Анна Ахматова. 2

Чайковский  Государственный  Техникум Профессиональных Технологий и Экономики 
 
 
 

Реферат.

Тема: «Марина Ивановна Цветаева».

Дисциплина: Литература. 
 

Выполнил: студент гр. М-11

Кудрявцев К.А.

Проверил(а): Конюкова Т.Д. 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

г. Чайковский

2006г.

      Содержание:

Первые шаги 3

Романность в  лирике Ахматовой 3

Загадка популярности любовной лирики Ахматовой 6  

"Великая земная  любовь" в лирике у Ахматовой 8

Роль деталей  в стихах о любви у Ахматовой 9

Пушкин и Ахматова 11

Больная и неспокойная  любовь 12 

Любовная лирика у Ахматовой в 20-е и 30-е годы 15

Заключение 22 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

ПЕРВЫЕ  ШАГИ 

   На рубеже  прошлого и нынешнего  столетий, хотя и не буквально хронологически, накануне революции, в эпоху, потрясенную двумя мировыми войнами, в России возникла и сложилась, может быть, самая значительная во всей мировой литературе нового времени "женская" поэзия - поэзия Анны  Ахматовой. Ближайшей аналогией, которая  возникла  уже у первых ее критиков, оказалась древнегреческая певица любви Сапфо: русской Сапфо часто называли молодую Ахматову.

   Анна Андреевна Горенко родилась 11(23)июня 1889 года под Одессой. Годовалым  ребенком она была перевезена  в Царское Село, где прожила до шестнадцати лет. Первые воспоминания Ахматовой были царскосельскими: "...зеленое, сырое великолепие парков, выгон,  куда меня водила няня,  ипподром,  где скакали маленькие пестрые лошадки, старый вокзал..." Училась Анна в  Царскосельской женской гимназии. Пишет  об этом так: "Училась я сначала плохо, потом гораздо лучше, но всегда неохотно".  В 1907году Ахматова оканчивает  Фундуклеевскую гимназию  в  Киеве, потом поступает на юридический факультет Высших женских курсов.  Начало же 10ых годов было отмечено в судьбе Ахматовой важными событиями: она  вышла замуж за  Николая Гумилева, обрела дружбу с художником

Амадео  Модильяни, а весной 1912года вышел ее первый сборник стихов "Вечер", принесший Ахматовой мгновенную славу.  Сразу же она была дружно поставлена критиками в ряд самых больших русских поэтов.  Ее книги стали литературным событием. Чуковский писал, что Ахматову встретили "необыкновенные, неожиданно шумные триумфы".  Ее стихи были не только услышаны, их затверживали, цитировали в разговорах, переписывали в альбомы, ими даже объяснялись влюбленные. "Вся Россия, -отмечал Чуковский, - запомнила ту  перчатку, о которой говорит у Ахматовой отвергнутая женщина, уходя от того, кто оттолкнул ее". 

" Так   беспомощно грудь холодела,  Но  шаги мои были

легки.  Я на правую руку надела Перчатку  с  левой

руки".

Песня последней встречи. 
 
 

РОМАННОСТЬ  В ЛИРИКЕ

АХМАТОВОЙ 

   Лирика Ахматовой периода ее  первых книг ("Вечер", "Четки", "Белая стая")- почти исключительно  лирика любви.  Ее новаторство  как художника проявилось первоначально  именно в этой традиционно  вечной, многократно и,  казалось бы до конца разыгранной теме.

   Новизна любовной  лирики Ахматовой  бросилась в глаза современникам  чуть ли не с первых ее  стихов, опубликованных  еще  в  "Аполлоне", но, к  сожалению,  тяжелое  знамя акмеизма, под   которое встала молодая поэтесса,  долгое время как бы драпировало в глазах многих ее истинный, оригинальный  облик и заставляло  постоянно  соотносить  ее  стихи то с акмеизмом, то с символизмом, то с теми или иными почему-либо выходившими на первый план  лингвистическими или литературоведческими теориями.

   Выступавший на вечере Ахматовой  (в Москве в 1924 году), Леонид  Гроссман остроумно  и справедливо  говорил:  "Сделалось почему - то  модным проверять новые теории  языковедения и новейшие направления  стихологии на  "Четках" и "Белой стае". Вопросы всевозможных сложных и трудных дисциплин начали разрешаться специалистами на хрупком и тонком  материале  этих  замечательных образцов  любовной  элегии. К  поэтессе можно было применить горестный стих Блока:  ее лирика стала "достоянием доцента". Это,  конечно,  почетно и для всякого поэта совершенно неизбежно,  но это менее всего захватывает то не повторяемое выражение поэтического лица, которое дорого бесчисленным читательским поколениям".

   И действительно ,  две вышедшие в 20-х годах книги об Ахматовой, одна из которых  принадлежала В.Виноградову, а другая Б.Эйхенбауму, почти не раскрывали читателю ахматовскую поэзию как явление искусства, то есть воплотившегося  в слове человеческого содержания. Книга Эйхенбаума, по сравнению с работой Виноградова, конечно, давала несравненно больше возможностей составить себе представление об Ахматовой - художнике и человеке.

   Важнейшей и, может быть, наиболее  интересной мыслью Эйхенбаума  было  его соображение о "романности" ахматовской лирики, о том, что  каждая  книга  ее стихов представляет собой как бы лирический роман, имеющий к тому же в своем генеалогическом  древе  русскую  реалистическую  прозу.  Доказывая  эту мысль, он писал в одной из своих рецензий:  "Поэзия Ахматовой - сложный лирический роман.  Мы можем проследить разработку образующих его повествовательных  линий, можем  говорить об его композиции, вплоть до соотношения отдельных персонажей. При переходе от одного сборника к другому мы испытывали  характерное чувство интереса к сюжету - к тому, как разовьется этот роман".

   О "романности"  лирики  Ахматовой   интересно  писал  и  Василий   Гиппиус(1918). Он видел разгадку  успеха и влияния Ахматовой  (а в поэзии уже появились  ее подголоски) и вместе с тем  объективное значение ее любовной  лирики  в  том, что  эта  лирика пришла на смену умершей или задремавшей в то время форме романа.  И действительно,  рядовой читатель может  недооценить звукового и ритмического богатства таких, например, строк: "и столетие мы лелеем еле слышный шорох шагов", - но он не может не  плениться  своеобразием этих повестей - миниатюр,  где в немногих строках рассказана драма.  Такие миниатюры - рассказ о сероглазой девочке и убитом короле и рассказ о  прощании  у ворот (стихотворение "Сжала руки под темной вуалью... "), напечатанный в первый же год литературной известности Ахматовой.

   Потребность в романе - потребность,  очевидно, насущная.  Роман стал  необходимым элементом жизни,  как лучший сок, извлекаемый,  говоря словами  Лермонтова, из  каждой ее радости.  В нем увековечивались сердца с неприходящими особенностями, и круговорот идей,  и неуловимый фон милого  быта.  Ясно, что роман помогает жить.  Но роман в прежних формах, роман, как плавная и многоводная река,  стал встречаться все реже, стал меняться  сначала стремительными  ручейками("новелла"),а там и мгновенными "гейзерами".  Примеры можно найти,  пожалуй, у всех поэтов: так, особенно близок ахматовской современности лермонтовский "роман"  - "Ребенку", с его загадками, намеками и недомолвками. В этом роде искусства, в лирическом романе - миниатюре, в поэзии  "гейзеров"  Анна Ахматова достигла большого мастерства.  Вот один из таких романов: 

" Как  велит простая учтивость, Подошел  ко мне,

улыбнулся.  Полулаского, полулениво Поцелуем руки

коснулся. И загадочных  древних ликов  На меня

посмотрели  очи.  Десять лет замираний и  криков.

Все мои  бессонные ночи Я вложила  в  тихое слово

И сказала  его напрасно.  Отошел ты. И стало

снова На душе и пусто и ясно". 

Роман кончен.  Трагедия десяти лет рассказана в одном кратком событии, одном жесте, взгляде, слове.

   Нередко миниатюры Ахматовой  были, в соответствии с ее излюбленной  манерой,  принципиально не завершены  и подходили не столько на  маленький роман в его, так  сказать, традиционной форме,  сколько на  случайно  вырванную страничку из романа или даже часть страницы, не имеющей ни начала, ни конца и заставляющей читателя додумывать то, что происходило между  героями прежде.

" Хочешь  знать, как все это было? - Три  в столовой проби-

ло, И  прощаясь, держась за перила, Она  словно с трудом

говорила:  "Это все... Ах, нет, я забыла, Я  люблю вас,

я вас  любила Еще тогда!" "Да".

Хочешь  знать,  как  все  это было? 

   Возможно, именно такие стихи  наблюдательный Василий Гиппиус   и  называл "гейзерами", поскольку в подобных стихах - фрагментах чувство действительно как бы мгновенно вырывается наружу из некоего тяжкого  плена  молчания, терпения, безнадежности и отчаяния.

   Стихотворение "Хочешь знать,  как все это было?.." написано  в 1910 году, то есть еще до того, как вышла первая ахматовская книжка "Вечер"(1912), но одна из самых характерных черт поэтической манеры Ахматовой в нем уже выразилась в очевидной и последовательной форме. Ахматова всегда предпочитала "фрагмент" связному,  последовательному и повествовательному  рассказу, так  как  он  давал прекрасную возможность насытить стихотворение острым и интенсивным психологизмом; кроме того,  как ни странно,  фрагмент  придавал изображаемому  своего рода документальность:  ведь перед нами и впрямь как бы не то отрывок из нечаянно подслушанного разговора, не то оброненная записка, не предназначавшаяся для чужих глаз. Мы, таким образом, заглядываем в чужую драму как бы ненароком, словно вопреки намерениям автора, не предполагавшего нашей невольной нескромности.

   Нередко стихи Ахматовой походят  на беглую и как бы даже  не  "обработанную" запись в  дневнике:

                   "  Он любил три вещи на  свете:

                     За вечерней  пенье,  белых   павлинов 

                     И стертые карты Америки.  Не любил,

                     когда плачут дети, Не любил  чая с

                     малиной И женской истерики.

                     ...А я была его женой". Он  любил... 

  Иногда  такие любовные "дневниковые"  записи были более распространенными, включали в себя не двух,  как обычно, а трех или даже четырех лиц, а также какие-то черты интерьера или пейзажа, но внутренняя фрагментарность, похожесть на "романную страницу" неизменно сохранялась и в таких миниатюрах:

                   " Там  тень моя осталась и тоскует, 

                     Все в той же синей комнате  живет, 

                     Гостей из города за полночь  ждет 

                     И образок эмалевый целует.  И в 

                     доме не совсем благополучно:

                     Огонь зажгут, а все-таки темно...

                     Не оттого ль хозяйке  новой   скучно,

                     Не оттого ль хозяин пьет  вино 

                     И слышит,  как за тонкою  стеною 

                     Пришедший гость беседует со мною".

                         Там тень моя осталась и  тоскует...

    В этом стихотворении чувствуется  скорее обрывок внутреннего   монолога, та текучесть и непреднамеренность  душевной жизни, которую так  любил в своей психологической  прозе Толстой.

   Особенно интересны стихи о любви,  где Ахматова - что,  кстати, редко у нее - переходит к "третьему лицу",  то есть, казалось бы, использует чисто повествовательный жанр, предполагающий и последовательность, и даже описательность, но и в таких стихах она все же предпочитает лирическую фрагментарность,  размытость и недоговоренность. Вот одно из таких стихотворений, написанное от лица мужчины:

                   " Подошла.  Я волненья не  выдал, 

                     Равнодушно глядя в окно.

                     Села словно фарфоровый идол,

                     В позе, выбранной ею давно. 

                     Быть веселой - привычное  дело, 

                     Быть  внимательной - это трудней...

                     Или томная лень одолела 

                     После мартовских пряных ночей?

                     Томительный гул разговоров,

                     Желтой  люстры безжизненный зной 

                     И мельканье искусных проборов 

                     Над  приподнятой  легкой  рукой.

                     Улыбнулся опять собеседник 

                     И с надеждой глядит на нее... 

                     Мой счастливый богатый  наследник, 

                     Ты  прочти  завещанье мое".

                             Подошла. Я волненья не выдал... 
 
 

ЗАГАДКА ПОПУЛЯРНОСТИ ЛЮБОВНОЙ

ЛИРИКИ  АХМАТОВОЙ 

   Едва ли не сразу после появления  первой книги, а после "Четок"  и "Белой стаи" в особенности,  стали говорить о "загадке  Ахматовой". Сам талант был  очевидным,  но непривычна, а значит, и неясна была его суть, не говоря уже о некоторых действительно загадочных,  хотя и побочных свойствах.  "Романность", подмеченная критиками,  далеко не все объясняла.  Как  объяснить, например, пленительное сочетание женственности  и хрупкости с той твердостью и отчетливостью рисунка,  что свидетельствуют о властности и незаурядной,  почти жесткой воле? Сначала хотели эту волю не замечать, она достаточно  противоречила "эталону женственности". Вызывало  недоуменное

восхищение  и странное немногословие ее любовной лирики,  в которой страсть походила на тишину предгрозья и выражала себя обычно лишь  двумя  -  тремя словами,  похожими на зарницы, вспыхивающие за грозно потемневшим горизонтом.

   Но если страдание любящей  души так неимоверно - до молчания,  до потери речи - замкнуто и обуглено,  то почему так огромен, так прекрасен и пленительно достоверен весь окружающий мир?

   Дело, очевидно,  в том,  что,  как у любого крупного поэта,  ее любовный роман, развертывавшийся  в стихах предреволюционных лет,  был шире и многозначнее своих конкретных ситуаций.

   В сложной музыке ахматовской  лирики,  в ее едва мерцающей  глубине, все убегающей от глаз  мгле,  в подпочве, в подсознании  постоянно жила и давала о  себе знать особая,  пугающая  дисгармония,  смущавшая саму  Ахматову.  Она писала впоследствии в "Поэме без героя",  что постоянно слышала непонятный гул, как бы некое подземное клокотание, сдвиги и трение тех первоначальных твердых пород,  на которых извечно и надежно зиждилась жизнь,  но  которые стали терять устойчивость и равновесие.

   Самым первым предвестием такого  тревожного ощущения  было стихотворение  "Первое возвращение" с его  образами смертельного сна,  савана  и погребального звона и с  общим ощущением резкой и бесповоротной  перемены, происшедшей в самом  воздухе времени.

   В любовный роман Ахматовой  входила эпоха - она по-своему  озвучивала  и

переиначивала стихи,  вносила  в них ноту тревоги и печали,  имевших  более

широкое значение, чем собственная судьба.

   Именно по  этой причине любовная  лирика Ахматовой с течением времени, в

предреволюционные, а затем и в первые послереволюционные годы, завоевывала

все  новые  и  новые читательские круги  и поколения и,  не переставая быть объектом восхищенного внимания тонких ценителей,  явно выходила из,  казалось бы,  предназначенного ей узкого круга читателей. Эта "хрупкая" и "камерная",  как ее обычно называли, лирика женской любви начала вскоре, и ко всеобщему  удивлению,  не менее пленительно звучать также и для первых советских читателей - комиссаров гражданской войны и работниц в красных  косынках.  На  первых  порах  столь странное обстоятельство вызывало немалое смущение - прежде всего среди пролетарских читателей.

   Надо сказать,  что  советская   поэзия  первых лет Октября  и гражданской войны, занятая  грандиозными задачами ниспровержения старого мира, любившая образы и мотивы,  как правило, вселенского, космического масштаба, предпочитавшая говорить не столько о человеке,  сколько о  человечестве  или  во всяком случае о массе, была первоначально недостаточно внимательной к микромиру интимных чувств,  относя их в порыве революционного  пуританизма  к разряду социально небезопасных буржуазных предрассудков. Из всех возможных музыкальных инструментов она в те годы отдавала предпочтение ударным.

   На этом  грохочущем фоне,  не признававшем полутонов и оттенков,  в соседстве с громоподобными маршами и "железными" стихами первых пролетарских поэтов,  любовная  лирика  Ахматовой,  сыгранная  на засурденных скрипках, должна была бы, по всем законам логики, затеряться и бесследно  исчезнуть...

   Но этого не произошло.

   Молодые читатели  новой,  пролетарской,  встававшей на социалистический  путь Советской России,  работницы  и рабфаковцы,  красноармейки  и красноармейцы - все эти люди,  такие далекие и враждебные  самому миру, оплаканному в ахматовских стихах,  тем не менее, заметили и  прочли  маленькие,  белые, изящно  изданные  томики ее стихов,  продолжавшие невозмутимо выходить все эти огненные годы. 
 
 
 

"ВЕЛИКАЯ  ЗЕМНАЯ ЛЮБОВЬ"

В

ЛИРИКЕ  АХМАТОВОЙ 

   Ахматова, действительно,  самая характерная героиня своего времени, явленная в бесконечном разнообразии женских судеб: любовницы и жены, вдовы и матери, изменявшей и оставляемой. По выражению А. Коллонтай, Ахматова дала "целую книгу женской души".  Ахматова "вылила в искусстве" сложную историю женского характера переломной эпохи,  его истоков, ломки, нового становления.

   Герой ахматовской лирики (не  героиня) сложен  и  многолик.  Собственно, его даже трудно определить  в том смысле, как определяют, скажем, героя лирики Лермонтова.  Это он - любовник, брат, друг, представший в бесконечном разнообразии ситуаций:  коварный и великодушный, убивающий и воскрешающий,

первый  и последний.

   Но всегда,  при  всем многообразии  жизненных коллизий и житейских  казусов, при всей необычности, даже экзотичности характеров героиня или героини Ахматовой несут нечто главное,  исконно женское, и к нему то пробивается стих в рассказе о какой-нибудь канатной  плясунье,  например,  идя  сквозь привычные  определения и заученные положения ("Меня покинул в новолунье  Мой друг любимый.  Ну, так что ж!") к тому,  что "сердце знает, сердце знает": глубокую тоску оставленной женщины. Вот эта способность выйти к тому, что "сердце знает", - главное в стихах Ахматовой. "Я вижу все, Я все запоминаю". Но это "все" освещено в ее поэзии одним источником света.

   Есть центр,  который как бы  сводит к себе весь остальной  мир ее поэзии, оказывается ее  основным нервом,  ее идеей  и принципом.  Это любовь. Стихия  женской души неизбежно должна  была начать с такого заявления себя в любви. Герцен сказал однажды как о великой несправедливости в истории человечества о том,  что женщина "загнана в любовь".  В известном смысле вся  лирика (особенно  ранняя)  Анны Ахматовой "загнана в любовь".  Но здесь же, прежде всего и открывалась возможность выхода.  Именно здесь рождались подлинно поэтические открытия, такой взгляд на мир, что позволяет говорить о поэзии Ахматовой как о новом явлении в развитии русской лирики двадцатого века. В ее  поэзии есть и "божество",  и "вдохновение".  Сохраняя высокое значение идеи любви, связанное с символизмом, Ахматова возвращает ей живой и реальный,  отнюдь не отвлеченный характер.  Душа оживает "Не для страсти, не для забавы,  Для великой земной любви".

                   " Эта  встреча  никем   не  воспета, 

                     И без песен печаль   улеглась.

                     Наступило прохладное  лето, 

                     Словно  новая жизнь началась.

                     Сводом каменным кажется небо, 

                     Уязвленное желтым огнем, 

                     И нужнее  насущного  хлеба  

                     Мне единое  слово  о  нем. 

                     Ты,  росой окропляющий травы,

                     Вестью душу мою оживи, -

                     Не для страсти, не для забавы,

                     Для великой земной любви".

   "Великая земная любовь" - вот  движущее начало  всей  лирики  Ахматовой. Именно она заставила  по-иному - уже не символистски  и не акмеистски, а, если воспользоваться  привычным определением,  реалистически - увидеть мир.

                     " То пятое время года,

                       Только его славословь.

                       Дыши последней свободой,

                       Оттого, что это - любовь.

                       Высоко небо взлетело,

                       Легки очертанья вещей, 

                       И  уже  не празднует тело 

                       Годовщину грусти своей".

   В этом  стихотворении Ахматова  назвала любовь "пятым временем  года". Из этого-то необычного, пятого, времени увидены ею остальные четыре, обычные. В состоянии любви мир видится заново. Обострены и напряжены все чувства. И открывается необычность обычного. Человек начинает воспринимать мир с удесятеренной силой, действительно достигая в ощущении жизни вершин. Мир открывается в дополнительной реальности:  "Ведь звезды были крупнее, Ведь пахли  иначе травы". Поэтому стих Ахматовой так предметен: он возвращает вещам первозданный смысл, он останавливает внимание на том, мимо чего мы в обычном  состоянии способны пройти равнодушно,  не оценить,  не почувствовать.  "Над засохшей повиликою Мягко плавает пчела" - это увидено впервые.

   Потому же открывается возможность  ощутить мир  по-детски  свежо.  Такие стихи,  как "Мурка,  не ходи,  там сыч", не тематически  заданные стихи для детей, но в них есть ощущение совершенно детской непосредственности.

   И еще одна связанная с тем  же особенность.  В любовных  стихах Ахматовой много эпитетов,  которые когда-то знаменитый русский  филолог А.Н. Веселовский назвал  синкретическими и которые рождаются из целостного,  нераздельного,  слитного восприятия мира, когда глаз видит мир неотрывно от того,  что слышит в нем ухо; когда чувства материализуются, опредмечиваются, а предметы одухотворяются. "В страсти раскаленной добела" - скажет Ахматова.  И она же видит небо,  "уязвленное желтым огнем" - солнцем,  и "люстры безжизненный зной". 
 
 

РОЛЬ  ДЕТАЛЕЙ В СТИХАХ

О ЛЮБВИ  У  АХМАТОВОЙ 

   У Ахматовой встречаются стихи,  которые "сделаны" буквально  из обихода, из житейского немудреного  быта - вплоть до позеленевшего рукомойника,  на котором играет бледный вечерний луч.  Невольно вспоминаются слова, сказанные Ахматовой в старости, о том, что стихи "растут из сора", что предметом поэтического воодушевления и изображения может стать даже пятно плесени на сырой стене,  и лопухи, и крапива, и сырой забор, и одуванчик. Самое важное в ее ремесле - жизненность и реалистичность,  способность увидеть поэзию в

обычной жизни - уже было заложено в ее таланте  самой природой.

   И как,  кстати,  характерна  для всей ее последующей лирики эта ранняя строка:

                     Сегодня я с утра молчу,

                     А сердце - пополам...

   Недаром, говоря об Ахматовой,  о ее любовной лирике,  критики  впоследствии замечали,  что ее  любовные драмы, развертывающиеся в стихах, происходят как бы в молчании:  ничто не разъясняется, не комментируется, слов так мало, что каждое из них несет огромную психологическую нагрузку. Предполагается, что читатель или должен догадаться, или же, что, скорее всего, постарается обратиться к собственному опыту,  и тогда окажется, что стихотворение очень широко по своему смыслу:  его тайная драма,  его скрытый сюжет относится ко многим и многим людям.

   Так и в этом раннем стихотворении.  Так ли нам уж важно, что  именно произошло в жизни героини? Ведь самое главное - боль, растерянность и желание успокоиться хотя бы при взгляде на солнечный луч,  - все это нам ясно, понятно и едва ли не каждому знакомо. Конкретная расшифровка  лишь  повредила бы силе стихотворения, так как мгновенно сузила бы,  локализовала его сюжет,  лишив всеобщности и глубины.  Мудрость ахматовской миниатюры, чем-то отдаленно похожей на японскую хоку,  заключается в том,  что она говорит о целительной для души силе природы.  Солнечный луч, "такой невинный и простой",  с равной лаской освещающий и зелень рукомойника, и человеческую душу, поистине является смысловым центром, фокусом и итогом всего этого удивительного ахматовского стихотворения.