Белый и красный террор в гражданской войне

Министерство  образования и науки РФ

Федеральное Агентство по образованию

Ростовский  государственный экономический  университет

(РИНХ)

Кафедра исторических наук и политологии 
 
 
 
 
 
 
 

Реферат по курсу «История Отечества»

на  тему:

«Белый  и красный террор

в гражданской войне» 
 
 
 
 
 

                                                                                                         Выполнила:                                       
 
 

     Проверил:  
 
 
 
 
 
 
 

Ростов-на-Дону

2008 г.

СОДЕРЖАНИЕ 
 

Введение……………………………………………………………………     3

1. «Красные» и «белые»…………………………………………………..     4
1. Белый террор……………………………………………………………    5
2. Красный террор…………………………………………………………    13
2. Между «красными» и «белыми»……………………………………….    18
1. Крестьяне против «красных»…………………………………………...    18
2. Крестьяне против «белых»……………………………………………...    20

Заключение………………………………………………………………….     21

Использованная  литература………………………………………………..     22

ВВЕДЕНИЕ

      Гражданская война в России – это время, когда кипели необузданные страсти, и миллионы людей готовы были жертвовать своими жизнями ради торжества своих идей и принципов. Это было характерно и для тех, кого называли «красными», кто отстаивал идеи Октябрьской революции, и для их противников – «белых», и для крестьян-повстанцев, выступавших третьей силой и боровшихся за свои частные интересы против и первых, и вторых. Их всех, яростно враждующих между собой, парадоксальным образом сближали эмоциональный порыв, избыток биологической энергии и непримиримость. К сожалению, подобное вызывало не только величайшие подвиги, но и величайшие преступления. Нараставшее взаимное ожесточение сторон вело к быстрому разложению традиционной народной нравственности. Логика войны обесценивала, вела к господству «чрезвычайщины», к несанкционированным действиям.

      Одним из наиболее важных и одновременно трудных вопросов истории Октябрьской революции 1917 г. и последовавшей затем гражданской войны является вопрос о терроре, его масштабах и причинах. Как соотносятся гуманистические идеалы революции с массовым нарушением прав и насилием, окрасившими революционную эпоху в мрачные тона?

      В последнее время проблема террора  в период гражданской войны всё  чаще и чаще попадает в поле зрения исследователей. К сожалению, работы, появившиеся в последние полтора  десятилетия, скорее запутывают, чем проясняют вопрос. Связано такое положение дел в современной историографии с предвзятым отношением к событиям тех лет. Повышенное, гипертрофированное внимание некоторые современные авторы уделяют красному террору, видя в нём неизбежное следствие революции и первопричину. Вместе с тем, красный террор и хронологически, и по самой своей сути являлся следствием, а не причиной царивших в те годы произвола и насилия. Советские историки, как и большинство современных, расценивали красный террор как ответ на факты белого террора, интервенцию и контрреволюцию. В свою очередь, участники белого движения и некоторые исследователи (например, С.А. Ланцов) террор и репрессии против большевиков, сотрудников ВЧК и отрядов РККА обосновывали как противодействие жестокости красного террора. Рассмотрим подробнее причины, следствия и специфику террора, обозначаемого традиционно как «белый террор» и «красный террор».  

1. «Красные» и «белые»

      Как считает …, И красный, и белый террор выросли на волне того беззакония, которое стало визитной карточкой буржуазного февраля (Февральская революция 1917 г.). Уничтожив законную власть, «февральские» либералы и социалисты не смогли обеспечить законность и порядок. В стране разрастались преступность, бандитизм, анархия, хаос. На это либералы и правые социалисты попытались ответить репрессиями. Но затронули они в первую очередь отнюдь не преступный мир. Жертвами государственного террора оказывались то большевики, то рабочие, требовавшие 8-часового рабочего дня, то крестьяне, требовавшие земли, то офицеры, требовавшие одного – восстановить в армии дисциплину. Именно эта беззубая и в то же время репрессивная политика, проводившаяся с марта по октябрь 1917 г., и стала питательной почвой для процветавшего в последующие годы террора.

      Особого внимания заслуживает вклад в  возникновение в стране массового  террора правых социалистов, прикрывавших свои действия лживыми лозунгами и призывами. Так, критикуя большевиков за гонения против оппозиции, эсеры и меньшевики на практике стали создавать оппозиционные большевикам политические режимы, основным содержанием которых становился террор по отношению ко всем сторонникам советской власти. Тем самым не только реакционные военные и кадеты, но и меньшевики заодно с правыми эсерами стали родоначальниками системы белого террора, унесшего в годы гражданской войны жизни сотен тысяч ни в чём не повинных людей.

1.1. Белый террор

      Некоторые считают датой первого акта белого террора 28 октября 1917 г., когда, согласно распространённой версии, в Москве юнкера, обманным путём проникшие  в Кремль, захватили находившихся там солдат 56-го запасного полка. Им было приказано выстроиться якобы для проверки у памятника Александру II, а затем по безоружным людям внезапно был открыт пулемётный и ружейный огонь. Было убито около 300 человек.

      Сергей  Мельгунов, давая характеристику белого террора, определяет его как «как эксцессы на почве разнузданности власти и мести», поскольку в отличие от красного террора, террор белый не исходил прямо от органов белой власти и не был обоснован «в актах правительственной политики и даже в публицистике этого лагеря», в то время как террор большевиков был закреплен целым рядом декретов и приказов. Белые декреты и белая пресса не призывали ни к массовым убийствам по классовому признаку, ни к мести и уничтожению социальных групп, в отличие от таковых у большевиков. Например, как свидетельствовал сам Колчак, он был бессилен над явлением, именуемым «атаманщиной». Однако приведенные ниже факты позволяют утверждать, что отсутствие в официальных документах указаний на репрессии и террор можно смело назвать «хорошей миной при плохой игре».

      Так, ярким проявлением белого террора стали события, развернувшиеся в ночь на 6 июля 1918 г. в Ярославле, а затем в Рыбинске и Муроме, где начались вооруженные антисоветские выступления. Цель восстания, как следовало из постановления главнокомандующего Ярославской губернии, командующего вооруженными силами Добровольческой армии Ярославского района, была достаточно чинной: “Объявляю гражданам Ярославской губернии, что со дня опубликования настоящего постановления… 1. Восстанавливаются повсеместно губернии, органы власти и должностные лица, существовавшие по действующим законам до октябрьского переворота 1917 года, т.е. до захвата центральной власти Советом Народных Комиссаров…” Подпись: полковник Перкуров. Именно он являлся начальником штаба мятежников. Как видим, в данном постановлении прямое указание на репрессии отсутствует. Однако на деле, захватив часть города, руководители выступления начали беспощадный террор. Осуществлялись зверские расправы над советскими партийными работниками. Так, погибли комиссар военного округа С.М. Накимсон и председатель исполкома городского совета Д.С. Закийм. 200 арестованных были свезены на “баржу смерти”, стоявшую на якоре посередине Волги. Сотни расстрелянных, разрушенные дома, остатки пожарищ, развалины – таковы были последствия восстания. Аналогичная картина наблюдалась и в других волжских городах.

      Сам А.И. Деникин в своих “Очерках русской смуты” признавал, что добровольческие войска оставляли “грязную муть в образе насилия, грабежей и еврейских погромов. А что касается неприятельских (советских) складов, магазинов, обозов или имущества красноармейцев, то они разбирались беспорядочно, без системы”. Белый генерал отмечал, что его контрразведывательные учреждения, “покрыв густой сетью территорию юга, были очагами провокаций и организованного грабежа”. Таким образом, факты свидетельствуют о том, что почти сразу же после победы Октября международная реакция перешла от политических, экономических, идеологических методов борьбы непосредственно к военным. Наряду с активной поддержкой контрреволюционных генералов интервенты сами развернули массовый террор, немыми свидетелями которого являются “лагеря смерти” Мудьюг и Иоканьга, Мезенская и Пинежская каторжные тюрьмы. Только через Архангельскую тюрьму за год оккупации прошло 38 тысяч арестованных, из которых было расстреляно 8 тысяч человек. Приказ колчаковского генерала Розанова: “Возможно скорее и решительнее покончить с енисейским восстанием, не останавливаясь перед самыми страшными и жесткими мерами в отношении не только восставших, но и населения, поддерживающего их. В этом отношении пример японцев в Амурской области, объявивших об уничтожении селений, скрывающих большевиков, вызван, по-видимому, необходимостью добиться успехов в трудной партизанской борьбе”. Еще в ноябре 1919 года белочехи в своем меморандуме писали: “Под защитой чехословацких штыков местные русские военные органы (имеются в виду колчаковские) позволяют себе действия, перед которыми ужаснется весь цивилизованный мир. Выжигание деревень, избиение мирных русских граждан… расстрелы без суда представителей демократии по простому подозрению в политической неблагонадежности составляют обычные явления”. Об этом же говорил Колчаку во время телефонной беседы 21 ноября 1919 года Вологодский: “Все слои населения до самых умеренных возмущены произволом, царящим во всех областях жизни…” Да и сам “верховный правитель” в минуты откровения признавался своему единомышленнику, тогдашнему министру внутренних дел В.Н. Пепеляеву: “Деятельность начальников уездных милиций, отрядов особого назначения, всякого рода комендантов, начальников отдельных отрядов представляет собою сплошное преступление”. Именно эта жестокость колчаковщины, беззаконие и произвол, творившиеся его подручными, заставили подняться на борьбу с ними сибирских крестьян.

      В братоубийственной войне исчезали, становились чуждыми привычные многим понятия: вместо милосердия и сострадания обоюдное озверение, вместо спокойного течения жизни – состояние страха. То, что творилось в застенках контрразведки Новороссийска, в тылу белой армии, напоминало самые мрачные времена средневековья. Обстановка в белом тылу представляла что-то ни с чем не сообразное, дикое, пьяное и беспутное. Никто не мог быть уверен, что его не ограбят, не убьют без всяких оснований.

      Возвращаясь по исторической прямой несколько назад, рассмотрим феномен белого террора подробнее на примере событий в Ижевске. С 8 августа по 7 ноября 1918 г в Ижевске к власти пришли эсеры и меньшевики. К этому времени среди рабочих заводов росло недовольство большевиками, и новая власть могла взяться за реализацию своих программных установок – строительство «образцового рабочего социализма» или хотя бы «образцовой демократической республики» без коммунистов и без Советов. Но режим, существовавший в Ижевске, на практике не имел никакого отношения ни к социализму, ни к демократии. С самого начала пришедшие к власти правосоциалистические деятели главным средством ее удержания сделали террор.

      В ходе описываемого мятежа со всей очевидностью выяснилась цена пропагандистских заявлений  правых «социалистов» о свободе, гуманизме и демократии. Бесспорно, и Советская власть, существовавшая в Ижевске до переворота, была не безгрешна. Случались аресты деятелей меньшевистско-эсеровского блока, закрывались оппозиционные газеты. Но в целом, большевики не переходили определенную грань, осуждали практику политического террора. Даже когда оппозиция перешла к силовым действиям, большинство советских лидеров Ижевска настаивало на применении мирных средств, чтобы не проливать кровь рабочих.

      Иначе повели себя мятежники. Уже начало переворота было связано с кровавым эпизодом – бессмысленной расправой, учиненной толпой над разъездом конной милиции. С самого утра 8 августа в разных районах Ижевска шли митинги, на которых лидеры союза фронтовиков и меньшевистско-эсеровского блока вели свою агитацию. На один из таких митингов, проходивший недалеко от здания городского Совета, был послан начальник милиции Большаков, чтобы разобраться в ситуации и навести порядок. С ним отправилось только два милиционера. Понятно, что никакой угрозы толпе в несколько сотен человек трое всадников представлять не могли. Но взвинченная речами своих вожаков толпа встретила прибывших угрозами и бранью, а затем набросилась на них и стала избивать. Большакову удалось вырваться из рук нападавших. Он открыл стрельбу в воздух. Когда толпа отхлынула, Большаков и еще один милиционер поспешили вернуться к Совету. Однако второго милиционера толпа стащила с лошади и убила на месте. Зверски истерзанное тело было сброшено в заводской пруд. Так началось восстание.

      После первых успехов мятежа кровавая расправа продолжилась. По свидетельству военного лидера повстанческой армии полковника Федичкина, мятежники, среди которых было немало рабочих, в течение 12 часов ловили и расстреливали большевиков. В первые же дни восстания зверская расправа состоялась над начальником милиции Рогалевым, одним из лидеров максималистов Т. Дитятиным, был выведен из госпиталя и растерзан Жечев – и этим список жертв мятежа далеко не исчерпывался. Расправы носили варварский, циничный характер. Обыски и убийства проводились на улицах, в советских учреждениях, в больничных палатах, в домах, где жили рабочие. Издевательствам подвергались не только жертвы, но и тела убитых. Так, после того как в бою погиб председатель ревкома Холмогоров, один из погромщиков вставил в рот убитому огурец и пнул труп со словами: «Жри, собака, не жалко теперь...» .

      Подобные  картины бессудных расправ наблюдались  в те дни во всех заводских поселках и деревнях Прикамья, захваченных  повстанцами. На большевиков и всех сторонников Советской власти устраивалась настоящая охота. Как показывают исследования современных ижевских историков П.Н. Дмитриева и К.И. Куликова, очень часто речь шла вовсе не о стихийных вспышках насилия, а о вполне продуманных, целенаправленных акциях новой повстанческой власти. Арестами и содержанием под стражей первоначально занималась специальная комиссия по расследованию деятельности большевиков, а затем – созданная на ее основе контрразведка. Арестам подвергались не только деятели большевистского режима, но и члены их семей. Так, были арестованы отец заместителя председателя Воткинского Совета Казенова, а вслед за ним и 18-летняя сестра, которая пыталась передать брату посылку. Через несколько дней они были расстреляны. Был схвачен и расстрелян проявлявший сочувствие к большевикам священник Дронин, многие другие.

      С целью сохранить «демократическое»  лицо новой власти Ижевский Совет 15 августа 1918 г. принял резолюцию, в которой  говорилось: «Принимая во внимание, что российская демократия всегда стояла за отмену смертной казни, а Совет состоит из сынов этой демократии, Ижевский Совет Рабочих, Солдатских и Крестьянских Депутатов единогласно постановил... что в Ижевске не должно быть и речи о смертной казни и расстрелах». Но, несмотря на появление этой резолюции, бесчинства в городе не прекратились. Выступая на одном из частых в те дни митингов, перед лицом тысяч собравшихся на нём рабочих, руководитель союза фронтовиков Солдатов торжественно заявил, что «постановление постановлением, а контрразведкой на днях произведен в исполнение смертный приговор над следующими лицами: Председатель военного отдела Исачёв, военный комиссар Лихвинцев, Председатель Чрезвычайной комиссии Бабушкин и председатель ревтрибунала Михайлов, члены ревкома Папельмейстер, Посаженникова и Баталов». При этом все они были не расстреляны, а заколоты штыками.

      С течением времени репрессивные меры распространялись на все более широкие слои населения Ижевска и всего Прикамья. Даже сами повстанческие авторы признают колоссальный размах осуществляемых ими репрессий. К примеру, один из них писал о сотнях арестованных в импровизированных арестных домах. Около 3 тыс. человек содержалось на баржах, приспособленных под временные тюрьмы. Этих людей называли «баржевиками». Примерно такое же количество арестованных находилось в Воткинске, не менее тысячи их было в Сарапуле.

      Условия, в которых содержались заключенные, были невыносимо тяжелы. Не соблюдались  элементарные нормы гигиены. Прогулок и свиданий с родственниками не было. Арестованные круглые сутки находились в переполненных камерах с тяжелым запахом. Бань не было, паразиты заедали. Питание заключенных состояло из горячей воды и малосъедобной похлебки. Передачи принимались, но не передавались. У заключенных отбирались сапоги, брюки, теплые вещи, белье, деньги. Никаких человеческих и гражданских прав за арестованными не признавалось, и в любую минуту они могли стать жертвой самого грубого произвола. В расправах над узниками особенно «отличились» такие руководители повстанцев, как Куракин, Власов, Солдатов. Особой жестокостью уцелевшим запомнился лидер союза фронтовиков: «В душную, переполненную арестованными камеру тюрьмы, где на грязном полу валялись десятки измученных заключенных, – описывает один из заключенных способ судопроизводства, применявшийся к заключённым, – вечером ворвался пьяный Солдатов с десятком белогвардейских «опричников».

– Встать! Смирно! – раздается зычный голос тюремщика. – На первый, второй рассчитайсь!

      Заключенные торопливо исполняют грозную команду, выстраиваясь в две шеренги и с замиранием сердца ожидая дальнейших издевательств пьяных палачей.

– За что  арестован? – грозно обращается к  кому-либо из арестованных Солдатов. –  А, молчишь, собака! – рычит, не ожидая ответа, озверевший хам, и со всего  размаха ударяет несчастного  заключенного револьвером по лицу. – Бей его, мерзавца, ребята! – командует палач, и на глазах остальных заключенных начинается зверское истязание несчастной жертвы. Насытившись расправой, палачи удаляются из камеры, а за ними уносится окровавленный, истерзанный товарищ. Выносится на двор, где его и приканчивают».

      Подобные  расправы, по словам очевидцев, творились чуть ли не каждый вечер, и не только фельдфебелем Солдатовым, но и образованными офицерами, приходившими в компании с девицами и даже некоторыми просвещенными «социалистами».

      По  мере роста настроений обреченности у руководства мятежников тюремный режим все более ужесточался. Протесты рабочих против творимых тюремщиками  бесчинств в расчет не принимались. На случай прорыва красных баржа  с арестованными, расположенная у пристани Гольяны, была приготовлена к затоплению. Только дерзкая операция, проведенная красной флотилией под командованием Ф.Ф. Раскольникова, спасла узникам жизнь. Флотилии удалось ввести в заблуждение охрану и увести «баржу смерти» в Сарапул.

      Произошедшее дало повод Юрьеву издать приказ, аналог которому трудно отыскать в истории всей гражданской войны: «Пусть арестованные молят бога, чтобы мы отогнали красных, – значилось в нём. – Если красные приблизятся к городу ближе, чем на 3 версты, то арестантские помещения будут закиданы бомбами». Тогда же было казнено 19 человек – видных партийных и советских работников, а также простых рабочих завода. Такое поведение становилось морально приемлемой нормой.

      Таким образом, на приведенных примерах событий ижевско-воткинского восстания можно проследить своеобразную динамику эскалации насилия и белого террора в условиях гражданской войны в целом. Еще до установления в Сибири диктатуры Колчака антисоветский режим в Прикамье скатился к методам неприкрытой военной диктатуры. И ее проводниками были не только представители белого офицерства, но и лидеры правых социалистических партий - меньшевиков и правых эсеров. Карательные органы здесь фактически полностью состояли из них. Своими действиями они дискредитировали не только себя, но и социалистическую идею как таковую. Не случайно поэтому ижевцы в конце концов отвергли правых социалистов. Многие рабочие перешли на сторону большевиков, другие – предпочли откровенную диктатуру Колчака лживой диктатуре «учредиловцев».

      Похожим образом события развертывались повсюду, где у власти оказывались  деятели пресловутой «третьей силы»  – мелкобуржуазных правых социалистов. Они не только расчищали путь генеральской контрреволюции, но и сами активно  участвовали в становлении всеобъемлющей системы белого террора, хотя и проводили его подчас под прикрытием «революционной» риторики. Все их разговоры о «демократической республике», об Учредительном собрании везде оборачивались установлением всевластия террора и подавлением всякого инакомыслия. По другому не могло и быть: правые социалисты – меньшевики и эсеры – могли удержаться у власти, только прибегая к насилию, масштабы которого должны были постоянно разрастаться, чтобы преодолевать растущее сопротивление их своеволию. 

1.2. Красный террор

      Само  понятие «красный террор» впервые ввела эсерка Зинаида Коноплянникова, которая заявила на суде в 1906: «Партия решила на белый, но кровавый террор правительства ответить красным террором…». Позже Л.Д. Троцкий определял «красный террор» как «орудие, применяемое против обреченного на гибель класса, который не хочет погибать».

      В.И. Ленин заявлял, что красный террор в годы гражданской войны в России был вынужденным и стал ответной акцией на действия белогвардейцев и интервентов. По мнению С.П. Мельгунова, например, красный террор имел официальное теоретическое обоснование, носил системный, правительственный характер, в отличие от белого террора. По этой причине красный террор по своей масштабности и жестокости превосходил белый.

      В статье “Как буржуазия использует ренегатов” Ленин, критикуя книгу К.  Каутского “Терроризм и коммунизм”, разъясняет свои взгляды на проблемы террора вообще и революционного насилия в частности. Отвечая на обвинения в том, что раньше большевики были противниками смертной казни, а теперь применяют массовые расстрелы, Ленин писал: “Во-первых, это прямая ложь, что большевики были противниками смертной казни для эпохи революции… Ни одно революционное правительство без смертной казни не обойдется и что весь вопрос только в том, против какого класса направляется данным правительством оружие смертной казни.” Вместе с тем Ленин как теоретик и политик выступал и за возможность мирного развития революции, отмечая, что в идеале марксизма нет места насилию над людьми;  рабочий класс предпочел бы, конечно, мирно взять власть в свои руки.

      Как свидетельствуют исторические факты, советская власть и ее карательные органы первоначально воздерживались от насилия как средства борьбы с врагами, и лишь после того, как антибольшевистские силы начали осуществлять массовый террор, советская власть объявила “красный” террор. 26 июня 1918 года Ленин писал Зиновьеву: “Только сегодня мы услыхали в ЦК, что в Питере рабочие хотели ответить на убийство Володарского массовым террором и что вы … удержали. Протестую решительно! Мы компрометируем себя: грозим даже в резолюциях Совдепа массовым террором, а когда до дела, тормозим революционную инициативу масс, вполне правильную. Это невозможно! Террористы будут считать нас тряпками. Время архивоенное. Надо поощрять энергию и массовидность террора против контрреволюционеров…”. В воззвании  ВЦИК от 30 августа 1918 г. о покушении на председателя СНК Ленина говорилось: “На покушение, направленное против его вождей, рабочий класс ответит еще большим сплочением своих сил, ответит беспощадным массовым террором против всех врагов революции”.

      Официально  красный террор был объявлен 2 сентября 1918 года Яковом Свердловым в обращении ВЦИК и подтверждён постановлением Совнаркома от 5 сентября 1918 года как ответ на покушение на Ленина 30 августа, а также на убийство в тот же день Леонидом Каннегисером председателя Петроградской ЧК Урицкого.  В постановлении говорилось, что заслушан доклад председателя ВЧК о борьбе с контрреволюцией и СНК считал, что “при данной ситуации обеспечение тыла путем террора является прямой необходимостью… что необходимо обезопасить советскую республику от классовых врагов путем изолирования их в  концентрационных лагерях; что подлежат расстрелу лица, причастные к белогвардейским заговорам и мятежам; что необходимо опубликовать имена всех расстрелянных, а также основания применения к ним этой меры”. Как результат, в Петрограде были расстреляны 512 представителей элиты (бывших сановников, министров, профессоров). Данный факт подтверждает сообщение газеты «Известия» от 3 сентября 1918 года. По официальным данным ЧК, всего в Петрограде в ходе красного террора было расстреляно около 800 человек.

      В газете “Известия” в декабре 1918 г. была опубликована беседа с только что назначенным Председателем  Ревтрибунала К. К. Данилевским. Он заявил: “Трибуналы не руководствуются и  не должны руководствоваться никакими юридическими нормами. Это карательный орган, созданный в процессе напряженной революционной борьбы, который выносит свои приговоры, руководствуясь исключительно принципами целесообразности и правосознания коммунистов. Отсюда вытекает беспощадность приговоров. Но как бы ни был беспощаден каждый отдельный приговор, он обязательно должен быть основан на чувстве солидарной справедливости, должен будить это чувство. При огромной сложности задач военных трибуналов на их руководителях лежит и огромная ответственность. Приговоры несправедливые, жестокие, безмотивные не должны иметь место. В этом отношении со стороны руководителей военных трибуналов должна проявляться особая осторожность”. Таким образом, провозглашалась беспощадность приговоров, но в тоже время указывалось, что приговоры должны быть мотивированными, обоснованными. Однако исторические факты свидетельствуют, что «беспощадность» многими ВЧК понималась буквально: по отношению к заложникам и заключенным применялись жестокие пытки. Так, Харьковское ЧК под руководством Саенко применяло скальпирование и «снимание перчаток с кистей рук», Воронежская ЧК применяло катание заключенных голыми в бочке, утыканной гвоздями. В Царицыно и Камышином «пилили кости». В Полтаве и Кременчуге священнослужителей сажали на кол. В Екатеринославе применяли распятие и забивание камнями, в Одессе офицеров привязывали цепями к доскам, вставляя в топку и жаря; разрывали пополам колесами лебедок; опускали поочередно в котел с кипятком и в море. В Армавирe применялись "смертные венчики": голова человека опоясывалась ремнем, на концах которого располагались железные винты и гайка, сдавливавшая при завинчивании голову ремнем. В Орловской губернии широко применялось замораживание людей путем обливания холодной водой при низкой температуре и т.д.

      Свeдeния о применении пыток во время допросов проникали в революционную прессу, поскольку данная мера, естественно, была непривычна для многих большевиков. В частности, Газета известия от 26-го января 1919 года №18 публикует статью с письмом случайного пострадавшего члена РКП (б), который был подвергнут пыткам следственной комиссией Сущево-Мариинскаго района в Москве: «Арестован я был случайно, как раз в месте, где ... фабриковали фальшивые керенки. До допроса я сидел 10 дней и переживал что-то невозможное ... Тут избивали людей до потери сознания, а затем выносили без чувств прямо в погреб или холодильник, где продолжали бить с перерывом по 18 часов в сутки. На меня это так повлияло, что я чуть с ума не сошел».