своем прошлом это
чаще всего очень идейные советские люди,
то есть люди с высокими убеждениями, с
принципами, с революционными идеалами.
В целом, диссиденты это порождение самого
советского общества послесталинской
поры, а не какие-то чужеродные в этом обществе
элементы и не остатки какой-то старой,
разбитой оппозиции. На всем протяжении
советской истории существовали противники
советской власти, люди ею недовольные
или от нее пострадавшие, ее критикующие,
которых тем не менее невозможно причислить
к диссидентам. Мы также не можем назвать
диссидентами, например, Пастернака, Мандельштама
или Ахматову, хотя они были еретиками
в советской литературе. Своим инакомыслием
они предварили диссидентство, они помогли
и помогают этому позднейшему процессу.
Но диссидентами их назвать нельзя по
той простой причине, что своими корнями
они связаны с прошлым, с дореволюционными
традициями русской культуры. А диссиденты
это явление принципиально новое и возникшее
непосредственно на почве советской действительности.
Это люди, выросшие в советском обществе,
это дети советской системы, пришедшие
в противоречие с идеологией и психологией
отцов». Попытки выстраивания диссидентами
положительных систем ценностей строились
на дальнейшей разработке идей, сформулированных
в 60-е годы, и в итоге опирались на патриотические
или либеральные модели второй половины
XIX века.
