Аграрная реформа Столыпина и ее последствия

АГРАРНАЯ РЕФОРМА  СТОЛЫПИНА И ЕЕ ПОСЛЕДСТВИЯ 

     Столыпинские  аграрные реформы издавна считаются  ключом к пониманию судьбы царизма. С самого начала они расценивались  их инициаторами и сторонниками как  кульминация и доведение до конца  освобождения крестьян, фактически –  как второе их освобождение. Однако такое толкование в некотором  отношении было ошибочным, ибо подразумевало  преемственность двух этапов пореформенного законодательства, которой на самом  деле не существовало. Противоположным  и также частично ошибочным был  взгляд политической оппозиции, рассматривавшей  реформы как спонтанный ответ  на угрозу революции, шаг, предпринятый с целью сохранить политическое господство помещиков. В то же время  оппозиция понимала, что в случае успеха реформ они существенно изменили бы политическую обстановку, причем согласия по поводу того, желательно ли такое  изменение, не было. Впоследствии, однако, после гибели царизма, эти сомнения потеряли свою актуальность, и внимание сосредоточилось на относительной  или абсолютной неудаче реформ, как  это показала аграрная революция 1917–1918 годов.

     Такие толкования исторически представляются узкими и предвзятыми. С одной  стороны, при таком подходе переоценивается  роль отдельных политических деятелей и упускается из виду, что реформа  есть результат ряда сложных и  длительных интеллектуальных, социальных и политических процессов. С другой стороны, все замыкается в рамках таких политических событий, как  падение монархии и революция. Однако, эти важные политические события в значительной степени не зависели от каких бы то ни было последствий столыпинских реформ для деревни. И что важнее, такие объяснения препятствуют более широкому взгляду на предмет, анализу реформ с точки зрения их внутреннего содержания. Сам П. А. Столыпин и другие министры обычно характеризовали их как "ось нашей внутренней политики"¹; соответственно столыпинские аграрные реформы должны пониматься на самом деле как часть более обширной социальной, политической и экономической программы, нацеленной на коренное преобразование существующей системы при сохранении политической преемственности.

     Таким образом, так же как великие реформы  начались с освобождения крестьян, которое было лишь первым шагом в  серии преобразований, сделавшим  необходимыми последующие, так и  в 1906 г. Столыпин начал новую аграрную политику, которая неотвратимо повлекла за собой целую серию последующих  преобразований. Столыпинские реформы  следует рассматривать именно с  точки зрения долгосрочной перспективы.

Можно выделить четыре стадии в подготовке столыпинских реформ:

1) постановка  проблемы;

2) революция  в сознании, или идеологическая  революция, связанная с отказом  от тех отношений и курса  политики, которые способствовали  как возникновению проблемы, так  и принятию нового радикального  решения;

3) развертывание  пропаганды этих новых идей  в правительстве и в обществе  в целом;

4) появление  политической фигуры, способной  обеспечить политическую поддержку  реформ, необходимую для завоевания  их одобрения и дальнейшего  внедрения.

     Сам ход проведения реформ будет рассмотрен в ходе настоящего курсового исследования.

1. Аграрный вопрос  в России в начале 20 в. Политика самодержавия  по аграрному вопросу

     В начале ХX века Россия являлась cреднеразвитой  страной. Наряду с высокоразвитой индустрией в экономике страны большой удельный вес принадлежал раннекапиталистическим и полуфеодальным формам хозяйства  – от мануфактурного до патриархально-натурального. Русская деревня стала сосредоточением  пережитков феодальной эпохи. Важнейшими из них были крупные помещичьи  землевладения, широко практиковались отработки, являющие собой прямой пережиток  барщины. Крестьянское малоземелье, община с ее переделами тормозили модернизацию крестьянского хозяйства.

     Социально-классовая  структура страны отражала характер и уровень ее экономического развития. Наряду с формированием классов  буржуазного общества (буржуазия, мелкая буржуазия, пролетариат), в нем продолжали существовать и сословные деления  – наследие феодальной эпохи. Буржуазия  занимала ведущую роль в экономике  страны в ХХ веке, до этого она  не играла сколько-нибудь самостоятельной  роли в общественно политической жизни страны, так как она была полностью зависима от самодержавия, вследствие чего и оставались аполитичной  и консервативной силой.

     Дворянство, которое сосредоточило более 60% всех земель, стало главной опорой самодержавия, хотя в социальном плане оно теряло свою однородность, сближаясь с буржуазией.²

     Крестьянство, составлявшее 3/4 населения страны, было также затронуто социальным расслоением  общества (20% – кулаки, 30% – середняки, 50% – бедняки). Между полярными  его слоями возникали противоречия.³

     Разрушению  крестьянской общины способствовал  не только указ от 9 ноября 1906 г., но и  другие законы 1909–1911 гг., предусматривавшие  роспуск общин, с 1861 г. не подвергавшихся разделу, и возможность его проведения решением простого большинства, а не двух третей членов общины, как было раньше. Власти всячески способствовали дроблению и обособлению крестьянских хозяйств.

     Главная и основная задача в аграрной политике состояла в принципиальной реорганизации  землепользования и землевладения  крестьянства. Монарх давно уже видел  пагубность существования общины, где  существовало стремление всех уравнять, всех привести к одному уровню, а  так как массу нельзя поднять  до уровня самого способного, самого деятельного  и умного, то лучшие элементы должны быть принижены к пониманию, к  устремлению худшего, инертного  большинства. Это виделось и в  трудности привить к общинному  хозяйству сельскохозяйственные улучшения  и в трудности часто наладить приобретение всем обществом земли  при помощи Крестьянского банка, так что часто расстраивались выгодные для крестьян сделки.

     Неблагоустройство значительной части крестьянства давно  уже заботило Николая II. Когда осенью 1905 г. образовался кабинет С. Ю. Витте, император поставил перед ним  главную задачу: улучшить положение  крестьян. На заседании Совета министров 3 ноября 1905 г. глава правительства  предложил избавить крестьян от выкупных платежей. Царь заявил, "что находит  меру совершенно недостаточною" и  решительно высказался за переход от слов и обещаний к крупным мерам  по улучшению положения крестьян, не теряя времени, так, чтобы крестьянство убедилось, что о нем правительство  фактически заботится, и призвал  для достижения этой цели "не стесняться жертвами и не останавливаться перед  самыми сильными мерами". Кабинету С. Ю. Витте не удалось принять никаких "сильных мер" ⁴, хотя предварительная работа в этой области велась и в 1905 г., и в начале 1906 г. Когда же собралась Первая Государственная дума, то сразу выяснилось, что резерва времени у власти уже больше нет. Ношу трудоемкого реформирования крестьянского землеустройства принял на себя кабинет П. А. Столыпина, и особенно его глава. Надлежало решить две тесно взаимосвязанные организационно-правовые и экономические проблемы. Во-первых, снять все необоснованные и архаичные юридические ограничения прав крестьянства, и во-вторых, создать условия для развития частного мелкого аграрного хозяйства. Сохранение власти общины вело к упадку крестьянского сельскохозяйственного производства, способствовало нищете самой многочисленной группы населения.⁵

     Столыпинская  реформа в большинстве случаев  реализовывалась царскими указами, что гарантировало оперативность  ее проведения. Она базировалась на принципе неприкосновенности частной  собственности на землю, которая  не могла ни в какой форме насильственно  отчуждаться.

     Последние 4–5 лет перед первой мировой войной стали периодом ощутимого прорыва  во многих отраслях хозяйства, всестороннего  прогресса в различных сферах общественной деятельности. Два обильных урожая 1909 и 1910 гг. стимулировали хозяйственное  развитие. В центре внимания власти оставалась аграрная проблема. В сентябре 1910 г. Николай II писал П. А. Столыпину: "Прочное землеустройство крестьян внутри России и такое же устройство переселенцев в Сибири – вот два  краеугольных вопроса, над которыми правительство должно неустанно  работать. Не следует, разумеется, забывать и о других нуждах – о школах, путях сообщения и пр., но те два  должны проводиться в первую голову". ⁶

2. Политические дискуссии  накануне проведения  аграрной реформы  Столыпина

     Столыпинская  аграрная программа настолько совпадала  с аграрной программой Совета объединенного  дворянства, что все тогдашние  политические наблюдатели, от кадетов  до большевиков, прежде всего подчеркивали это родство. Кадет А. С. Изгоев отмечал, что программа Столыпина –  это программа "объединенных дворян". В июне 1906 года будущий лидер умеренно правых – Балашов в записке  царю писал: "Дайте, государь, крестьянам их земли в полную собственность, наделите их новой землей из государственных  имуществ и из частных владений на основании полюбовной частной сделки, усильте население, удешевите кредит, а главное – повелите приступить немедленно к разверстанию земли  между новыми полными ее собственниками, и тогда дело настолько займет крестьян и удовлетворит главную  их потребность и желание, что  они сами откажутся от общения  с революционной партией".⁷ Нетрудно видеть, что здесь перечислены все пункты столыпинской аграрной реформы. Обсуждение указа 9 ноября 1906 года началось в Думе 23 октября 1908 года, т. е. спустя два года после того, как он вошел в жизнь. Обсуждение его шло более полугода. Докладчиком аграрной комиссии по праву стал октябрист С. И. Шидловский. С первых же слов он был вынужден признать, что еще совсем недавно идея конфискации помещичьей земли находилось в плоскости практического решения, а в настоящий момент продолжает оставаться заветной крестьянской мечтой. Отвергая такой подход в принципе, докладчик противопоставил ему идею личной крестьянской собственности на землю. Только такая собственность выведет крестьянина из нужды, сделает из него свободную личность. "Если кто действительно желает обращения нашего государства в правовое, – утверждал он, – то не может высказаться против личной собственности на землю".  

     Самой выразительной была речь Маркова 2-го, как всегда грубо откровенная, а  потому и наиболее ценная. С презрением отвергнув кадетский тезис о  том, что право выше силы, Марков без обиняков заявил: "Я думаю, что сила... выше писаного права". Это был исходный тезис. "Я нисколько  не опасаюсь того, – говорил он далее, – что часть крестьян неизбежно  при этом обезземелет, и опять-таки в этом я не вижу ни малейшего  зла".⁸ Устами Маркова помещичья контрреволюция ясно дала понять, что для сохранения своих земель она не остановится ни перед каким насилием. Позиция же кадетов обуславливалась двумя главными мотивами: пониманием, что с каждым годом действия указа 9 ноября их собственная программа "принудительного отчуждения" становится анархизмом – весьма обоснованным опасением, что в случае краха столыпинского аграрного курса в стране разразится новая революция. Поэтому в их выступлениях основным мотивом был призыв к осторожности, к разъяснению, что "принудительное отчуждение" лучше, чем указ 9 ноября.

     Первый  кадетский оратор Шингарев начал  свою речь с характерного признания: "Этот кошмарный аграрный вопрос в России обладает странным свойством  феникса, вновь возрождающегося  из, казалось бы, потухшего пепла".⁹ Призыв Шингарева к осторожности распространялся прежде всего на общину. Он защищал ее жизнеспособность, способность к "здоровой" революции, требовал сохранения за выделенными землями характера надельных земель. "Я человек западной культуры, – вторил ему второй кадетский оратор, А. Ф. Бабянский, – но я был учеником знаменитого профессора К. Д. Карелина в 80-х годах. Это тоже человек западный, но я помню его поучения в этом отношении. Он говорил: "Господа, берегите общину, вы помните – это вековой институт".

     В основе всей кадетской критики указа  лежал страх перед революцией. Еще на заседании земельной комиссии 16 января 1908 года кадет А. Е. Березовский  заявил: "Указ приведет к образованию  сельского пролетариата, который  волей-неволей нами этой свободой толкается  на грабежи и присвоение чужой  собственности...".

     Большинство же правых крестьян высказались в  духе законопроекта 42-х. Говорилось, что  в аграрном вопросе должны быть разрешены  еще многие другие стороны, т.к. не суть важно, что острота явилась в  аграрном вопросе от 9 ноября, а суть важно и остро это безземелье и малоземелье крестьян". "Если я голоден, – говорил далее Андрейчук, – все равно буду кричать: "есть хочу". Поэтому необходимо частичное отчуждение". Очень точно отношение правых депутатов-крестьян Могилевской губернии выражал Шевцов: "...он (народ) ожидал вовсе не указа 9 ноября, он его и не ожидает; он ожидает не разделения наших земель, которые у нас есть, он ожидает каких-либо источников наделения крестьян землей... Поэтому про указ 9 ноября я упоминаю с болью в сердце..." ¹⁰

     Трудовик  же защищал общину как выразитель определенной доктрины. В ней он видел одно из средств борьбы против 9 ноября. Община, по его мнению, худо ли, бедно, но все же защищала крестьян от быстрого и массового обезземеливания, которым грозил столыпинский указ.

     Другие, более трезвомыслящие, понимали невозможность  попятного движения. Глубокое чувство  безысходности охватывало правых оппонентов Столыпина: за переходом крестьян к  личной собственности на землю маячило  предоставление им экономического и  политического равноправия, а в  итоге – появление новой демократической  силы как основного элемента общественной и политической жизни страны. Единственное, что оставалось делать представителям правого лагеря, – это тормозить по мере сил реализацию реформы и мешать правительству использовать её в политических целях.

3. Ход и этапы  проведения аграрной  реформы Столыпина

     Столыпинская  аграрная реформа, о которой в  наши дни много говорят и пишут, в действительности – понятие  условное. В том смысле условное, что она, во-первых, не составляла цельною  замысла и при ближайшем рассмотрении распадается на ряд мероприятий, между собой не всегда хорошо состыкованных.

     Во-вторых, не совсем правильно и название реформы, ибо Столыпин не был ни автором  основных ее концепций, ни разработчиком. Он воспринял проект в готовом  виде и стал как бы его приемным отцом. Он дал ему свое имя, последовательно  и добросовестно защищал его  в высшей администрации, перед законодательными палатами и обществом, очень им дорожил, но это не значит, что между отцом  и приемным чадом не было противоречий. И наконец, в-третьих, у Столыпина, конечно же, были и свои собственные  замыслы, которые он пытался реализовать. Но случилось так, что они не получили значительного развития, ходом вещей  были отодвинуты на задний план, зачахли, а приемный ребенок после недолгого  кризиса, наоборот, начал расти и  набирать силу. Пожалуй, можно сказать, что Столыпин "высидел кукушкина  птенчика".

     Когда люди долго живут вместе, они начинают походить друг на друга. Приемный сын  может обрести значительное сходство с отцом. И ни о чем не догадывается тот, кто не знает тихой семейной драмы. Впрочем, обо всем по порядку.

     Как известно, что Столыпин, будучи саратовским губернатором, предлагал организовать широкое содействие созданию крепких индивидуальных крестьянских хозяйств на государственных и банковских землях. Эти хозяйства должны были стать примером для окружающих крестьян, подтолкнуть их к постепенному отказу от общинного землевладения.

     Когда Столыпин пришел в МВД, оказалось, что  там на это дело смотрят несколько  иначе. Длительный период, когда власти цеплялись за общину как за оплот  стабильности и порядка, уходил в  безвозвратное прошлое. Подспудно  и постепенно брали верх иные тенденции. В течение ряда лет группа чиновников МВД во главе с В. И. Гурко разрабатывала  проект, долженствовавший осуществить  крутой поворот во внутренней политике правительства. К приходу Столыпина  Гурко занимал пост товарища министра, основные идеи и направления проекта  уже сформировались, работа продолжалась.

     В отличие от столыпинского замысла  проект Гурко имел в виду создание хуторов и отрубов на надельных (крестьянских) землях (а не на государственных  и банковских). Разница была существенной. Впрочем, не это было самое главное  в проекте Гурко. Образование  хуторов и отрубов даже несколько  притормаживалось ради другой цели –  укрепления надельной земли в  личную собственность. Каждый член общины мог заявить о своем выходе из нее и закрепить за собой  свой чересполосный надел, который  община отныне не могла ни уменьшить, ни передвинуть. Зато владелец мог продать  свой укрепленный надел даже постороннему для общины лицу. С агротехнической  точки зрения такое новшество  не могло принести много пользы (надел  как был чересполосным, так и  оставался), но оно было способно сильно нарушить единство крестьянского мира, внести раскол в общину. Предполагалось, что всякий домохозяин, потерявший в своей семье несколько душ  и со страхом ожидающий очередного передела, непременно ухватится за возможность оставить за собой в  неприкосновенности весь свой надел. Проект Гурко представлял собой удобную  площадку, с которой правительство  могло приступить к форсированной ломке общины. Столыпин же, как мы помним, будучи саратовским губернатором, не ставил вопрос о такой ломке.

     В конце 1905 г., когда дела у царского правительства были из рук вон  плохи, главноуправляющий землеустройством и земледелием Н. Н. Кутлер поставил вопрос о частичном отчуждении помещичьих земель. И даже Д. Ф. Трепов тогда  вроде бы сочувственно отнесся к  этому плану. Но царь после недолгого  колебания решительно отверг кутлеровский проект, а сам Кутлер с треском  вылетел в отставку. Впоследствии никто из министров и мысли  не допускал о том, чтобы явиться  к царю с подобным предложением.

     Столыпин, как видно, считал, что в таком  проекте нет надобности. Частичное  отчуждение помещичьей земли фактически уже идет. Многие помещики, напуганные революцией, продают имения. Важно, чтобы Крестьянский банк скупал все  эти земли, разбивал на участки и  продавал крестьянам. Из перенаселенной общины лишние работники уйдут на банковские земли. Идет переселение  в Сибирь. Под воздействием определенных правительственных мер община прекратит  эти свои бесконечные земельные  переделы. Надельная земля перейдет в личную собственность. Некоторые  крепкие хозяева станут заводить хутора и отруба на общинных землях. Правда, это довольно трудно: если закончились  переделы, а некоторые полосы стали  личной собственностью, то как передвинуть  наделы всех крестьян, чтобы выкроить хутор? Но над этим вопросом работает А. А. Кофод, главный теоретик из Главного управления землеустройства и земледелия. ¹¹

     Примерно  так сложилась у Столыпина  общая концепция реформы. В этих рамках он смирился с проектом Гурко  и даже как бы "усыновил" его. Правда, это был не тот случай, когда приемное чадо становится похожим  на отца. Скорее происходило обратное. "Надо вбить клин в общину", – говорил Столыпин своим сподвижникам.¹² "Вбить клин", заставить прекратить переделы, наделать хуторов и отрубов на общинных землях – все эти идеи подспудно или открыто были выражены в проекте Гурко. Оттуда Столыпин их и почерпнул.

     10 октября 1906 г., когда этот проект  рассматривался в Совете министров,  Столыпин сам, без помощи Гурко,  ее докладывал и защищал. Все  члены правительства находили, что  "община не заслуживает далее  покровительства закона". Разногласия  возникли лишь насчет того, надо  ли проводить этот проект по 87-й статье, или следует дождаться  Думы. Меньшинство членов Совета  министров ссылалось на то, что  "отрицательный взгляд самих  крестьян на общину еще не  доказан". Следовательно, не исключено  массовое недовольство. Между тем  правительство, издав этот указ  по 87-й статье, будет лишено возможности  сослаться на мнение народного  представительства и вряд ли  сможет "отразить обвинения в  некоторой узурпации законодательных  прав".

     Деятельность  Крестьянского банка вызывала растущее раздражение среди помещиков. Это  проявилось в резких выпадах против него на III съезде уполномоченных дворянских обществ в марте-апреле 1907 г. Делегаты были недовольны тем, что банк продает  землю только крестьянам (некоторые  помещики были не прочь воспользоваться  его услугами как покупатели). Их беспокоило также то, что банк не совсем еще отказался от продаж земли  сельским обществам (хотя он старался продавать землю в основном отдельным  крестьянам цельными участками). Общее  настроение дворянских депутатов выразил  А. Д. Кашкаров: "Я полагаю, что  Крестьянский банк не должен заниматься разрешением так называемого  аграрного вопроса... аграрный вопрос должен быть прекращен силой власти". [Избранные страницы истории России. – Москва, Постскриптум, 2002, стр. 189.] 

     В это же время крестьяне весьма неохотно выходили из общины и укрепляли  свои наделы. Ходил слух, будто тем, кто выйдет из общины, не будет прирезки земли от помещиков.

     Только  после окончания революции аграрная реформа пошла быстрее. Прежде всего  правительство предприняло энергичные действия по ликвидации земельных запасов  Крестьянского банка. 13 июня 1907 г. этот вопрос разбирался в Совете министров, было решено образовать на местах временные  отделения Совета банка, передав  им ряд важных полномочий. В длительную командировку, для участия в работе этих отделений, отправились многие видные чиновники Министерства финансов, МВД и Главного управления землеустройства  и земледелия.

     С некоторой обидой А. А. Кофод позднее  вспоминал, что "весной 1907 г. даже Столыпин считал землеустройство побочным вопросом в сравнении с громадной работой, которую требовалось провести для  распределения огромных земельных  площадей, купленных Крестьянским банком". До Кофода дошла весть, что и его  собираются заслать в одно из временных  отделений. Сослуживцы советовали не сопротивляться, поскольку "Петр Аркадьевич не любит, когда противоречат его планам, даже в деталях". Но Кофод был занят  составлением инструкции по землеустройству  и считал себя "единственным человеком, который имеет ясное представление  о том, как правильно должна быть сделана эта работа".¹³ Исполненный собственного достоинства, как истинный европеец, он явился к Столыпину и сумел себя отстоять.

     Отчасти в результате принятых мер, а больше того – вследствие изменения общей  обстановки в стране дела у Крестьянскою банка пошли лучше. Всего за 1907–1915 гг. из фонда банка было продано 3909 тыс. дес., разделенных примерно на 280 тыс. хуторских и отрубных участков. До 1911 г. объем продаж ежегодно возрастал, а затем начал снижаться. Это  объяснялось, во-первых, тем, что в ходе реализации указа 9 ноября 1906 г. на рынок было выкинуто большое количество дешевой надельной "крестьянской" земли, а во-вторых, тем, что с окончанием революции помещики резко сократили продажу своих земель. Оказалось, что подавление революции в конце концов не пошло на пользу созданию хуторов и отрубов на банковских землях, а реализация проекта Гурко сильно подрезала это дело. Оно заняло видное, но все же второстепенное место в аграрной политике правительства. Между тем именно это направление политики было наиболее близко Столыпину.

     Вопрос  о том, как распределялись покупки  банковских хуторов и отрубов  среди различных слоев крестьянства, исследован недостаточно. По некоторым  прикидкам, богатая верхушка среди  покупателей составляла всего 5–6 %. Остальные принадлежали к среднему крестьянству и бедноте. Ее попытки  закрепиться на землях банка объяснялись  довольно просто. Многие помещичьи  земли, из года в год сдававшиеся  в аренду одним и тем же обществам, стали как бы частью их надела. Продажа  их Крестьянскому банку ударила  в первую очередь по малоземельным  хозяевам. Между тем банк давал  ссуду в размере до 90–95% стоимости  участка. Продажа укрепленного надела обычно позволяла уплатить первый взнос. Некоторые земства оказывали  помощь по обзаведению на хуторах. Все  это толкало бедноту на банковские земли, а банк, имея убытки от содержания купленных земель на своем балансе, не был разборчив в выборе клиентов.

     Ступив  на банковскую землю, крестьянин как  бы восстанавливал для себя те изнурительные  и бесконечные выкупные платежи, которые под давлением революции  правительство отменило с 1 января 1907 г. Вскоре появились недоимки по банковским выплатам. Как и прежде, власти вынуждены  были прибегать к рассрочкам и  пересрочкам. Но появилось и нечто  такое, чего крестьянин раньше не знал: продажа с молотка всего хозяйства. С 1908 по 1914 г. таким путем было продано 11,4 тыс. участков. Это, по-видимому, было прежде всего мерой устрашения. И основная часть бедноты, надо думать, осталась на своих хуторах и отрубах. Для нее, однако, продолжалась та же жизнь ("перебиться", "продержаться", "дотянуть"), какую она вела в общине.

     Впрочем, это не исключает того, что на банковских землях появились и достаточно крепкие фермерские хозяйства. С  этой точки зрения землеустройство  на банковских землях было перспективнее, чем на надельных. Однако, как уже  говорилось, таких хозяйств изначально было немного.

     Наладив деятельность Крестьянского банка, правительство вплотную занялось реализацией  указа 9 ноября 1906 г. На места заспешили  министерские ревизоры, потребовавшие  от губернских и уездных чиновников, чтобы все их силы сосредоточились  на проведении аграрной реформы. Земские  начальники, уличенные в нерадивости, увольнялись в отставку. Это резко  подхлестнуло активность тех, кто оставался  на службе. Явившись в то или иное село и собрав сход, они первым делом  спрашивали: "Почему не укрепляетесь? Кто вас смущает?" Печать была переполнена сообщениями о произволе  администрации. Аресты сельских старост  и отдельных крестьян, запрещение высказываться на сходах против указа, вызов стражников и содержание их за счет общества – таков перечень средств, наиболее широко применявшихся  властями. Практиковалась и административная высылка особо активных противников  реформы из числа крестьян. Сведения о таких высылках можно найти  и в литературе, и в архивах. К сожалению, общее число крестьян, высланных за агитацию против реформы, до сих пор не подсчитано.

     Психология  государственных деятелей, говорящих  одно и делающих другое, – явление  поистине загадочное. По-видимому, редко  кто из них в такие моменты  сознательно лжет и лицемерит. Благие намерения провозглашаются чаще всего вполне искренне. Тот же Столыпин, как мы помним, изначально вовсе не хотел насильственного разрушения общины. Другое дело, что не они, выступающие с высоких трибун, составляют множество тех бумаг, в которые и выливается реальная политика. Они их только подписывают, не всегда успев даже бегло просмотреть, не запомнив и, конечно же, не имея представления, какова статистика тех или иных распоряжений. Если при подписании какого-либо документа возникнет сомнение, то докладывающий его чиновник (человек, несомненно, толковый и дельный, показавший свою преданность) тут же все объяснит или предпримет какой-либо маневр. В крайнем случае – обидится (это на начальство тоже иногда действует). После недолгих колебаний документ будет подписан.