А.С.Пушкин - поэт-историк

А.С.Пушкин - поэт-историк. 

Содержание 
 

Введение 

Исторический  век. 

Формирование  исторических взглядов А.С. Пушкина. 

Профессиональные  исторические труды А.С. Пушкина. «История Пугачевского бунта». 

«Петр 1»  

Заключение 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

Введение 

Гений Пушкина  уникален в мировой истории. И  хотя рядом с ним были выдающиеся поэты, никто из них заменить Пушкина, конечно, не мог. Ни Жуковский, ни Дельвиг, ни Баратынский, ни Языков, ни даже великий  Лермонтов, быть может, не уступающий по гениальности Пушкину. Пушкин - история русского народа, русской культуры, он ее кульминация, ее главнейшая страница.

 Да, что Пушкин  гениальный русский поэт знают  все, или почти все, во всяком  случае, на уроках литературы, нам  об этом говорят постоянно. Но до 10 класса я не сталкивался с такой точкой зрения, что Пушкина можно зачислить в профессиональные историки, наряду с Карамзиным.1 Это утверждение меня заинтересовало, и я захотел проверить, так ли это!

 Оказалось,  что о гениальном русском поэте-историке - Александре Сергеевиче Пушкине - писали почти все пушкинисты, многие специалисты по российской и всемирной истории (Б.В.Томашевский, И.Л.Фейнберг и др.). Усилиями этих ученых выявлен широкий круг исторических интересов Пушкина, источники, которыми пользовался поэт, его методы научного и художественного освоения исторических материалов, оценки различных событий и лиц; наконец, эти разыскания позволяют представить общий взгляд Пушкина на историю своей страны, всего человечества, принципы историзма, присущие его мышлению вообще.

 Познакомившись  с трудами Волкова, Фейнберга,  Эйдельмана и др., я принял решение  написать реферат. При написании  реферата я ограничился постановкой  двух проблем, заинтересовавших  меня:

 Первая проблема: Зачем гениальному поэту понадобились еще и столь основанные научно - исторические занятия? Если «историками делаются - поэтами рождаются», - зачем тому, кто родился таким поэтом, делаться еще и историком?

 Вторая проблема: Как работал Пушкин- историк? Каков  был «творческий механизм», наиболее интересные особенности его обращения к прошлому? 

Исторический  век. 

Начало 19 века принесло с собою поистине революционную  ломку всех прежних представлений  о ходе развития человеческого общества. Именно тогда и стал складываться взгляд на общество как на организм непрерывно изменяющийся, развивающийся, прогрессирующий по определенным общим законам, то есть взгляд исторический. Сам 19 век получает общественное название «исторического» в отличие от «просветительского» 18 века.

 Иван Киреевский, близкий знакомый Пушкина, призывал в 1830 году к уважению действительности, которое составляет «средоточие той степени умственного развития, на которой теперь остановилось просвещение Европы и которая обнаруживается историческим направлением всех отраслей человеческого бытия и духа». «История, - продолжал он, - в наше время есть центр всех познаний, наука наук, естественное условие всякого развития; направление историческое обнимает все...».

 Ту же мысль  еще более определенно высказал  Белинский: «Век наш - по преимуществу исторический век. Историческое созерцание могущественно и неотразимо проникло собой все формы современного сознания. История сделалась теперь как бы общим основанием и единственным условием всякого живого знания; без нее стало невозможно постижение ни искусства, ни философии».

 События,  происходящие в настоящем, обусловлены  прошлым течением исторических  процессов, и поэтому в истории  народа кроется объяснение настоящего  и указание на направление  движения в будущем. Вместе  с тем каждый наступающий период представляет собой нечто новое, по сравнению с предшествующим, новую и, как правило, более высокую ступень общественного прогресса. Такой взгляд, теперь для нас само собой разумеющийся, был тогда откровением. Он резко отличался от просветительного мировоззрения 18 века, которому ход развития общества не представлялся еще единой цепью социального прогресса, где исторические события вытекают одно из другого - просто друг с другом соседствуют, а то и возвращаются «на круги своя».

 Исторический  взгляд на вещи был естественным следствием целой эпохи социальных потрясений, которую переживала Франция, а с нею и вся Европа, начиная с 1789 года. Эти потрясения со всей очевидностью показали, что история - это не пестрая чехарда событий, в которую играют полководцы и императоры, что она определяется не их капризами, не их счастливой или несчастливой «звездой», не личными свойствами ума и характера, как казалось ранее. Становилось все яснее, что не они творят историю, не они, в конце концов, направляют судьбы народов, государств, течение воин, а скорее напротив - ход исторического развития распоряжается судьбами великих личностей, избирает их своим орудием, возносит на вершины славы и величия, когда их деятельность и личные качества соответствуют потребностям исторического момента, и низвергает в бездны забвения тогда, когда они пытаются идти против веления времени.

 Из этих  утверждений можно считать, что  в отличие от 18 века - века просвещения, 19 век - век исторический, а так  как Пушкин жил в исторический  век, то он не мог уйти от повседневной жизни, а, следовательно, в своих произведениях он делал исторические вставки, а иногда и все произведение посвящались какому-либо историческому лицу или событию, например Пугачеву, Петру 1 и другим лицам посвятил великий поэт-историк свои литературно-исторические произведения. 

Формирование  исторических взглядов А.С. Пушкина. 

Охарактеризовать  исторические воззрения Пушкина, как  законченную и стройную систему, едва ли возможно, так как Пушкин до конца дней своих был в движении, но можно попытаться наметить линию движения и становления их.

 Для европейского  «молодого человека», родившегося  на грани 18-19 вв. «если он по  социальным и культурным условиям  своей молодости был связан  с теми общественными группами, которые в или иной мере «делали историю», решающим мировоззрение определяющим моментом, было отношение к кругу идей и фактов, подготовивших Великую французскую революцию и ею порожденных. Отдельные европейские страны были вовлечены в революцию в большей или меньшей мере, «молодые люди» одной страны и, прежде всего, самой Франции пережили на собственном опыте постепенный спад революции. Молодое поколение других стран переживало только «отражения», прямые или косвенные, великого социального сдвига, эпицентром которого была Франция. Даже Россия, лежащая на дальнем востоке Европы, была вовлечена в борьбу народов Европы. До России, с легионами Наполеона, докатилась только слабая последняя волна революционного моря, и Александру 1 суждено было историей, сделаться восстановителем «закона» и «порядка» в Европе.

 Русская культурная  молодежь первых десятилетий  19 века, главным образом дворянская, воспитанная на идеях и искусства  «века просвещения», всем ходом  истории и русская действительность  должна была рассматривать под  знаком событий, происходивших на Западе, и при свете идей, там получивших свое первоначальное оформление.

 Исторические  взгляды, скорее и точнее - настроения  молодого Пушкина в лицейские  и послелицейские петербургские  годы складываются под влиянием  воздействий на него идей и художественной литературы века просвещения.

 С детства,  с девяти лет, у него начала  развиваться страсть к чтению, которая и не покидала его  всю жизнь. Он прочел сначала  Плутарха, потом «Илиаду» и «Одиссею»  в переводе Битобе, потом приступил  к библиотеке своего отца, которая была наполнена французскими классиками 17 века и произведениями философов последующего столетия. Сергей Львович поддерживал в детях это расположение к чтению и вместе с ними читывал избранные сочинения. Первый биограф Пушкина Анненков говорил, что Сергей Львович мастерски передавал Мольера, которого знал почти наизусть, но еще и этого было недостаточно для Александра Пушкина. Он проводил бессонные ночи, тайком забирался в кабинет отца и без разбора «пожирал» все книги, попадавшиеся ему под руку. Вот почему замечание Льва Сергеевича, что на 11-м году, при необычайной памяти своей, Пушкин уже знал наизусть всю французскую литературу, может быть принято с некоторым ограничением.2

 В то же  время память о французской  революции еще была свежа, и часто говорили, как водится, о ее «ужасах». У всех на устах был Наполеон, со своими сокрушающими все устои феодальной Европы походами.

 Победа в  войне 1812 года сыграла тоже  важную роль в сознании поэта,  ведь без этой победы над  Наполеоном, Пушкина, как великого национального русского поэта-историка не было бы, как не было бы и декабристов.

 В лицее  многие его однокашники, а так  же и учителя упоминали о  том, что Пушкин был очень  начитан как в области художественной  литературы, так и был большим знатоком исторических произведений. Пушкин внимательно изучал исторические труды как отечественных авторов (Феофана Прокоповича, Татищева, Голикова, Болтина, Щербатова, Карамзина), так и зарубежных (Тацита, Вольтера, Юма, Робертсона, Шатобриана, Гиббона, Сисмонди, Лемонте, Вильмена, Тьерри, Гизо, Минье, Баранта, Тьера, Нибурга). В его библиотеке хранилось более четырехсот книг по истории!

 Историческое  миропонимание Пушкина не сразу  оформилось в определенную и  самостоятельную систему воззрений,  оно развивалось и укреплялось с каждым новым этапом его творчества.

 Начало размышлениям  Пушкина о путях исторического  процесса было положено лекциями  лицейских профессоров и особенно  трудом Н.М.Карамзина «История  государства Российского», который  поэт назвал гражданским подвигом.

 Пушкин был  восторженным слушателем бесед  Николая Михайловича Карамзина  еще в свои лицейские годы, а вскоре после выхода из  Лицея он «взахлеб» прочитал  первые восемь томов «Истории  государства Российского».

 Книга его  потрясла, в ней впервые история России предстала, как история могучего и самобытного народа, имевшего ярких государственных деятелей, воинов и полководцев. Этой историей можно было гордиться, оказывается, не меньше, чем французы гордились своей, а англичане своей историей, она была полна славных и героических деяний людей мужественных, самоотверженных, целеустремленных. Все это изображалось Карамзиным сочными красками, прекрасным литературным языком.

 И все же, чем больше Пушкин размышлял  над «Историей...», тем двойственнее  становилось отношение к ней:

 Рабство,  рассуждал Карамзин, конечно, позорная  вещь. Но оно не устраняется  мятежами и революциями. Свободу  должно, прежде всего, завоевать  в своем сердце, сделать ее  нравственным состоянием души. Лишь  тогда может быть благодательно и реальное освобождение «по манию царя».

 Подобные  убеждения Н.М.Карамзина не могли  не вызвать протеста у оппозиционно  настроенной молодежи, в кругу  которой вращался Пушкин. Поэт  выразил это отношение злой  и точной эпиграммой на своего  учителя:

 В его «Истории» изящность, простота

 Доказывают  нам, без всякого пристрастия,

 Необходимость  самовластья

 И прелести  кнута.

 Пушкин, конечно  же, попал в цель, но этой эпиграммой  далеко не исчерпывалось его  отношение к «Истории...» Карамзина.  Многое в рассуждениях историка было близко Пушкину, многое он разделял. Многое затем долгие годы обдумывал. Шел многолетний мысленный диалог с «первым историком России».

 Пушкину становилось  все яснее и яснее, что, несмотря  на неприемлемость для него  некоторых выводов, труд Карамзина - явление грандиозное, плод ума могучего, светлого, проникнутого любовью к родине, что им наложен отпечаток на всю духовную жизнь России, что можно соглашаться с историком, но нельзя недооценивать значения его научного подвига во славу России.

 Именно Карамзин «заразил» юного поэта любовью к русской истории, стремлением понять ее истоки и глубинные процессы, чтобы постигнуть настоящее и будущее России. Пушкин отныне и навсегда «заболел» историей. И «болезнь» эта с годами все прогрессировала.

 Карамзин в своей «Истории государства Российского» провозгласил: «История народа принадлежит государю». И это была не фраза, это была историко-политическая, историко - философская концепция. Будущий декабрист - «Беспокойный Никита» Муравьев возражал: «История принадлежит народу». И за этим крылась тоже принципиальная позиция - демократическая, антимонархическая в своей сущности.

 Пушкин выдвигает  свое кредо: «История народа  принадлежит поэту». И это, в  свою очередь, не просто красивая  фраза. Что она означает? Право на субъективную поэтизацию исторических сюжетов? Всем своим творчеством Пушкин как раз отвергает эту бытующую среди поэтов практику. Он претендует на большее: осмысление, исследование истории литературно-художественными средствами. Он претендует на открытие с помощью этих средств глубинного понимания токов исторических событий, тех тайных пружин, которые порой бывают скрыты от глаз рассудочно мыслящих историков.

 Пушкин первый  и, в сущности, единственный у  нас феномен: поэт-историк.3 Историзм  поэтического мышления Пушкина - не самоцельное обращение в прошлое. Этот историзм, как мы увидим, всегда современен, политически, социально заострен. Он для него - всегда средство разобраться в настоящем, понять, «куда влечет нас рок событий».

 Начиная с  юношеского «Воспоминания в царском селе» (1814 год!), голос Клии (Клио)- богини истории, одной из девяти муз, покровительниц искусств и наук, - постоянно звучит в творчестве Пушкина. К нему, к этому «страшному гласу», он прислушивается всю свою жизнь, стремясь постигнуть ход истории, причины возвышения и падения, славы и бесславия великих полководцев и мятежников, законы, управляющие судьбами народов и царей.

 Поражаешься,  как много у него произведений  исторического звучания. Вся наша  история проходит перед читателем  Пушкина: Русь древнейшая, старинная открывается нам в «Песне о вещем Олеге», в «Вадиме», в сказках; Русь крепостная - в «Русалке», в «Борисе Годунове», восстание Степана Разина - в песнях о нем; великие деяния Петра в «Медном всаднике», в «Полтаве», в «Арапе Петра Великого»; восстание Пугачева - в «Капитанской дочке»; убийство Павла 1, правление Александра 1, война 1812 года, история декабризма - в целом ряде стихотворений, эпиграмм, в последней главе «Евгения Онегина».

 События европейской  истории, особенно связанные с французской революцией и войнами Бонапарта, также все время в центре поэтических размышлений Пушкина.

 Пушкинский  «историзм» проявляется в движении  от стиха к «прозе», в движении  от байроновских поэм, через «историзм»  «Бориса Годунова», «Полтавы», к историческим повестям, к «Пиковой даме», к «Повестям Белкина», к «Истории Пугачева». 

Профессиональные  исторические труды А.С. Пушкина. «История Пугачевского бунта». 

Наконец, он заявляет о себе и как профессиональный историк. Плодом его тщательных архивных изысканий, поездок, расспросов бывалых людей, изучения мемуарной литературы явилась под названием «История Пугачевского бунта» настоящий исторический труд Пушкина вышел в свет в декабре 1834 года в двух томах. Первый том содержал текст и примечания Пушкина; второй состоял исключительно из исторических документов (манифесты, донесения и мемуары).

 К работе  над «Историей...» Пушкин приступил,  в связи с возникшей у него  идеей романа, из эпохи Пугачевского  восстания, впоследствии осуществленного  в «Капитанской дочке». Пушкин 7 февраля 1833 года обратился к военному министру Чернышеву с просьбой предоставить ему архивные документы из истории Пугачевского восстания. Предлогом к такой просьбе Пушкин выдвинул намеренье писать биографию Суворова. По ознакомлении с материалами, Пушкин приступил к писанию. Гоголь писал 8 мая: «Пушкин почти кончил историю Пугачева». Шесть глав были написаны к 22 мая (помета в рукописи). Вместе с тем Пушкин продолжал изыскания. Не довольствуясь знакомством с официальными документами (из которых важнейший - Следственное дело - не был тогда предоставлен Пушкину), он обращается к разным лицам, обладавшим мемуарами, относившимися к тому времени: к Спасскому (июнь 1833 год), Дмитриеву (декабрь), Крылову и другим. Вместе с тем он решил посетить места событий. В прошении об отпуске 30 июля 1833 года он пишет, что хочет дописать в деревне «роман, коего большая часть действия происходит в Оренбурге и Казани», почему он и желает посетить эти губернии. Получив просимый отпуск на четыре месяца, Пушкин выехал 18 августа через Москву и Нижний Новгород в Казань, Оренбург и Уральск. В Казани Пушкин «возился со стариками, осматривал места сражений, расспрашивал, записывал» (письмо жене 8 сентября 1833 года). Здесь же он продолжал писать текст «Истории» (помета под 7 главой - Казань. 6 сентября). В Уральске и в казачьих станицах он расспрашивал стариков, записывая их рассказы. Весь собранный материал Пушкин приводил в порядок в Болдине, где пробыл весь октябрь и половину ноября. Здесь 2 ноября он закончил черновой текст «Истории». В Петербурге 6 декабря Пушкин писал Бенкендорфу: «я думал некогда писать исторический роман, относящийся к временам Пугачева, но, нашед множество материалов, я оставил вымысел и написал Историю Пугачевщины». Уже после выхода статьи в свет «Истории» Пушкин получил доступ к Следственному делу. Обращаясь по этому вопросу к Бенкендорфу, он писал: «В свободное время я мог бы из оного составить краткую выписку, если не для печати, то, по крайней мере, для полноты моего труда, без того не совершенного и для успокоения моей исторической совести».

 В «Истории  Пугачевского бунта» Пушкин решительно  отошел от концепции пугачевского  движения, которая была заявлена еще екатерининским правительством и покорно принята, как обязательная, всеми официозными историками.

 В манифестах  Екатерины и в обнародованных  ею судебных актах, связанных  с крестьянской войной 1773-1774гг., значение  последней было сознательно снижено: она изображалась как «бунт казака Пугачева» и собранной им «шайки воров и убийц». В соответствии с этим и все историки до Пушкина, не вдаваясь в изучение событий, ограничивались только декламацией о личных «злодействах» Пугачева, старательно сопровождая имя «казака Земельки» такими эпитетами, как «вор», «обманщик», «зверь», «прекровожаждущий», «самолютейший» и т.п. Задача сводилась не к передаче исторических фактов, а к возможно более громогласному изъявлению «верноподданейших» чувств по поводу этих фактов. Подразумевалось, что самые факты уже вполне достаточно освещены правительственными публикациями.

 Пушкин, как  историк-литератор пошел другими  путями.

 Нельзя забывать, что образ Пугачева, знакомый  нам по «Капитанской дочке», образ  живой, героический, величавый, а главное - правдивый, настолько схожий с подлинником, что даже и теперь, когда советской наукой перебран лист за листом и внимательно изучен весь архивный материал, портретная живопись Пушкина не потребовала никакой правки, - этот образ разработан Пушкиным еще до «Капитанской дочки» и, пожалуй, даже более подробно в «Истории Пугачева. Таким образом, ее значение заключалось, прежде всего, в том, что взамен грубого политического лубка, злостно искажавшего черты подлинника, русскому обществу был впервые показан реалистический портрет вождя народного движения, мастерски и любовно написанный рукой величайшего русского художника.

 В своей  монографии Пушкин восстановил,  кроме того, истинный масштаб  событий и вскрыл их истинную  природу. «Весь черный народ был за Пугачева, - говорит замечаниях, поданных Николаю 1 после выхода книги, - одно дворянство было открытым образом на стороне правительства». Тот же тезис положен в основу и всей книги, где многократно отмечается «великая обширность» революционного движения, «поколебавшего государство от Сибири до Москвы и от Кубани до Муромских лесов», - «общее негодование». Правительственная версия, подменявшая понятие крестьянской войны понятием местного казачьего «бунта», была решительно Пушкин в объяснительных отвергнута Пушкиным. В его книге пугачевщина была впервые правильно истолкована, как явление классовой борьбы. Возможность примирения борющихся сторон исключалась, ибо «выгоды их, - по словам Пушкина, - были слишком противоположны». Таков окончательный итог пушкинского анализа крестьянской войны, тем более смелый, что он сохранял силу и для современных Пушкину политических обстоятельств. 

 Ко времени  создания « Истории Пугачева»  Пушкин в своем историческом  мышлении успел далеко уйти  от воззрений «просветителей» 18 века, признававших индивидуальную «волю» и «разум» решающими факторами исторического процесса. Подняв образ Пугачева на подобавшую высоту, Пушкин не переоценил, однако, роли Пугачева в народном движении. По объяснению Пушкина, «спокойствие было ненадежно» и до появления Пугачева: «все предвещало новый мятеж». - «Пугачев, - говорит Пушкин, - не был самовластен» и в период наибольших своих успехов. В глазах Пушкина основной движущей силой «начатого» Пугачевым восстания, как и основным героем книги, был народ, который, по свидетельству Пушкина, и в его время, то есть спустя целых шестьдесят лет после подавления пугачевщины, «живо еще помнил кровавую пору».

 В краткой  информационной заметке, напечатанной  в начале 1835 года, вскоре после  выхода в свет «Истории Пугачева», Белинский сразу же определил новую книгу Пушкина, как «примечательное явление в области нашей ученой литературы».

 Шесть лет  спустя, в 1841 году, рецензируя последние  три тома посмертного издания  сочинений Пушкина, он высказался  громче и явственнее: «История Пугачева» оценивалась в этой статье, как наивысший образец русской исторической прозы. Замечателен эпитет, которым Белинский обосновал эту свою оценку: - «Пером Тацита писанная на меди и мраморе».

 Еще через  два года, в 1843 году, Белинский, повторяя тот же эпитет, относит «Историю Пугачева», «написанную по-тацитовски», к числу лучших произведений Пушкина, ставя ее на один уровень с его стихами.

 И, наконец,  в 1846 году, за два года до  смерти, завершая цикл своих знаменитых  статей о Пушкине, Белинский произносит окончательное, так сказать, отстоявшееся, суждение об исторической монографии Пушкина: - «Об «Истории Пугачевского бунта» мы не будем распространяться, - говорит он, явно намекая на цензурные препятствия, к тому времени еще усугубившиеся: - Скажем только, что этот исторический опыт - образцовое произведение и со стороны исторической и со стороны слога».

 Мы увидели,  что Белинский так же оценивает  Пушкина не только как поэта,  но и как историка.

 Уже после  выхода в свет «Истории..» Пушкин получил доступ к следственному делу. Обращаясь по этому вопросу к Бенкендорфу, он писал:

 «В свободное  время я мог бы из оного  составить краткую выписку, если  не для печати, то по крайней  мере для полноты моего труда,  без того не совершенного и  для успокоения моей исторической совести».4

 Из этого  его письма мы видим, что  Пушкин сам подтверждает, зачисляет  себя в историки. 
 
 
 

«Петр 1» 

Вслед за «Историей  Пугачева» последовала работа над  «Историей Петра»- грандиозная по замыслу и объему. Работу эту прервала роковая дуэль.

 Рукопись  незавершенной «Истории Перта  1», запрещенная Николаем 1, а затем  потерянная, была найдена после  революции и напечатана лишь  в 1938 году, через сто один год  после смерти поэта (ранее из  нее были известны только отдельные

 отрывки).

 Однако появление  нового тома в собрании сочинений  Пушкина оказались, как ни удивительно,  едва ли замеченным в связи  с тем, что исторический труд  поэта дошел до нас в черновом  состоянии и поэтому даже после  того, как рукопись его была  напечатана, продолжал оставаться труднодоступным читателю.

 Между тем  найденный труд - по мере того, как перед ними раскрывается  его действительное, богатое содержание - меняет наши прежние преставления  о размахе исторических замыслов  и работ великого поэта. Изучение  творческой истории его труда убеждает в том, что работа его над созданием «Истории Петра» не остановилась на начальной стадии: исследование показывает, что, вопреки распространенному мнению, Пушкин не ограничился конспектированием изученного им многотомного свода исторических источников (то есть изданных И.И. Голиковым в конце 18 столетия «Деяний Петра Великого»). Работа над «Историей Петра» продвинулась много дальше: общие контуры ее были уже ясны; в обширном подготовительном тексте ее отражена выработанная Пушкиным историческая концепция, в свете которой различима пушкинская обрисовка Петровской эпохи и виден создаваемый им образ Петра. « В последнее время работа, состоящая у него на очереди, - писал о Пушкине Вяземский, - была история Петра Великого. Труд многосложный, многообъемлющий, почти всеобъемлющий. Это целый мир! В Пушкине было верное понимание истории, свойство, которым одарены не все историки. Принадлежностями ума его были: ясность, проницательность и трезвость... Он не писал бы картин по мерке и объему рам, заранее изготовленных, как то часто делают новейшие историки для удобного вложения в них событий и лиц, предстоящих изображению...».5

 Свидетельства  современников, близко знавших  поэта, таким образом, подчеркивают, что Пушкин обладал не только  всеми свойствами и данными, необходимыми для историка Петра, но и «с усердием» изучил «все документы» и «все сочинения, о нем писанные»,читал все, что было напечатано о сем государе, и рылся во всех архивах». Даже будущий цензор «Истории Петра» Никитенко, присутствовавший за неделю до смерти поэта при беседе Пушкина с Плетневым, заметил: «Видно, что он много читал о Петре». Но в этом же разговоре поэт, как было уже упомянуто, признавал, что «Историю Петра пока нельзя писать, то есть ее не позволяют печатать».

 На эту  же тему писал с своей статье  и Леве-Веймар:

 «История  Петра Великого, которую составлял  Пушкин по приказанию императора, должна была быть удивительной  книгой. Пушкин посетил все архивы  Петербурга и Москвы. Он разыскал  переписку Петра Великого включительно до записок полурусских, полунемецких, которые тот писал каждый день генералам, исполнявшим его приказания. Взгляды Пушкина на основание Петербурга были совершенно новы и обнаруживали в нем скорее великого и глубокого историка, нежели поэта. Он не скрывал между тем серьезного смущения, которое он испытывал при мысли, что ему встретятся большие затруднения показать русскому народу Перта Великого, каким он был в первые годы царствования, когда он с яростью приносил все в жертву своей цели. Но как великолепно проследил Пушкин эволюцию этого великого характера и с какой радостью, с каким удовлетворением правдивого историка он показывал нам государя, который когда-то разбивал зубы не желавшим

 отвечать  на его допросах и который  смягчился настолько к своей старости, что советовал не оскорблять даже словами мятежников, приходивших просить у него милости».

 Говоря об  исторических трудах Пушкина,  Леве-Веймар заметил: «Его беседы  на исторические темы доставляли  удовольствие слушателям; об истории  он говорил прекрасным языком поэта, как будто сам жил в таком же близком общении со всеми этими старыми царями, в каком жил с Петром Великим его предок Аннибал...». Французский писатель, с которым поэт встречался в последние месяцы жизни, подчеркивая, что взгляды Пушкина обнаруживали в нем «великого и глубокого историка», отмечал, мы видим, что Пушкин «не скрывал серьезного смущения» по поводу трудностей, с которыми должен был встретиться, выступая в николаевской России, как правдивый историк Петра.

 Современники  признавали «Историю Петра» важнейшим трудом Пушкина в последние годы его жизни. Он успел в эти годы подготовить черновую конструкцию своей будущей книги, собрав, изучив и предварительно обработав поистине огромный исторический материал. Общие контуры его великой книги были уже ясны: в ней различимы пушкинская обрисовка эпохи и создаваемый им новый образ Петра. Написанный Пушкиным подготовительный текст давал ему возможность быстро, «в год или в течение полугода», закончить книгу. Пушкин, по всей видимости, предполагал перенести в окончательный текст своей «Истории» содержавшиеся уже в подготовительном тексте ее готовые - или почти готовые - страницы; в то же время он думал развернуть с большой быстротой содержавшиеся в том же подготовительном тексте рабочие программы, - во многом определявшие содержание его будущей книги, - композиционно перегруппировать и восполнить подготовленный им материал и превратить таким образом весь свой текст в законченный исторический рассказ. Выполнить эту задачу Пушкин надеялся за короткий срок потому, что программы его были подкреплены глубоко изученным им и творчески переработанным историческим материалом, освещающим эпоху Петра, и с достаточной ясностью намечали содержание и построение многих разделов его незавершенной «Истории».