Булгаков на Смоленщине

1. Булгаков и Смоленщина

Михаил Афанасьевич Булгаков родился 3 (15) мая 1891 г. в Киеве в семье профессора Киевской духовной академии. В 1909 г., по окончании гимназии, Булгаков поступил на медицинский факультет Киевского университета, который и окончил в 1916 г. Вскоре его направляют в село Никольское Смоленской губернии в качестве земского врача. Туда он едет с молодой женой Татьяной Лаппой (они повенчались в 1913 г.). Впечатления от работы в Никольском, а затем в Вязьме отразились впоследствии в цикле рассказов «Записки юного врача».

В феврале-марте 1916 года молодой Булгаков успешно сдал выпускные экзамены и по мобилизации как не годный к военной службе ратник ополчения второго разряда был направлен в земскую больницу села Никольского Сычёвского уезда Смоленской губернии для замещения вакансии земского врача. В Смоленском архиве сохранился следующий документ:

      «В Сычёвскую Уездную Земскую Управу

      24 сентября 1916 года

      Губернская Земская Управа командирует …в  распоряжение Уездной Земской Управы для …замещения одной из …вакансий командированного в распоряжение Губернской Земской Управы врача резерва Московского Окружного Военно-санитарного Управления М. А. Булгакова. Врач командируется в Сычёвский уезд на тех же условиях, на которых Губернская Земская Управа командирует в уезды приглашённый ею временный медицинский персонал военного ведомства…. Губернская Земская Управа просит Уездную уплачивать врачу Булгакову ту сумму, которая назначена в уезде врачам, приглашённым Уездным Земством, то есть 125 рублей.

      Кроме того, Уездному Земству за время работы на врачебном пункте нужно взять на себя предоставление командируемому …квартиры натурой. Доплата до 185 рублей в месяц сверх вознаграждения, получаемого от Уездного Земства, будет произведена на счёт Губернского Земства, разъезды же по уездам относятся на счёт Уездного.

      Службу врача Булгакова в Сычёвском уезде Губернская Управа будет считать с 27 сентября …

      Врачу Булгакову в счёт жалованья Губернской Управой выдано 50 рублей…»

      Получив назначение, Булгаков с женой поехал в Сычёвку. Вот как вспоминает Татьяна Николаевна эту поездку: « Отвратительное впечатление. Во-первых, страшная грязь… грязь бесконечная и унылая, и вид такой унылый.»

      Согласно первому документу, началом службы Булгакова должно было считаться 27 сентября, а в справке, выданной ему по окончанию службы на Смоленщине Сычёвской Земской Управой стоит другая дата- 29 сентября. По подсчётам, сопоставленным с воспоминаниями Т. Н. Лаппы, Булгаковы должны были бы приехать в Никольское именно 27-го числа. Возможно, тут дело в ошибке при составлении документов.

      Жена Булгакова так описывает новое место жительства: «Ничего нет,. Голое место, какие-то деревца… Издали больница видна, дом такой белый и около него флигель, где работники больницы жили, и дом врача специальный. Внизу кухня, столовая, громадная приёмная и ещё какая-то комната. Туалет внизу был. А внизу кабинет и спальня. Баня была в стороне, её по- чёрному топили…» Не лучшая обстановка для привыкшего к городской  «цивилизации» человека! И в словах сестры Булгакова сомневаться не приходится: « Уроженец большого культурного города, любящий и знающий искусство, … а как врач склонный к исследовательской… работе, М. Булгаков, попав в глухую деревню,… стал делать своё трудное дело так, как диктовала ему… его врачебная совесть.»

      Правда, и в этой «глухой деревне» было всё, что необходимо врачу- с инструментарием всё было в порядке. Т. Н. Лаппа (Кисельгоф) вспоминает: «Там всего полно было… Михаил говорил, что и инструмент любой, и всё есть. Библиотека даже была…» Нужно отдать должное Л. Л. Смрчеку, врачу, ранее заведовавшему Никольской земской больницей.

      Работа  Булгакова-врача закипела. Хотя поначалу крестьяне не очень-то доверяли молодому доктору, после нескольких удачно проведённых операций изменили своё отношение и стали «активно» пользоваться его незаменимой помощью. Из воспоминаний первой жены: «Принимал он очень много. Знаете, как пойдёт утром… не помню, с которого часа, не помню даже, чай ли пили, ели ли чего… И, значит. Идёт принимать. Потом я что-то готовила, какой-то обед, он приходил, наскоро обедал и до самого вечера принимал, покамест не примет всех. Вызовов тоже было много. Если от больного приезжали, Михаил с ними уезжает, а потом его привозят. А если ему нужно было куда-то ехать, лошадей ему приводили, бричка или там сани подъезжали к дому, он садился и ехал.» Бывали дни, когда Булгакову проходилось принимать по сто - сто десять больных. Это подтверждают и «Записки юного врача», и документы.

      Нужно сказать, что Булгаков, закончивший медицинский факультет с отличием, был прекрасным врачом. У него хоть и была специальность детские болезни, но в Никольском ему приходилось быть и терапевтом, и хирургом, и окулистом, и стоматологом, и венерологом. И со своими обязанностями он прекрасно справлялся. «Диагнозы он замечательно ставил. Прекрасно ориентировался», - это слова Татьяны Николаевны. Врач быстро выделял характерные особенности заболевания, редко ошибался, а природная смелость помогала ему решиться на самые сложные операции.

      Это что касается работы. Быт же был достаточно однообразным. Вот что говорит Т. Н. Кисельгоф: « Ездили иногда в Воскресенское, большое село, но далеко. В магазин ездили продукты покупать. А то тут только лавочка какая-то была. Даже хлеб приходилось самим печь… Очень, знаете, тоскливо было.» А о развлечениях речь вообще не идёт. Но, несмотря на все неудобства жизни в глубинке, доктор Булгаков трудился и учился здесь.

      Вместе с Михаилом Афанасьевичем в Никольском работали 6 сиделок и сторожей и 5 – 6 фельдшеров и акушерок. Прототипами некоторых героев «Записок…» стали фельдшер Емельян Фомич Трошков, медсестра Степанида Андреевна Лебедева, акушерка Агния Николаевна Лобачевская – прототип фельдшерицы Анны Николаевны из «Записок юного врача». Агния Николаевна была много опытнее Булгакова, у неё он многому учился и потом с тёплым чувством вспоминал о ней. При чтении «Записок…» этот персонаж вызвал у меня симпатию и мне бы хотелось сказать о ней несколько слов.

      Агния Николаевна окончила Повивальный институт при Московском воспитательном доме, работать начала в 1902 году. Она оказывала помощь в проведении самых различных операций Л. Л. Смрчеку, М. А. Булгакову и другим. Судя по «Запискам…», она была умна, деловита, строптива, очень опытна. Она во многом помогала начинающему доктору, давала добрые и мудрые советы. Хоть она и обладала конфликтным характером, на её добрые отношения с Булгаковым это не повлияло.

      Многое пережил писатель на Смоленщине. Были дни душевного подъёма, вдохновенного служения медицине, были и дни упадка. На Смоленщине Булгаков пристрастился к морфию.

По свидетельству Т. Н. Кисельгоф, ещё в 1913 году в Киеве они с Булгаковым пробовали нюхать кокаин. Ей потом было очень плохо, а Михаил находился в состоянии эйфории. Такое «благоприятное» действие наркотиков на организм проявилось и впоследствии в Никольском. А началось всё весной 1917 года В марте Булгаков делал больной дифтеритом девочке трахеотомию, описанную в «Стальном горле» из цикла «Записки…». Операция закончилась благополучно для девочки, но вот для врача обернулась очень неприятными последствиями. Т. Н. Лаппа вспоминает:

      «Привезли ребёнка с дифтеритом, и Михаил стал делать трахеотомию. Знаете, горло так надрезается? Фельдшер ему помогал, держал там что-то. Вдруг ему стало дурно. Он говорит: « Я сейчас упаду, Михаил Афанасьевич». Хорошо Степанида перехватила, что он там держал, и он тут же грохнулся. Ну, уж не знаю, как они там выкрутились, а потом Михаил стал плёнки из горла отсасывать и говорит: «Знаешь, мне, кажется, плёнка в рот попала. Надо сделать прививку». Я его предупреждала: «Смотри, у тебя губы распухнут, лицо распухнет, зуд будет страшный в руках и ногах». Но он всё- равно: «Я сделаю».

      И через некоторое время началось: лицо распухает, тело сыпью покрывается, зуд безумный… А потом страшные боли в ногах. Это я два раза испытала. И он, конечно, не мог выносить. Сейчас же: «Зови Степаниду». Я пошла туда, где они живут, говорю, что «он просит вас, чтобы вы пришли». Она приходит. Он: «Сейчас же мне принесите, пожалуйста, шприц и морфий». Она принесла морфий, впрыснула ему. Он сразу успокоился и заснул. И ему это очень понравилось. Через некоторое время, как у него неважное состояние было, он опять вызвал фельдшерицу. Она же не может возражать, он же врач… Опять впрыскивает. Но принесла очень мало морфия. Он опять… Вот так это и началось.»

Булгакову не хватило сил справляться без наркотика. На тот момент и окружавшим его людям не хватило смелости спасти его от него самого. Вот что пишет Т. Н. Лаппа (Кисельгоф): «Степанида заподозрила после второго укола… И я с ней говорила: «Что вы делаете? Вы не приносите…» А она: «Как же я могу не приносить? Он же врач, я не могу ослушаться». Вскоре Михаил стал впрыскивать себе морфий по 2 раза в день. Татьяна Николаевна говорит, что после приёма морфия состояние у него было очень спокойное. Вот уж чего не скажешь о его настрое тогда, когда она отказывалась давать ему наркотик: он угрожал жене, а однажды запустил в неё горящей керосинкой.

      К концу лета очень многие стали подозревать о тяжёлом недуге Булгакова. Работать в Никольском стало невозможно, и он попросил о переводе в Вязьму. Просьбу эту удовлетворили, и с 20 сентября 1917 года доктор Булгаков стал заведующим инфекционного и венерологического отделений Вяземской городской земской больницы.

      Но перевод на новое место работы не помог излечиться от морфинизма.

      Вот в письме Н. А. Земской от 31 декабря 1917 года Булгаков пишет: «И вновь тяну лямку в Вязьме, вновь работаю в ненавистной мне атмосфере среди ненавистных людей…» И всё в таком духе. Многие литературоведы, шокированные мизантропическим содержанием этих строк, не публиковали их. Слишком уж это не похоже на Булгакова. Теперь же ясно, что эти слова принадлежат глубоко больному на тот момент человеку.

      Некоторые булгаковеды, не зная истинного положения вещей, утверждали, что дни, прожитые на смоленской земле – чуть ли не самые светлые в жизни писателя. Это, конечно, не совсем верно. Но ведь он воспринимал всё не в таком уж чёрном цвете. После он писал: «А всё-таки хорошо, что я пробыл на участке… Я стал отважным человеком». Ему по долгу службы приходилось выпутываться из самых трудных положений, его характер закалился. Вероятно, тогда Михаил Афанасьевич начал писать, писать о Смоленщине, о своей медицинской практике в Никольском. Позднее эти заметки были переработаны в «Записки юного врача», реалистичные, но жизнеутверждающие рассказы. Друг  юности писателя А. П. Гдешинский в одном из писем Н. А. Земской  1940 года сообщал: хорошо, что Михаил приехал из Вязьмы не с пустыми руками, а привёз наброски «Записок земского врача» (первоначальный вариант названия). В одном из писем 21-го года он сообщает о том, что занимается обработкой серьёзного объёмного произведения – «Недуга». Значит, наброски его были готовы гораздо раньше, возможно, написаны по «горячим следам» событий смоленского периода. (Кстати, «Недуг» так и не появился,  а по его канве был написан рассказ «Морфий».)Так что не исключено, что Смоленщина не только дала впечатления для «Записок…», но и стала местом их создания.

      Да и от морфинизма Булгаков излечился. В Киеве Татьяна Николаевна по совету одного из родственников стала разбавлять морфий водой, постепенно сведя на нет дозу наркотика. Зависимость была преодолена.

      Итак, в конце февраля 1918 года Булгаков возвращался с женой в Киев (был уволен с военной службы по болезни). На руках у него было 2 характеристики. Одна – от Сычёвской Земской управы: «С 29-го сентября 1916 года по 18 сентября сего 1917 года состоял на службе Сычёвского земства в должности врача, за каковое время зарекомендовал себя энергичным и неутомимым работником… в Никольском участке за указанное время пользовалось стационарным лечением 211 чел., а всего… посещений было 15361… было произведено операций – ампутация бедра 1, отнятие пальцев на ногах 3, выскабливание матки 18, обрезание крайней плоти 4, акушерские щипцы 2, поворот на ножку 3, ручное удаление последа 3, удаление атеромы и липосомы 2 и трахеотомий 1;… 1 раз производилось под хлороформенным наркозом удаление осколков раздробленных рёбер после огнестрельного ранения…» А другая – от Вяземской городской земской управы в том, что «выполнял свои обязанности безупречно».

      Так что Смоленщина стала для доктора Булгакова отличной «школой» практической медицины. А самые интересные случаи из его практики были описаны в цикле автобиографических рассказов «Записки юного врача».

2. М.Булгаков «Записки юного врача»

Итак, возможно, уже на Смоленщине Булгаков задумал написать несколько рассказов о своей медицинской практике. Скорее всего, эти наработки впоследствии претерпели достаточно изменений, об этом можно судить по следующему свидетельству друга Булгакова А. Гдешинского: он говорит о том, что одну из своих работ М. Булгаков зачитывал в Киеве в 1918 году, и во время этого чтения Гдешинский заснул. Очевидно, первая редакция «Звёздной сыпи» (речь идёт именно об этом рассказе), равно как и других рассказов, сильно отличалась от того, что мы знаем сейчас – невозможно отнестись без внимания к этим ярким, художественно совершенным произведениям, а тем более – заснуть.  

      И впервые опубликованы «Записки…» были в 1925 – 1926 годах в московском журнале «Медицинский работник», а «Стальное горло» в ленинградской «Красной панораме». Все рассказы цикла, за исключением двух(«Морфий» и «Звёздная сыпь»), имели подзаголовки «Записки юного врача» или такое же подстрочное примечание. Рассказ «Звёздная сыпь» не имел каких-либо указаний на принадлежность к циклу, «Стальное горло» имело подзаголовок «Рассказ юного врача», «Тьма египетская» – сноску «Из готовящейся к изданию книги «Записки юного врача», которая так и не была издана при жизни автора. Она появилась в 1963 году без рассказа «Звёздная сыпь» (вероятно потому, что он не имел прямых указаний на принадлежность к данному циклу) и с некоторыми цензурными изменениями, на которые дала согласие вдова писателя Е. С. Булгакова: название «Стальное горло» было изменено на «Серебряное горло», а время действия всех рассказов было перенесено с 1917 на 1916 год, что искусственно сблизило его со временем пребывания автора в Никольском, но нарушило булгаковский замысел .

      К «Запискам…» примыкает повесть «Морфий». Он тоже создан на автобиографическом материале смоленского периода, но сильно отличается от «Записок…» по форме и содержанию. Это – рассказ в рассказе.

      В первом рассказе цикла «Полотенце с петухом» описывается реально имевшая место операция по ампутации бедра девушке, попавшей в мялку. Однако, по свидетельству Т. Н. Кисельгоф, она была произведена не в первый день приезда в Никольское (как в рассказе), а в один из последних.

      А вот свои впечатления от нового места  автор описал примерно так же, как и Татьяна Николаевна: « Я содрогнулся, оглянулся тоскливо на белый облупленный двухэтажный корпус, на небеленые бревенчатые стены фельдшерского дома, на свою будущую резиденцию -–двухэтажный, очень чистенький дом…»

      Может быть, Булгаков намеренно перенес трагичные события на преддверие Октябрьской революции, несчастье искалеченной девушки в этом случае можно рассматривать как символ той катастрофы для России, которую повлёк за собой этот переворот (хаос 17-го года – чем не «мялка»?). Слова, произнесённые отцом о девушке, воплощающей образ России («действительно редкостная красота», гигантская коса), «только чтоб не померла. Калекой останется – пущай» вполне могут быть отнесены и к судьбе постреволюционной страны и, скорее всего, выражают надежду самого автора на то, что она всё равно выживет, пусть и покалеченная сменой властей.

      Второй по хронологии рассказ цикла называется «Крещение поворотом». В нём описывается оказание молодым врачом помощи при родах с неправильным положением. Указанные события, по воспоминаниям Т. Н. Лаппы (Кисельгоф), произошли в первый день приезда в Никольское: « В ту же ночь, как мы приехали, Михаила к роженице вызвали. Я сказала, что тоже пойду, не останусь одна в доме. Он говорит: «Забирай книги, и пойдём вместе». Только расположились и пошли ночью в больницу. А муж этой женщины увидел Булгакова и говорит: «Смотри, если ты её убьёшь, я тебя зарежу». Вот, думаю, здорово. Первое приветствие. Михаил посадил меня в приёмной, «Акушерство» дал и сказал, где раскрывать. И вот, прибежит, глянет, прочтёт и опять туда. Хорошо, акушерка опытная была. Справились, в общем».

      На Смоленщине М. Булгаков тесно общался с крестьянами, познавал свой народ. И пусть эти отношения не были идиллическими, но писатель искренне верил в то, что именно живой опыт народа может подсказать верный путь развития России. В «Крещении поворотом» герой сначала пытается почерпнуть необходимые сведения из учебника, но лишь услышанные от опытной акушерки слова реально помогают ему. В рассказе операция приходится примерно на конец октября (по старому стилю), то есть на время Октябрьского переворота. Младенец, неправильно лежащий в чреве матери, возможно, символизирует новый государственный строй, который руководители пытаются «произвести на свет», руководствуясь книжными теориями. Но только веками накапливаемый опыт народной жизни может быть по-настоящему полезен, и пользоваться нужно именно им. Булгаков пишет: « Из отрывочных слов, неоконченных фраз, мимоходом брошенных намёков я узнал то самое необходимое, чего не бывает ни в каких книгах». И ребёнок родился вполне здоровым. Значит, то, что нужно для существования жизни, изначально не должно быть оторвано от реальности. Только пренебрегать теорией тоже не следует, автор обращает на это внимание: «Большой опыт можно приобрести в деревне… но только нужно читать…» Наилучший результат получается при совмещении «теории» и «практики».

      Следующий по хронологии описываемых событий рассказ из цикла называется «Стальное горло». В нём описывается реально имевшая место трахеотомия, сделанная больной дифтеритом девочке. Об этой операции мы уже подробно писала ранее, когда рассказывали о том, как Булгаков пристрастился к морфию, так что не будем повторяться. На языковедческом уровне интересен тот момент, когда за недостатком эпитетов для описания внешности героини автор (нерелигиозный человек) просто сравнивает её с ангелом. Ещё писатель словно исподволь, для создания особого эффекта, смешивает теологическую, и медицинскую, и явно сниженную лексику: « Минут пять спустя я, надевая брюки, не сводил молящих глаз с божественных книг оперативной хирургии». И уже в этом рассказе можно найти намёки на нечистую силу – ту линию, которую так последовательно проводил М. А. Булгаков в своём дальнейшем творчестве. «Через минуту я перебежал двор, где, как бес, летала и шаркала метель…» В такой трудной для неопытного врача ситуации его ещё и «преследуют» дьявольские штучки природы. А в предыдущих рассказах, упоминания нечисти носили выраженный бранный характер, но в «Стальном горле» ей уделено уже больше внимания. В «Стальном горле» Булгаков также выступает как тонкий социальный психолог, подмечая, что в критических ситуациях с наибольшей отчётливостью проявляются суеверные представления народа. «И тут же бабка выросла из-под земли и перекрестилась на дверную ручку, на меня, на потолок». Автор умел понимать свой народ.

 Рассказ «Вьюга», возможно, самый мрачный из всего цикла. В нём М. А. Булгаков не только без энтузиазма описывает тяжелейший труд врача, единственного на всю округу (во время работы Булгакова в Никольском второго врача в больнице не было), когда ему приходилось принимать по 100 человек в день (факт, подтверждённый его первой женой). В рассказе отмечается единственная в «Записках…» неудача молодого доктора, который хоть и поставил, как всегда, верный диагноз, но не сумел спасти жизнь дочери агронома, получившей перелом основания черепа накануне свадьбы. И тут опять встречается намёк на инфернальный образ, сниженный до бытового уровня: «Вертело и крутило белым и косо и криво, вдоль и поперёк, словно чёрт зубным порошком баловался». В финале юный врач жалеет даже самого себя: «Так и буду летать по вьюге. Я один, а больных-то тысячи…» В его положении это, согласитесь, позволительно. Но, сознавая свой долг, он действительно ещё многое переживёт, и переживёт мужественно.

      «Тьма египетская» – это рассказ, в котором много внимание уделяется темноте, безграмотности и непросвещённости народных масс. Действие происходит в день рождения земского доктора, 17 декабря. Вначале врач, фельдшер и акушерки вспоминают самые необычные случаи из своей практики, свидетельствующие о страшнейшей безграмотности крестьян, больше похожие на анекдоты (но тут как у Гоголя – «смех сквозь слёзы»). Одна пациентка за день использовала флакон белладонны, другой больной ставил горчичники поверх тулупа, не говоря уже о тех мучениях, которым повитухи подвергали рожениц. А потом на приём к врачу приехал «интеллигентный» мельник, страдающий лихорадкой, который додумался принять сразу 10 порошков хинина! Неизвестно, имели ли описанные случаи место в действительности, но то, что могли произойти – при таком уровне образованности основной массы населения – это очевидно. Ситуация катастрофическая, но финал рассказа довольно-таки оптимистичен. «Ну, нет… я буду бороться. Я буду… Я…» И сладкий сон после трудной ночи охватил меня. Потянулась пеленою тьма египетская… и в ней будто бы я… не то с мечом, не то со стетоскопом. Иду… борюсь… В глуши. Но не один. А идёт моя рать: Демьян Лукич, Анна Николаевна, Пелагея Иванна. Все в белых халатах, и все вперёд, вперёд…» То есть Булгаков был готов бороться за правое дело, бороться за благоденствие народа как представитель интеллигенции, принимая приоритет «политики малых дел». Но заканчивается рассказ фразой «сон – хорошая штука». Быть может, на момент публикации писатель просто утратил юношеский пыл и понял, что новая власть способна лишь проводить массовые кампании вроде ликбеза, а реальная борьба с существующими обстоятельствами на тот момент – только фантазии.

      Булгаков был, как и любой художник, очень наблюдателен – его чуткое ухо уловило мелодичность и певучесть смоленского говора: «Она… запела льстиво…», «…пела бабочка сдобным голосом…»

      Во многих изданиях следующим идёт рассказ «Пропавший глаз»(возможно, потому что изначально «Звёздная сыпь», как и «Морфий», не имели прямых указаний на принадлежность к циклу), но, исходя из хронологии описываемых событий, далее охарактеризуем именно рассказ «Звёздная сыпь».

      Это – повествование о больных сифилисом. Начинается рассказ с того, как на приём к главному герою приходит первый в его практике сифилитик. Врач искренне переживает за больного и его семью, но сам крестьянин не осознаёт опасности своего положения. Булгаков пишет: «Здесь сифилис тем и был страшен, что он не был страшен». Лечение заболевший не проходит. После этого человека на приём к земскому доктору попадает ещё несколько больных той же болезнью, но только немногие понимают угрозу и проходят курс лечения. Сам доктор стал ещё и венерологом. Булгаков пишет: «Учи меня, глушь!»И научила – была спасена не одна жизнь.

      Приехав в Смоленскую губернию, Булгаков столкнулся с катастрофическим на фоне общей неграмотности распространением венерических болезней. Ему пришлось переквалифицироваться из педиатра в венеролога, он хлопотал об открытии венерологических пунктов в уезде, о профилактике. В Вязьме работал по этой специальности.

      Действие рассказа «Пропавший глаз» происходит ровно через год после того, как молодой врач начинает служить в земской больнице. Он вспоминает сложные случаи из своей медицинской практики. В начале повествования акцент сделан прежде всего на ошибках главного героя: однажды он, делая поворот при неправильном положении плода, сломал младенчику ручку. Ребёнок родился мёртвым, но в смерти его он тоже винил себя. Один раз неопытный стоматолог выломал пациенту зуб вместе с лункой… Героя ни в коем случае нельзя назвать равнодушным – из-за каждой своей ошибки он страшно переживает. Но ещё он гордится своими успехами: Булгаков перечисляет те операции, которые отмечены в характеристике, выданной Земской управой. И всё же земский врач не смог понять, что странное образование в глазу мальчика – просто очень большой гнойник. Автор делает вывод: «Никогда, даже засыпая, не буду горделиво бормотать о том, что меня ничем не удивишь. Нет. И год прошёл, пройдёт другой год и будет столько же богат сюрпризами, как и первый… Значит, нужно покорно учиться.» выделенный тезис относить и к медицине, и к литературе в жизни Булгакова тогда он был молодым врачом – это была его профессия, которой он полностью отдавался, и, скорее всего, просто делал заметки о своей деятельности как врач, склонный к беллетристике. И «по долгу службы» для него был важен профессиональный  врачебный опыт . Но возможно, последние слова были внесены незадолго до публикации, то есть тогда, когда Булгаков уже стал писателем, то есть тогда, когда он приобретал навыки литератора. Одним словом, учиться нужно всегда и всему – в жизни пригодится.

      К циклу «Записки…» примыкает большой рассказ «Морфий». Он сильно отличается от остальных формой и содержанием. Долгое время не было известно о наркотической зависимости М. Булгакова, но теперь, когда этот факт открылся, возможно считать этот рассказ и весь цикл единым целым, отображением событий биографии автора одного периода. «Морфий» представляет собой рассказ в рассказе, где основная часть – дневник доктора Полякова, земского врача из затерянной в глуши Гореловской больницы (как Булгаков из Никольской), который заболел морфинизмом. Ясно, что Булгаков пишет именно о своём состоянии. Обрамлением этого повествования служит рассказ об университетском товарище Полякова, докторе Бомгарде, читающем его дневник – историю болезни. Сам доктор Бомгард был переведён с Гореловского участка на службу  в уездный город (как и автор – в Вязьму). Мне показался очень интересным тот факт, что  писатель приписывает обоим своим героям автобиографические черты. Но одновременно использует некоторые приёмы ( обрамление) для дистанцированности от главных действующих лиц – и это я могу легко объяснить тем, что в произведении описаны факты, способные скомпрометировать писателя. В начале 20-х гг. Булгаков в своих письмах упоминал черновик «Недуг» и роман по его канве. Может быть, эти произведения и были впоследствии переработаны в «Морфий», но эту гипотезу подтвердить невозможно, т. к. эти черновики, как и черновики «Записок…», были уничтожены писателем.

      Вероятно, что в ранних редакциях рассказов цикла одной из героинь была Т. Н. Лаппа, т. к. она действительно была непосредственным участником многих из описанных событий, но на момент публикации её имя уже исчезло, потому что в 1924 г. они с Булгаковым развелись.

1