Белорусы: становление этноса и «национальная идея»

     Министерство образования Республики Беларусь

УО «Полоцкий  государственный университет» 

                                                                                  Кафедра социально-

                                                                                           гуманитарных дисциплин 
 

   РЕФЕРАТ

                               по предмету                             «Основы идеологии белорусского государства»

на тему: «Белорусы: становление                                                            этноса и «национальная идея» » 
 
 

Выполнила:                                                              студентка гр. 09-ЛГ

Макарчик  Ксения Сергеевна  
 
 
 

Проверила:                                                                        преподаватель

                                                               Римко О.Г. 
 
 
 
 
 
 

Новополоцк 2009 
 

Содержание                                 С.

Введение………………………..3

Основная часть…………………5

Заключение……………………..14

Список литературы…………….16

Белорусы: становление этноса и «национальная  идея» 
 

     Идея  исторической общности русских, украинцев  и белорусов имеет многовековую историю. Истоки ее коренятся в эпохе  Киевской Руси, от которой были унаследованы понятия общей для всех православных «руской веры» и «руского языка». В начале XVII в. осознание этой общности было достаточно четко сформулировано автором «Русского летописца», вошедшего позднее в состав Густынской летописи: «Вестно есть всем, яко сии все ... Москва, Белая Русь, Волынь, Подоля, Украина, Подгоря ... единокровны и единорастлны, се бо суть и ныне все общеединым именем Русь нарицаются» [1,236]. На это общее наследие наложились затем вторичные черты сходства, обусловленные длительным сосуществованием в рамках Российской империи и Советского Союза. В советское время идея воплотилась в тезисе о «трех братских народах», берущих свое начало в единой колыбели - Киевской Руси. 

     На  фоне этой очевидной близости мысль  о том, что эти «братские народы»  тем не менее являются разными  народами, пробивала себе дорогу с  большим трудом. В среде украинской интеллигенции национальное самосознание зародилось в середине XIX в. и сформулировано было деятелями Кирилло-Мефодиевского  общества в Киеве (1846-47 гг.), многие из которых затем (в 1850-е - 60-е гг.) группировались вокруг журнала «Основа» в Санкт-Петербурге. Там, в частности, была опубликована статья Н. И. Костомарова «Две русские  народности», название которой говорит  само за себя. 

     Признание существования третьей «русской народности», белорусов, вызревало  медленнее. В умах местной интеллигенции  боролись польское самосознание и идеология  так называемого «западно-руссизма», согласно которой белорусы были лишь одной из этнографических групп  русского народа [2]. Идея самостоятельности  белорусского народа была впервые выдвинута, пожалуй, народнической группой  «Гомон», действовавшей среди белорусских  студентов в Петербурге в 1880-е  гг., притом не без влияния аналогичных  украин- ских групп. Но еще несколько  десятилетий этой идее приходилось  доказывать свое право на жизнь. Например, авторитетный языковед, академик И. И. Срезневский в 1887 г. утверждал: «Гораздо правильнее белорусский говор считать  местным говором Великорусского наречия, а не отдельным наречием» [3,36]. Двухтомная работа П. В. Шейна по этнографии белорусов, опубликованная в 1887-93 гг., вышла под не менее красноречивым, чем статья Костомарова, названием: «Материалы для изучения быта и языка русского населения Северо-Западного края». 

     Впрочем, в то же время не раз подвергался  сомнению и самостоятельный статус украинского народа. Но в целом  несомненно, что украинская национальная идея развивалась активнее белорусской. В 1905 г. комиссия Российской академии наук официально признала полноправное существование  украинского языка, в то время  как попытки закрепить аналогичный  статус за белорусским языком окончательного оформления так и не получили [4,316]. 

     И все-таки термин «белорусы», пусть пока еще в чисто этнографическом  смысле, постепенно проникал в массовое сознание. При проведении переписи населения 1897 г. 74 % жителей пресловутого Северо-Западного края определили свой родной язык как белорусский. В начале ХХ в. вопрос о статусе белорусского языка носил, так сказать, «таксономический»  характер: шли споры о том, признавать его самостоятельным языком или  диалектом русского. Соответственно колебалось мнение и о статусе  белорусов как этнической общности, но сам факт существования такой  общности под сомнение уже не ставился. В конце концов это привело  к появлению на руинах Российской империи белорусской государственности, хотя подлинной независимости это  новое государство (как, впрочем, и  Украина) тогда добиться не смогло.  

     Те, кто утверждал национальную самобытность украинцев и белорусов, тем самым  вставали перед необходимостью объяснить  причины ее возникновения. На первом этапе это делалось достаточно поверхностно. Так, Н. И. Костомаров заложил начало, условно говоря, «племенной концепции», согласно которой черты различия великорусов и малорусов были унаследованы от разных групп славянских племен («княжений»), упомянутых в «Повести временных лет». Этнические особенности  белорусов объяснялись им просто: «Где были кривичи, там ныне белорусы» [5,29]. Очевидно, под белорусами он понимал только жителей той территории, которая в первой половине XIX в. называлась «Белой Русью»: север, северо- восток и отчасти центр современной Белоруссии вкупе со Смоленщиной. Эта территория действительно была близка к территории расселения кривичей «Повести временных лет». 

     Российский  историк В. О. Ключевский в конце  ХІХ в. сформировал, а в 1904 г. опубликовал  иное, хотя столь же поверхностное  объяснение. Первоначальные племенные  различия, по его мнению, стали уже  неразличимы к XIII в. когда Русь распалась  на две мало связанные между собой  области - южную (киевскую) и северо-восточную. «Великорусское племя ... было делом  новых разнообразных влияний, начавших действовать после этого раз- рыва народности», причем немалую роль сыграло взаимодействие с местным  «инородческим» населением (по современной  терминологии - субстратом), а также  адаптация к природным условиям Волго-Окского междуречья. Южный  же центр в результате татарского нашествия обезлюдел, а его уцелевшее  население отхлынуло на территорию Польши и Великого княжества Литовского. В XV - XVI вв. его потомки вторично заселили степные окраины, смешавшись «с бродившими здесь остатками старинных кочевников», что и привело к сложению «малорусского  племени как ветви русского народа» [6,287]. Происхождение белорусов В. О. Ключевский вообще не затронул, но из общей схемы можно заключить, что его также можно было бы объяснить лишь «новыми разнообразными влияниями» XIII - XVI вв. 

     Все предложенные в дальнейшем объяснения этногенеза восточнославянских народов  можно свести либо к одной из этих двух крайних позиций, либо к их комбинации в разных пропорциях. При этом вырисовывается достаточно характерная закономерность: представители украинского и белорусского национального движения в целом склонялись к «племенной концепции», т. е. постулировали изначальные различия предков трех народов, а российские (позднее - ортодоксальные советские) исследователи явно смещали акцент в сторону вторичных влияний, разорвавших некогда единый этнос. 

     Две наиболее разработанные версии были предложены на рубеже ХХ в. А. А. Шахматовым и Е. Ф. Карским. Первый из них признавал  разделение племен «Повести временных  лет» на три группы говоров (северную, среднюю и южную), но эти группы испытали нивелирующее взаимовлияние  в эпоху Киевской Руси и послужили  только основой для формирования восточнославянских народов. В целом  же этот процесс состоялся уже  после татарского нашествия, в рамках новых государств - Московского и  Литовского. В частности, белорусская  народность сложилась на базе западной ветви среднерусской группы говоров, но благодаря прежде всего политической изоляции от восточных и северных говоров, эволю- ционировавших в  направлении русского языка [7,324]. 

     Е. Ф. Карский вслед за Н. И. Костомаровым усматривал истоки этнообразующих черт в особенностях древнеславянских племен. Но, поскольку в его время понятие  «Белоруссия» стало значительно  шире, включая жителей Полесья  и верхнего Понеманья, механическое сопоставление белорусов с кривичами  стало невозможным. Е. Ф. Карский  указал на три древнерусских племени, давших начало белорусскому этносу: кривичей, дреговичей и радимичей. Но сложение единой народности на их основе он датировал  более поздним временем - ХІІІ - XIV вв., когда потомки указанных племен вошли в состав Великого княжества  Литовского. Таким образом, решающими  были все же вторичные влияния, хотя Е. Ф. Карский по сути так и не конкретизировал, в чем же они заключались [8].  

     В качестве примера эволюции «племенной концепции» интересна версия, предложенная деятелем белорусского национального  возрождения В. Ластовским. Она была сформулирована в предисловии к  изданному им в 1924 г. «Подручному  русско-кривскому (белорусскому) словарю» [9]. Уже в Х веке, по мнению В. Ластовского, белорусы представляли собой полностью  сформировавшийся народ, который выступает  под именем «кривичи», а ряд племен «Повести временных лет»: дреговичи, древляне, радимичи, вятичи (а также  упомянутые им по явному недоразумению  «горяне») - представляли собой просто ветви единого «кривского племени». Именно племенные особенности были, по его мнению, ключевыми в образовании  белорусского («кривского») народа, а  все вторичные воздействия (вхождение  в состав Руси, принятие христианства, литовское, а затем польское и  российское владычество) лишь размывали  чистоту древнего этноса, которую  надлежит по мере воз- можности сохранить  и возродить. Интересно, что В. Ластовский совершенно не замечал порочного  круга, лежащего в основе его концепции: основанием для включения древних  племен в состав «кривского племени» служила их локализация на территории, которая в начале ХХ века была этнически  белорусской, в то время как своеобразие  данной территории объяснялось наследием  этих же племен. 

     Развитие  противоположной идеи привело к  оформлению в советской историографии  концепции «древнерусской народности». Вслед за Ключевским и отчасти  Шахматовым ее сторонники утверждали, что уже в эпоху Киевской Руси племенные отличия утратили свое значение, а главные отличительные  черты восточнославянских народов  возникли позднее, после распада  Руси и раздела ее территории между  Московским государством и Великим  княжеством Литовским (ВКЛ). В духе этой концепции в 40-е гг. был предложен  ряд попыток объяснить причины  появления белорусского этноса и  его отличия от русского [10]. Основными  факторами постулировались политическое объединение в рамках ВКЛ и  экономические связи между отдельными областями будущей белорусской  территории, причем механизм действия этих факторов не объяснялся. Вышедшие затем работы А. Н. Тихомирова и Л. В. Черепнина довольно детально обосновывали ключевую роль периода Киевской Руси для формирования восточнославянского  единства в форме древнерусской  народности [11]. Вопрос о причинах различий при этом совершенно отступил на задний план. 

     В сфере языкознания идея вторичности  отличительных черт восточнославянских языков нашла развитие в работах  Ф. П. Филина. Он обосновывал сложение к первой половине XII в. общерусского языка, в котором выделял северную и южную этнографические зоны. Образование трех восточнославянских языков было, по его мнению, результатом  последующих эволюционных процессов. В частности, в западной части  общерусского ареала примерно в XIV - XVI вв. развились такие вторичные  явления, как отвердение звука «р», «дзекание» и другие характерные  особенности белорусского языка [12]. Причины подобных новаций лингвисты  склонны объяснять внутренними  законами развития языка (по аналогии с биологией их можно назвать  своего рода «мутациями»). 

     Московский  археолог В. В. Седов, опираясь главным  образом на данные археологии и топонимики, в ряде работ сформулировал концепцию, которую можно условно назвать  «субстратной» [13,7]. Согласно этой теории, первоначально единый славянский массив при расселении по территории Восточной Европы наслоился на разные этнические субстраты. На территории современной Белоруссии славяне смешались с племенами балтской языковой группы, родственными литовцам и латышам. Ассимилированные потомки древних балтов привнесли в культуру и язык кривичей, дреговичей и радимичей самобытные черты, которые впоследствии не исчезли полностью в эпоху Киевской Руси и вновь проступили после ее распада. Именно на их основе произошла интеграция потомков указанных племен в единый белорусский этнос. Эта концепция в советский период встретила довольно холодный прием, в основном по идеологическим соображениям. Во-первых, приверженцев официальной догмы настораживал сам акцент на различия, а не на общность. Во-вторых, слишком бросалось в глаза сходство с «племенной концепцией», приверженцы которой в то время носили ярлык «буржуазных националистов». 

     Ситуация  резко изменилась после образования  на территории бывшего СССР новых  независимых государств. Как и  можно было ожидать, «племенная»  и родственная ей «субстратная»  концепции стали пользоваться повышенной популярностью. В статье В. П. Грицкевича «Какой быть белорусской исторической науке», появившейся в 1992 г., приведен целый перечень «мифов и умолчаний, которые на протяжении последних  десятилетий сло- жились в советской  белорусской исторической науке  и с помощью историков укоренились  в сознании людей». Среди них названы  и мифы «о прогрессивной роли славянского  элемента в формировании белорусского этноса», «об общей древнерусской  народности», а также «о запоздалом до XIII - XIV веков оформлении белорусского этноса» [14,202]. Понятно, что альтернативой может быть только признание прогрессивной роли балтского субстрата, отрицание древнерусской народности и датировка оформления белорусского этноса периодом не позднее IX - X вв., т. е. до включения белорусских земель в состав Киевской Руси. 

     Политический  смысл противостоящих концепций  вполне очевиден. Так же очевидно, что  для их сторонников важно не столько  соответствие этих представлений действительности, сколько вытекающие из них выводы «на злобу дня». Но понять суть этнических процессов внутри восточного славянства можно только путем опоры на реальные исторические факты. Итак, отличия белорусов  от русских и украинцев могут  восходить либо к древнему субстрату (при посредстве дреговичей, кривичей и радимичей, в наибольшей мере впитавших  его), либо к периоду существования  Великого княжества Литовского (вторая половина XIII - XVIII вв.). Естественно, нельзя исключать и того, что вклад  в копилку этнического своеобразия  делался в оба периода. О чем  же говорят имеющиеся факты? 

     «Повесть  временных лет» дает общие указания на локализацию славянских племенных  княжений, но содержит очень скудные  данные об их происхождении. Сообщается только о западном («от ляхов») происхождении  радимичей и вятичей. Данные археологии позволяют несколько уточнить эту  информацию. Так, по современным представлениям, накануне массового расселения славян по Восточной Европе ареалом их расселения была пражская археологическая культура, существовавшая в VI - VII вв. в среднем  Поднепровье, бассейнах Припяти  и Западного Буга. В VIII - IX вв. на ее месте сложилась культура Луки-Райковецкой, черты которой находят затем  прямое продолжение в древностях волынян, древлян, полян и дреговичей Х - XI вв. Таким образом, указанные  племена представляют собой близкородственную  группу, в формировании которой роль какого-либо субстрата не прослеживается [15]. 

     Процесс формирования кривичей, радимичей и  вятичей был не столь прямолинейным. Они сложились в результате нескольких волн славянского проникновения  в ареал древнего субстратного населения, которое традиционно относится  к балтской языковой группе на том  основании, что названия рек и  озер в этом ареале находят наилучшее  соответствие в современных литовском  и латвийском языках. Следы этого  местного населения прослеживаются вплоть до VIII в., а славянские черты окончательно возобладали лишь в следующем столетии - вероятно, в результате завершающей волны миграций. При этом древности радимичей и вятичей действительно очень близки между собой, что неплохо соот- ветствует летописному сообщению об их совместной миграции. Культура кривичей стоит не- сколько особняком, притом ареал ее охватывал в IX - XI вв. не только север и северо-восток Белоруссии и Смоленщину, но также Псковскую и значительную часть Тверской области, где субстрат был не балтским, а финским. Наиболее близки к кривичам, судя по археологическим данным, были их северные соседи – словене новгородские. 

     Таким образом, различные группы восточнославянских племен действительно существовали, но ни письменные, ни археологические  данные не дают оснований для выделения  среди них единой прабелорусской (равно как и праукраинской  и правеликорусской) группы. Полоцкие кривичи, бесспорные предки белорусов, были ближе всего к смоленским и псковским кривичам, вошедшим позднее  в состав русского народа. Потомки  родственных между собой радимичей  и вятичей также влились затем  в разные этносы. Наконец, дреговичи  имели общие корни с волынянами и другими южными племенами (предками украинцев, а отчасти и поляков). 

     Ареал балтского субстрата также не вполне совпадает с позднейшим ареалом  белорусского этноса. Помимо большей  части современной Белоруссии, он охватывал не только Смоленщину и  Брянщину, но также Калужскую, Тульскую и Орловскую области [16] (ареал  мощинской археологической культуры, смененной древностями вятичей  в VIII в. [17,41]), обитатели которых не имели отношения к этногенезу белорусов. И наоборот, на территории белорусского Полесья дославянские черты уже к VI веку полностью исчезли, поэтому принад- лежность полешуков к белорусскому этносу можно отнести на счет субстрата только с большой натяжкой. 

     Короче  говоря, на основании «племенной»  и «субстратной» концепций невозможно объяснить, почему потомки припятских дреговичей стали белорусами, а потомки  древлян и волынян - украинцами, почему потомки вятичей с верховьев  Оки стали русскими, а потомки  радимичей - белорусами. И уж совершенно непонятно, какое общее наследие могло привести к слиянию в  единый этнос пинских дреговичей с полоцкими кривичами. (Точности ради отметим, что часть дреговичского  ареала, а именно в Центральной  Белоруссии, впитала тот же субстрат, что и кривичи-полочане, но к исходной области дреговичей на берегах Припяти, ныне бесспорно входящей в состав белорусской этнической территории, это не отно- сится). 

     В то же время не выдерживает критики  и концепция «древнерусской народности», к моменту сложения которой якобы  исчезли черты племенного своеобразия  предшествующей эпохи. Данные археологии, анализ региональных особенностей фонетики и лексики, отраженных в древнерусских  летописях и берестяных грамотах, а также территориальное распространение  позднейших диалектных черт, позволяют  утверждать о сохранении племенных  особенностей не только в XII - XIII вв., но и вплоть до наших дней. Они, скажем, неплохо объясняют дреговичским наследием наличие в полесских  говорах безударного «о» или  твердых согласных в словах типа «ідэ», «ходы», «ішлы», объединяющее их с территорией Украины. В свою очередь, зафиксированное в источниках смешение «ц» и «ч» («полоцане», «немечь») объединяет потомков кривичей на Витебщине и Псковщине, а вятичское «аканье» и сегодня сближает московские говоры с белорусскими [18,83]. Отмечается совпадение древнего ареала кривичей и новгородских словен с характерным погребальным обрядом «курганно- жальничного типа», сложившимся в XIІ - XV вв. [19,180]. Следы его отчетливо прослеживаются на данной территории вплоть до ХХ в. в виде надмогильных камней и каменных крестов. 

     Тем не менее, речь идет именно о диалектных чертах, позволяющих выделять локальные  особенности в составе этносов (в том числе общие для смежных  этносов), но не различать этносы между  собой. Появление признаков, которые  объединяют всех белорусов в одно целое и отделяют их от русских  и украинцев, требует совершенно иного объяснения. 

     Получается, что ни одна из противоположных концепций  не соответствует всей сумме фактов. Племенные особенности не только существовали, но и сохранились до наших дней в форме локальных  диалектных и этнографических зон, однако не они легли в основу современных  этносов, поскольку совершенно не совпадают  с ними территориально. С другой стороны, не было и единого древнерусского массива, позднее разорванного вторичными процессами. Появление трех современных  этносов можно сравнить с картинками или словами, составленными из детских  кубиков: составные части те же, но уложены в совсем другой комбинации. Относительно лучше других этой ситуации соответствуют концепции А. А. Шахматова  и Е. Ф. Карского. Основные идеи их недавно  воспроизведены в работе М. Ф. Пилипенко (которая, несмотря на претенциозный  подзаголовок «Новая концепция», ничего принципиально нового не внесла) [20]. Но и в них не хватает главного - объяснения механизмов действия той  силы, которая выложила из старых кубиков  новый узор. 

     Думается, причина того, что достаточно профессиональным исследователям на протяжении десятилетий  не удалось найти убедительное решение  этой проблемы, кроется в изначальной  установке: поиск велся исключительно  на уровне материальных факторов. Между  тем известно, что главная этноопределяющая черта - общее самосознание или, другими  словами, национальная идея - относится  к категории нематериального. Роль идей в формировании общих черт материальной культуры и языка практически  не изучена. Это и неудивительно - не только в ортодоксальной советской  методологии, но и характерном для  многих западных исследователей материализме неопозитивистского толка сама постановка вопроса в подобной форме (идея формирует  материальные объекты) звучит как ересь. Хотя даже основоположники марксизма  признавали, что идея, овладев массами, может стать материальной силой, все же считалось, что «бытие определяет сознание», а не наоборот. 

     Эта дилемма сродни знаменитому вопросу  о первичности яйца или курицы. Ответ просто находится в качественно  иной плоскости. Идеи рождаются, овладевают массами и меняют мир, а эти материальные изменения, в свою очередь, порождают новые идеи. Примером может послужить история пробуждения белорусского и украинского самосознания, очень бегло изложенная в начале данной статьи. Несомненно, что обе национальные идеи зародились в головах конкретных людей как результат осознания ими объективных этнографических черт. Однако сами эти объективные различия были результатом воздействия на язык и культуру местного населения предшествовавших идей, в том числе и национальных или государственных (хотя ни одна из них субъективно не осознавалась, да и объективно не являлась ни белорусской, ни украинской в современном понимании).  

     На  нынешней стадии изученности вопроса  невозможно подробно продемонстрировать, тем более в короткой статье, как  именно национальные идеи меняли этническую карту Восточной Европы. Можно  попытаться указать лишь на основные этапы в эволюции самих этих идей, в расчете на то, что механизм их воздействия будет прослежен  позднее. Ниже мы предлагаем одну из таких  черновых попыток. 

     Поскольку в период славянских «княжений» трудно усмотреть следы идей, ведущих  к образованию украинской или  белорусской народности, остается искать их в более поздние эпохи. Период распада Руси на полусамостоятельные  земли-княжества кажется перспективным  в этом плане, но лишь на первый взгляд. Центров консолидации в тот период было явно больше, чем современных  этносов. Вывод В. О. Ключевского  о двух центрах (киевском и владимиро-суздальском) представляется явно упрощенным. Можно  говорить еще как минимум о  пяти достаточно самостоятельных центрах: галицко-волынском, чернигово- северском, новгородско-псковском, смоленском и  полоцком. Продолжая нашу аналогию с кубиками, можно сказать, что  это была еще не окончательная  их комбинация. 

     Тот факт, что Полоцкая земля в то время отличалась особым сепаратизмом, также не может объяснить появление  белорусского этноса, тем более в  его нынешних границах. Даже если признать обоснованными попытки усмотреть  в Полоцком княжестве зачатки  белорусской государственности, территория его охватывала не более половины современной Белоруссии. Вся южная  ее часть была в то время гораздо  теснее связана с Киевом, Черниговом и Волынью, чем с Полоцком. Достаточно напомнить, что Гомель и Речица в XII - XIII вв. входили непосредственно  в Черниговское княжество, Мозырь - в Киевское, Мстиславль - в Смолен- ское, а Брест - во Владимиро-Волынское. Самостоятельные Гродненское и  Турово-Пинское княжества также  тяготели скорее к югу, чем к северу. Да и обособленность Полоцка от остальных  русских княжеств не стоит переоценивать. В грамоте, составленной полочанами в 1264 г., недвусмысленно указывается, «што Руськая земля словет Полочьская» [21,74]. Именно в этот период окончательно оформляется общерусское сознание, сохранившееся затем на протяжении столетий. 

     К тому же идея полоцкой независимости  была довольно эфемерной. Последний  всплеск ее, пожалуй, прослеживается в период княжения Андрея Ольгердовича (1340-е – 80-е гг.), в дальнейшем самосознание жителей Полоцкой земли никогда не шло далее регионального (земского) уровня. В XV – XVII столетиях ни о каком особом сепаратизме этой земли на фоне других регионов говорить не приходится. 

     Значительно более важные последствия для  этногенетических процессов имело  образование на территории Руси двух полностью самостоятельных и  даже враждебных друг другу государств: ВКЛ и Великого княжества Московского (позднее - Российского царства). Не случайно именно на этот период обращали свое внимание все исследователи, отвергавшие  «племенную» концепцию. Действительно, государственная граница между  ВКЛ и Московским государством, сложившаяся  к началу XVI в., удивительно точно  совпадает с современной этнической границей между русскими и белорусами. Более того, изменения политической границы, в результате которых Смоленщина и Брянщина периодически отходили то к ВКЛ, то к Москве, хорошо соответствуют  «промежуточному» этническому состоянию  этих территорий, которое только в  ХХ в. завершилось их включением в  русский этнос (на большинстве этнографических  и лингвистических карт конца XIX - начала ХХ в. эти территории обозначены как белорусские [22,549]). 

     Тем не менее факторы, производные от политического раздела Руси, неплохо  объясняют только западную границу  русского этноса, но никак не этническую границу между белорусами и украинцами. В политической истории этих двух народов не было существенных различий с середины XIV в. до 1569 г., когда в  результате Люблинской унии территория Украины непосредственно вошла  в Польское королевство, а Белоруссия осталась в составе ВКЛ, сохранившего федеративный статус в рамках Речи Посполитой. Да и позднее политическая самостоятельность ВКЛ была в  значительной степени формальной, а  основные культурные, религиозные и  в известной степени социально-экономические  процессы шли на восточных землях Речи Посполитой практически синхронно.