Аллюзия и реминисценция в романе В.Пелевина «Омон Ра»
МОУ «Шахунская гимназия имени А.С.Пушкина»
Исследовательская работа.
Аллюзия и реминисценция в романе В.Пелевина «Омон Ра».
г. Шахунья
2011 год
Содержание.
Введение.
Глава I. Понятия аллюзии и реминисценции в литературе.
Глава II. Творчество В. Пелевина в литературной критике.
2.1. «Литературная стратегия» В.Пелевина, постмодернизм в его произведениях глазами критиков.
2.2. Мотивы и темы творчества В.Пелевина.
Глава III. Историческая действительность и художественные мотивы в повести В.Пелевина «Омон Ра».
3.1. Проявление аллюзии в повести В. Пелевина «Омон Ра».
3.2. Реминисценция как элемент художественной системы в романе В. Пелевина «Омон Ра».
Заключение.
Список использованной литературы.
Введение.
Тема моей исследовательской работы «Аллюзия и реминисценция в романе В.Пелевина «Омон Ра». Для исследования мной было выбрано произведение современного писателя – постмодерниста. Его творчество оценивается неоднозначно литературными критиками. «Омон Ра» - повесть, которая была написана в начале 90-х годов XX века и является ярким примером российской постмодернистской литературы. В ней показана действительность конца 80-х годов, но она обыгрывается наслоением образов – символов, а герой находится на распутье между старым советским «космосом» и дорогой, ведущей в никуда.
Предметом исследования является повесть В.Пелевина «Омон Ра».
Объекты исследования – понятия аллюзии и реминисценции в постмодернистском тексте В.Пелевина.
Цель моей работы – рассмотреть, какую роль в современной литературе играют понятия аллюзии и реминисценции.
Задачи:
- Дать понятия аллюзии и реминисценции, определить различие в их значении.
- Определить мотивы творчества В.Пелевина как писателя-модерниста.
- На примере повести «Омон Ра» рассмотреть понятия аллюзии и реминисценции.
Гипотезой, которую я выдвинула
в начале исследования, стало: «аллюзия
и реминисценция формируют
Данная работа состоит из введения, теоретической главы, практической главы, заключения и списка используемой литературы.
Актуальность моей работы состоит в том, что для исследования мною было выбрано творчество современного писателя, которое мало изучено литературоведами. Оно по-новому раскрывает вечные нравственные темы и понятия, обыгрывает современную действительность, создает новый образ литературного героя.
Данная работа может быть использована при изучении понятий аллюзия и реминисценция, а также рассмотрении повести В.Пелевина «Омон Ра» как примера современной литературы.
Глава I. Понятия аллюзии и реминисценции в литературе.
Беседы о современной («постмодернистской») литературе невозможны без постоянного, напряженного диалога с литературой классической, выявления «литературных и общекультурных ассоциаций, аллюзий и реминисценций».
Аллюзия - наличие в тексте элементов, функция которых состоит в указании на связь данного текста с другими текстами или же отсылке к определенным историческим, культурным и биографическим фактам. Такие элементы называются маркерами, или репрезентантами аллюзии, а тексты и факты действительности, к которым осуществляется отсылка, называются денотатами аллюзии. Аллюзию, денотатом которой являются «внетекстовые» элементы, т.е. события и факты действительного мира, иногда называют реминисценцией.
Денотатом аллюзии могут служить не только вербальные (т.е. словесные) тексты, но и «тексты» других видов искусств, прежде всего живописные. Подобные аллюзии носят название интермедиальных. Так, в «Поэме без героя» А.Ахматовой выстраивается аллюзия к визуальному ряду картины С.Боттичелли:
Вся в цветах, как «Весна» Боттичелли,
Ты друзей принимала в постели.
От цитации текстовая аллюзия отличается тем, что элементы претекста (т.е. предшествующего текста, к которому в данном тексте содержится отсылка) в рассматриваемом тексте оказываются рассредоточенными и не представляющими целостного высказывания, или же данными в неявном виде. Следует отметить, что неявность часто рассматривается как определяющее свойство аллюзии, и поэтому имеется тенденция к использованию этого термина лишь в том случае, если для понимании иллюзии необходимы некоторые усилия и наличие особых знаний. При этом данные элементы текста-донора, к которым осуществляется аллюзия, организованы таким образом, что они оказываются узлами сцепления семантико-композиционной структуры текста-реципиента.
С этой точки зрения показательно стихотворение П.Вяземского «Простоволосая головка», где игривая девушка и ее «головка» аллюзивно сравниваются с поэзией А.Пушкина и ее музой:
Все в ней так молодо, так живо,
Так не похоже на других,
Так поэтически игриво,
Как Пушкина веселый стих.
<...>
Она дитя, резвушка, мальчик,
Но мальчик, всем знакомый нам,
Которого лукавый пальчик
Грозит и смертным, и богам.
В данных строках очевидно соотнесение с текстом «Евгения Онегина», где содержится фрагмент: шалун уж заморозил пальчик. Однако в пушкинском тексте расстановка актантов (участников ситуации) совсем иная:
Шалун уж заморозил пальчик:
Ему и больно и смешно,
А мать грозит ему в окно...
Слово мальчик, появляющееся у Вяземского и рифмующееся со словом пальчик, содержит отсылку уже к другому тексту Пушкина – поэме «Домик в Коломне», где речь идет о четырехстопном ямбе (Мальчикам в забаву / Пора б его оставить) – том стихотворном размере, которым написан «Евгений Онегин». Таким образом, Вяземский на основе разрозненных элементов пушкинских текстов создает некоторое новое стиховое единство, играя на перестановке актантов исходного текста и выдвигая на первый план семантику «детскости» и «веселости» Пушкина. В свою очередь, эти строки Вяземского, снова с заменой субъекта описываемого действия, стали импульсом для уже новых аллюзий в романе «Дар» В.Набокова:
Можно спорить о том, что есть ли кровь в жилах нашего славного четырехстопника (которому еще Пушкин, сам пустивший его гулять, грозил в окно, крича, что школьникам отдаст его в забаву), но никак нельзя отрицать, что в пределах, себе поставленных, свою стихотворную задачу Годунов-Чердынцев правильно разрешил.
Однако у Набокова аллюзия становится уже явно метатекстовой (построенной как «текст о тексте»), поскольку в ней одновременно обыгрываются и пушкинские строки, и строки Вяземского. Такая организация создает в новом тексте приращение смысла не только за счет того, что маркеры аллюзии устанавливают связь с текстами-источниками, но и за счет того, что в смысловом поле нового текста «внешний текст» (денотат аллюзии) сам трансформируется, изменяя всю семиотическую ситуацию внутри того текстового мира, в который он вводится.
Текстовая аллюзия
может создавать и «
Иных уж нет, а те далече,
Как Сади некогда сказал
(которые сами
являются переводной цитатой
из Саади), А.Кушнер в стихотворении «
Друзья уснули, он осиротел:
Те умерли вдали, а те погибли.
Аллюзивными элементами, соединяющими факты жизни и тексты о них, могут становиться и географические названия (топонимы). Так, Е.Евтушенко, откликаясь на смерть Ахматовой, очень точно играет на противопоставлении Ленинград – Петербург, заданном в стихотворении «Ленинград» Мандельштама (в тексте «Петербург, я еще не хочу умирать...»):
Она ушла, как будто бы навек
Вернулась в Петербург из Ленинграда.
Образный потенциал строк
Возможностью нести аллюзивный смысл обладают элементы не только лексического, но и грамматического, словообразовательного, фонетического, метрического уровней организации текста; целям выражения этого смысла могут служить также орфография и пунктуация. Показателен пример Ю.Тынянова, приводимый им в статье «О пародии»: «По мелочности речевых знаков пушкинский язык представляет собой совершенно условную систему, своего рода арго, тайный язык. Существовало в пушкинском кругу, например, слово „кюхельбекерно", образованное от фамилии, слово, ономатопоэтически означающее не совсем приятные ощущения». И в одном письме (к Гнедичу, в 1822) Пушкин пишет: «Здесь у нас молдаванно и тошно, ах боже мой, что-то с ним делается – судьба его меня беспокоит до крайности – напишите мне об нем, если будете отвечать». Таким образом, сам способ словопроизводства (ср. у Пушкина: «И кюхельбекерно и тошно») стал здесь маркирующим знаком, и одного лишь повторения подобного словопроизводства в слове молдованно оказалось достаточно для того, чтобы, не называя Кюхельбекера, поставить вопрос о нем в форме местоименного субститута он.
Маркерами аллюзии могут быть и элементы орфографии (ср. у В.Пелевина в рассказе «Девятый сон Веры Павловны»: « Павловна на другой день вышла изъ своей комнаты, мужъ и Маша уже набивали вещами два чемодана»), и архаичные лексико-грамматические формы (например, в «Перуне, Перуне...» Н.Асеева (1914): Чтоб мчались кони, / чтоб целились очи, – / похвалим Перуне / владетеля мочи), которые отражают временной разрыв между текстом-реципиентом и текстами-источниками. Подмена современных форм на древние, например инфинитива на аорист (одну из форм прошедшего времени, имевшуюся в старославянском и древнерусском языках), придает аллюзивному выражению вневременной характер: ср. Проблемы вечной – бысть или не бысть – / Решенья мы не знаем и не скажем… (М.Щербаков; используемая автором форма бысть воспринимается современным читателем как некая архаическая форма инфинитива, каковой она на самом деле никогда не была и употребляться в функции инфинитива не могла).
Расшифровка аллюзий, как и любого интертекстуального отношения, предполагает наличие у автора и читателя некоторых общих знаний, порою весьма специфических. Нередко писатели в своих произведениях строят аллюзии, апеллируя к текстам, написанным на разных языках и принадлежащим разным литературам, что осложняет поиски денотата аллюзии. Так, В.Набоков, по образованию энтомолог, играя на одинаковости названий бабочек и героев мифов и чередуя их латинское и кириллическое написание, вводит в свои произведения сочетания, части которых одновременно представляют собой и поэтические аллюзии. Одна из бабочек в Даре получает название Orpheus Godunov; первая часть названия соотносится с именем поэта-певца Орфея, вторая, воспроизводящая первую часть фамилии героя и одновременно фамилию русского царя, вынесенную в заглавие пушкинской трагедии Борис Годунов, при латинском написании парадоксально высвечивает корень God 'Бог', имя же героя Дара – Федор в переводе с греческого означает 'божий дар'. Параллельно в романе обыгрывается строка Пушкина («жреца» Аполлона – бога искусств): Тут Аполлон – идеал, там Ниобея – печаль..., относящаяся одновременно и к бабочкам, и богам: и рыжим крылом да перламутром ниобея мелькала над скабиозами прибрежной лужайки, где в первых числах июня (ср. день рождения Пушкина – 6 июня) попадался изредка маленький «черный аполлон». Цвета «черный» и «белый», овеществленные в «африканском жаре» и русском «снеге», также все время играют у Набокова: поэтому «черный аполлон» соотносим в рамках Дара с Пушкиным –«гением-негром», «который во сне видит снег». Следовательно, аллюзии в определенном тексте могут образовывать своеобразные парадигмы, в которых значение каждого члена определяется его соотношением с другими членами.
Реминисценция (лат. reminiscentia, воспоминание) — элемент художественной системы, отсылающий к ранее прочитанному, услышанному или увиденному произведению искусства.
Реминисценция — это неявная цитата, цитирование без кавычек. Необходимо разграничивать реминисценцию и цитату. Наиболее древними реминисценциями следует признать силуэты, пропорции и сюжеты древних наскальных изображений, повторяемые в «зверином стиле» скифов или в творчестве мастеров современной эпохи (живописцы, ювелиры, дизайнеры и др.). Некоторые тотемы, гербы и товарные знаки имеют явную реминисцентную природу. Различают историческую, композиционную, нарочитую и неудачную реминисценцию. Реминисценции могут присутствовать как в самом тексте, изображении или в музыке, так и в названии, подзаголовке или названиях глав рассматриваемого произведения. Реминисцентную природу имеют художественные образы, фамилии некоторых литературных персонажей, отдельные мотивы и стилистические приёмы (смотрите взаимоотношения постимпрессионистов и первооснователей импрессионистской живописи).
Авторство древнегреческого философского термина следует приписать Платону. Понятие использовалось в платоновском учении о природе человеческой души и учении об идеях. Платон полагал, что для души интуиция служит инструментом сбора информации об ином мире. Данный термин обнаруживается в трёх программных произведениях Платона. В «Меноне» Сократ рассуждает о всеобщей родственности предметов друг другу, благодаря чему можно в буквальном смысле слова всё вспомнить и всё найти. Платоновская концепция, вложенная в уста Сократа, состоит в том, что механизм припоминания (ана́мнес, ана́мнесис) открывает доступ к суждениям о причинах. В «Федоне» повторяется догмат о том, что на самом деле знание есть припоминание. В «Федре» Платон постулирует реминисценцию (припоминание) как посвящение в таинства и приближение к духовному совершенству.
Вместе с тем в русский язык слово входило как бытовой галлицизм и аллюзия. В письме за 1 февраля 1840 года к российскому историку Т. Н. Грановскому философ и поэт Н. В. Станкевич называл «реминисценцией» платонические отношения адресата с Н. В. Во второй половине XIX века слово становится традиционным музыкальным термином. В письме к российскому композитору М. П. Мусоргскому пианист и дирижёр М. А. Балакирев от 10 июня 1863 года давал описание прошедшей оперы через музыкальные «реминисценции».
В современный период в России методологическими проблемами литературной реминисценции занимались М. М. Бахтин, Д. С. Лихачёв, Ю. М. Лотман, А. Голловачева (1988), А. Архангельский (1989) и П. Бухаркин (1990). Ряд плодотворных решений найден Лотманом в статье «Тютчев и Данте. К постановке проблемы» (1983).
В начале 1990-х годов реминисценцией в драматургии (в творчестве Н. Садур и др.) занималась теоретик масс-медийных искусств Санкт-Петербурга Т. А. Марченко и её студенты.
Различие между реминисценцией и литературным заимствованием заключается в бессознательном характере реминисценции, помогающем реализовать конкретные художественные задачи. Реминисценция обнаруживается подготовленным и проницательным читателем (зрителем или слушателем) там, где автор использовал опыт предшественников. В романе немецкого писателя Германа Гессе «Игра в бисер» (1943) реминисценция представлена структурообразующим элементом бытия персонажей вымышленного мира. Роман ирландского писателя Джеймса Джойса «Улисс» перенасыщен реминисценциями — на одной странице их может быть до нескольких десятков. Похожим образом построен роман Энтони Бёрджесса «Долгий путь к чаепитию», отсылающий читателя к сказке Льюиса Кэрролла «Алиса в стране чудес». Мастером реминисценции был американский поэт Эзра Паунд.
Глава II. Творчество В. Пелевина в литературной критике.
Виктор Олегович Пелевин с момента своего появления в отечественной литературе был назван фигурой загадочной. Определение это в равной степени относилось и относится до сих пор как к творчеству молодого прозаика, так и к самой личности Пелевина.
Виктор Олегович Пелевин родился в 1962 году в подмосковном городе Долгопрудный, где провел все детство и юность.
После окончания школы поступил на факультет электрооборудования и автоматизации промышленности и транспорта Московского энергетического института. Окончив институт, стал аспирантом и работал над проектом электропривода троллейбуса с асинхронным двигателем. Однако кандидатскую диссертацию так и не защитил - в 1988 году Пелевин поступил на заочное отделение Литературного института и с головой ушел в писательское творчество.
Однако молодому писателю не было суждено получить второе высшее образование - из Литинститута он был отчислен, и начал работать в популярном в то время издательстве «Миф». Там Виктор Пелевин занимался редактированием переведенных на русский язык трудов культового писателя и философа Карлоса Кастанеды, который, как отмечается повсеместно, оказал огромное влияние на формирование мировоззрения начинающего прозаика.
Впервые небольшой рассказ Пелевина «Колдун Игнат и люди» (жанр его определен самим автором как «сказочка») был опубликован в 1989 году в журнале «Наука и религия».
Важно отметить, что с самого начала творческого пути Пелевин охотно сотрудничал с самыми разными журналами и газетами, в числе которых были и общественно ориентированные («Огонек», «Столица»); и специально литературные («Новый мир», «Октябрь»). Ряд публицистических работ Пелевина, в числе которых статьи «Ultima Тулеев, или Дао выборов».
Ultima Тулеев - очередная авантюра Виктора Пелевина, осуществленная им в 1996 году, накануне выборов президента России. При помощи специальной компьютерной программы Пелевин совместно с рядом единомышленников составили «обобщенный» портрет руководителя страны - как визуальный, так и психологический. В связи с рядом накладок не осуществилась основная цель проекта - Ultima Тулеев должен был действительно баллотироваться на пост президента.
В 1992 году «шефство» над писателем взял авторитетный журнал «Знамя», первым опубликовавший целиком повесть «Омон Ра», посвященную отечественной космонавтике. Думается, редколлегия не пожалела о принятом решении - в 1993 году Пелевин был удостоен Малой Букеровской премии за сборник «Синий фонарь». В тот же год «Знамя» напечатал новую повесть, или, скорее, сборник новелл, объединенных сквозными персонажами и общей темой - «Жизнь насекомых». Критика и читатели восприняли появление «Жизни насекомых» благосклонно, но особого фурора она не произвела. Главное на сегодня событие в литературной жизни Пелевина выпало на 1996 год - именно тогда, в апреле, «Знамя» начало публикацию романа «Чапаев и Пустота». С его появлением критики перестали называть Пелевина «начинающим». Апогей споров вокруг книги совпал с исключением романа из «шорт-листа» Большого Букера.
Последнее произведение Виктора Пелевина - роман «Generation П» - вышло в 1999 году в издательстве «Вагриус». Сейчас это «штатное» издательство Пелевина: именно «Вагриусу» принадлежат права на переиздание рассказов, повестей и романов писателя.
Несмотря на несомненную популярность произведений Виктора Пелевина и интерес к нему издателей как российских, так и зарубежных, однозначного признания в литературных кругах писатель так и не получил.
2.1. «Литературная стратегия» В.Пелевина, постмодернизм в его произведениях глазами критиков.
«В конце восьмидесятых Виктор Пелевин стал известен как фантаст; его рассказы появлялись в сборниках и в журнале «Химия и жизнь», где в то время был лучший раздел фантастики», - вспоминает литературовед Сергей Кузнецов в своем очерке о жизни и творчестве писателя «Виктор Пелевин. Тот, кто управляет этим миром», - Известность молодого прозаика не выходила за пределы поклонников этого жанра, хотя ни к так называемой «научной фантастике», ни к фэнтэзи (Толкиен, Желязны и т.д.) его рассказы не относились. В результате первый сборник рассказов «Синий фонарь» остался поначалу незамечен серьезной критикой. Перелом наступил после появления в журнале «Знамя» повести «Омон Ра», в которой вся история советской космонавтики представлена как грандиозное и кровавое надувательство - злая сатира на тотальный обман советской пропаганды. И лишь немногие обратили внимание на неожиданный солипсистский финал «Омона Ра», в котором выясняется, что все это происходило только в сознании обреченных на смерть космонавтов.
После появления «Омон Ра» Виктора
Пелевина, на глазах литературной общественности
«выросшего» из фанатастики, с рядом
разногласий прописали «по
«Ведь поскольку в своем творчестве Пелевин не занимался развенчиванием традиционного "реалистического" направления, то и литераторы-традиционалисты относились к нему нейтрально, как к явлению вполне допустимого параллельного мира с неевклидовой геометрией. Ведь оставаясь в рамках "чистого" постмодернизма, Пелевин не покушался тем самым на главные святыню реалистов - духовность…» Маргулев А. Записки идеалиста.
Это цитата из «Записок идеалиста» Андрея Маргулева, где автор рассуждает о причинах неприятия представителями «старой» литературной школы прозы Пелевина.
Эту мысль о синтетической природе творчества Виктора Пелевина, в котором невозможно выделить тяготение к той или иной традиционной литературной «программе», продолжает ряд исследователей.
«Формально Пелевин постмодернист, и постмодернист классический, - таково мнение профессора Сергея Корнева, одного из крупнейших российских теоретиков искусства постмодерна, - Не только с точки зрения формы, но и по содержанию - так кажется с первого взгляда… Пока на одном конце континента ведутся споры о том, надолго ли постмодернизм, и придет ли когда-нибудь что-то ему на смену, на другом его конце, зараженном радиоактивными, химическими и идеологическими отходами, он внезапно претерпел чудовищную мутацию. Появился монстр, который парадоксальным образом сочетает в себе все формальные признаки постмодернистской литературной продукции, на сто процентов использует свойственный ей разрушительный потенциал, в котором ничего не осталось от ее расслабляющей скептической философии, - отмечает Корнев в своей статье «Столкновение пустот - может ли постмодернизм быть русским и классическим?»
Как считает профессор, Пелевин занял в русской литературе вакантную нишу Борхеса, Кортасара и Кастанеды, написав «Чапаева и Пустоту» - первый образчик русской философской прозы, простой для восприятия и обладающей концентрированным содержанием. Фундаментальное отличие Виктора Пелевина от коллег-постмодернистов, по мнению Корнева, заключается в его уверенности и специфической решительности. «Настоящий постмодернист использует форму …стеба…потому что по большому счету сам не уверен - смеяться ли ему над некой идеей или пасть на колени и помолиться. Пелевин же использует ее для откровенной проповеди» .Столкновение пустот: может ли постмодернизм быть русским и классическим?
Как говорит Корнев, «программа
Пелевина» радикально отличается от
обычных постмодернистских
«Это собственное внутреннее место Пелевин и дзен-буддисты называют Пустотой. Отождествление с нею…и есть конечная цель». Уникальность пелевинского метода, как утверждает Корнев, в том, что он противостоит не только канонам постмодернизма, но и всей западной философской традиции последних полутора столетий.
Автор «Столкновения пустот» предлагает «удобства ради» именовать «пелевинскую школу» «русским классическим пострефлективным постмодернизмом» (сокращенно РКПП) (пострефлективный - чтобы смягчить отрицательное содержание, нагружающее термин «постмодернизм»). В качестве одного из доказательств легитимности своей теории Корнев приводит цитату из несуществующего учебника: «Зачинателем этой школы (РКПП) был Венедикт Ерофеев, ее наиболее яркие представители в 80-90-е годы прошлого века - Сергей Курехин и Виктор Пелевин. В последнем она обрела свое истинное, неповторимое лицо».
Разработки профессора Корнева относительно РКПП - только одна из теорий о сущности творческого метода Виктора Пелевина. В этой работе они приводятся исключительно по причине своей обоснованности и показательности.
Тем не менее, тенденция причисления Пелевина к постмодернистам на данном этапе изучения его творчества достаточно сильна.
А. Закуренко не первый уличает Пелевина в использовании приемов не столько самого постмодернизма, сколько его «праотцов». Особенное внимание в этом вопросе уделяется мотиву «народного сказания» (в данном случае - многочисленных анекдотов про Чапаева, оказавшегося гуру, его верного ординарца Петьку, бывшего на самом деле поэтом-декадентом, и пулеметчицу Анку - прекрасную Анну, распорядительницу глиняного пулемета, обращающего вещи в пустоту). «В раннем буддизме существовал жанр джаттаки - доступного для широких масс предания о предыдущих перерождениях Будды. В советское время ему соответствовал жанр анекдота. Так что роман Пелевина являет собой образец советского богоискательства», - замечает Закуренко.
«Анекдот, оказывающийся притчей - ключ к поэтике романа Пелевина, в котором за байками и приколами проступает Послание, - утверждает другой литературовед, Сергей Кузнецов в рецензии «Василий Иванович Чапаев на пути воина». - Можно назвать это «двойным кодированием»…но лучше увидеть в этом следование буддистской традиции, в которой сожжение мастером статуи Будды служит лучшим объяснением сущности буддизма… И в этой ситуации путь «священной пародии» - едва ли не единственный шанс передать мистическое послание, не опошлив его» Ср. в тексте «Чапаева и Пустоты»: «Весь этот мир - это анекдот, который Господь Бог рассказал самому себе. Да и сам Господь Бог - то же самое».
- Аллюзия - литературный прием
- Аллюминий
- Аллюминий
- Алмаз
- Алмаз и Графит
- Алмаз. Легенда и действительность
- Алмаз: легенды и действительность
- Аллокативная и адаптивная эффективность.
- Аллопластика ВНЧС
- Аллотропическое превращение в металлах
- Аллотропия металлов
- Аллотропные модификации углерода
- Аллофаны и имоголит
- Аллюзия, аппликация, перифраз в современных СМИ: проблема разграничения
