Духовные традиции русской культуры. 2

     Содержание

     Введение…………………………………………………………………….3

  1. Сущность понятий духовности и духовных традиций……………….4
  2. Духовно-творческая традиция в русской культуре…………………..9
  3. Религия в системе духовных традиций русской культуры…………21

    Заключение…………………………………………………………….26

    Список  использованной литературы…………………………………29 
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     

     Введение 

     Духовная традиция - вот мировоззренческая опора народа; что именуется в России, в лоне Православия, Святым преданием где соборно, на основе интерпретации канонических текстов, в почитании святых, героев и праведников сложились столь естественные и органичные формы понимания жизни в окружающем нас мире, что жизнеутверждающий потенциал духовного и мирского созидания определенно способен противостоять разрушению. Вне конфессиональной терминологии это можно определить как естественное хранение традиции или стихийное краеведение, которое передается от отца к сыну, и от сверстника к сверстнику, при этом умноженное на здоровый консерватизм взрослого поколения, с опорой на мораль, этику взаимоотношений между людьми, традиционные для рассматриваемого общества в определенный исторический период, в определенном сочетании ландшафта; итогом этого становится тот или иной стереотип поведения человека, адаптированный к окружающему миру во всей его полноте.

     Традиции  разнообразны. У каждого народа в  зависимости от природных и климатических  условий, своеобразия исторического  развития, национальных особенностей сложились свои обычаи, привычки, обряды, символы, формы общения, знаковая система. И конечно, язык - главный носитель культурной памяти и традиций каждого народа1.  
 
 
 
 
 

    1. Сущность  понятий духовности и духовных традиций
 

     Для понимания особенности духовных традиций культуры принципиальным является понимание природы духовности. Под  духовностью традиционно понимается обращенность человека к высшим ценностям - сознательное   стремление  усовершенствовать  себя,   приблизить свою жизнь к идеалу. В этом отношении не всякие культурные нормы духовны. Многообразие культурного опыта включает в себя и гигиену, и письмо, и гимнастику с атлетикой, и этикет, и наслаждение, и зарабатывание денег, и извлечение прибыли и т. д. Так что культура сама по себе, без обращенности к идеалу не является духовной.

     Духовное  инобытийно повседневному. Оно отлично  от него, оно противостоит ему. Именно в противостоянии природному, повседневному обнаруживается духовность. Однако в этом противостоянии таится возможность существенных внутренних противоречий психологического свойства. И они могут сказываться на культурном опыте человека. В сфере духовной культуры человек возвышается над эмпирией, внутренне освобождается от зависимостей (материальных, социальных, психических) эмпирического существования.

     Духовное  преодоление повседневности является индивидуализированным. Повседневность рутинна и безлична. Она может разнообразиться внешними событиями. Один из способов ухода от повседневности может заключаться в организации или провоцировании событий, желательно ярких и наполненных острыми ощущениями. Но чем больше внешних событий увлекают человека, тем менее его бытие является индивидуализированным. Скорее наоборот, человек де-персонифицируется в событиях, которые по своему содержанию и пружинам развития внешни ему.

     Без индивидуализации человеком собственной  жизни невозможно одухотворение. Неправильно было бы понимать это утверждение в духе индивидуализма. Речь идет о том, что творческая самореализация личности и ее духовное возвышение невозможны на пути простого подражания, пусть даже самым высоким образцам. Так же преодоление повседневности не сводится к обращению к другой повседневности. Рутинная повседневная, или обыденная, деятельность может наполняться некоторым ритуальным содержанием. Ритуализованная повседневность уже не воспринимается столь чуждой, ритуальность сама по себе как бы привносит в повседневность смысл. Но ни человек, ни его повседневность от этого не меняются.

     Духовность  не просто противостоит повседневности: она выражается в привнесении  в повседневность дополнительных, но вместе с тем возвышающих, «предстоящих»  ей смыслов. Этим объясняется то, что не во всех своих формах культура духовна. Во всяком случае, не всегда освоение личностью культурных форм как таковых знаменует ее приобщенность к духовности. Это справедливо не только в случаях приобщения к формам массовой культуры и освоения их. «Слепое», неосмысленное воспроизведение высоких культурных образцов также оказывается, как правило, безличностным, неодухотворенным. Одновременно привнесение в повседневность дополнительных смыслов может быть всего лишь формой развлечения, способом разнообразия или тривиализации повседневности.

     Одухотворение же предполагает работу,  посредством  которой происходит возвышение человека над суетой - в себе и в своем  окружении, облагораживание повседневности. В этом плане простейшей формой духовного отношения к миру является познание. Не любопытство, не поиск новостей, информации, когда человек растворяется во внешнем. Но отношение к миру сначала как к внешнему, чужому, осваиваемому в его частностях и в целом - путем его определения и осмысления, выстраивания картины мира. Это может быть картина мира «как он есть», как он «открывается» исследователю. Такова классическая парадигма. Это может быть картина мира как он понимается исследователем, конструируется и интерпретируется им в определенных интеллектуальных или прагматических интересах. Такова постклассическая или постмодернистская парадигма познания. Однако в любом случае мир осмысляется, и в этом процессе человек (гносеологически или онтологически) выступает носителем смыслов, привносимых в мир.

     Феномен духовности трудно выразить в рациональных понятиях. На это в своих работах  обращал внимание Н.А. Бердяев: он писал, что о духе нельзя выработать понятия, но можно уловить признаки духа. В качестве таковых он называл  свободу, смысл, творческую активность, целостность, любовь, обращенность к высшему, божественному миру и единение с ним.

     Каждое  поколение приносит в культуру что-то свое: научные и художественные открытия, нравы, обычаи, вкусы, манеру поведения.

     Появление нового в культуре неизбежно и необходимо. Ее развитие включает в себя две тенденции - к сбережению накопленного и созданию нового, к сохранению сложившегося стереотипа и к его преодолению. Это проявляется многообразно и находит выражение в диалектике традиций и новаторства.

     Традиция (от лат. Traditia - передача) - результат веками и тысячелетиями накопленных знаний, опыта, форм и правил поведения, нравов, обрядов, обычаев. Каждая из традиций сложилась на определенном этапе развития народа и общества и несет на себе печать своего времени. Но, оказавшись плодотворной, становится необходимой и следующим поколениям людей. Это традиции «умной старины» (Пушкин). Закладывая в историческую почву свои ростки, они развиваются, иногда принимают новые формы, но сохраняют свою сущность.

     Попытка создать новое вне связи с уже имеющимся, без опоры на традиции ведет к разрушению органической целостности культуры. Без использования накопленного опыта, знаний, умений каждое поколение вынуждено было бы начинать все сызнова, а без постоянного обновления человечество топталось бы на месте. Только органическое соединение традиций и новаторства обеспечивает развитие общества и развитие культуры.

     Духовная  традиция существует не одна. Она возникает по поводу и вокруг некоторого другого явления. Это другое явление есть духовная практика.

     Духовная  практика - это фундаментальный антропологический феномен, который заключается, кратко говоря, в том, что человек реализует в нем некоторое свое имманентное, ему присущее устремление к инобытию. Человек не соглашается с собой таким, каким он дан себе, со своей наличной данностью. И не соглашается он в самом фундаментальном главном смысле, в каком это возможно. Он не соглашается не с какими-то косметическими деталями своего устройства, даже не с какими-то деталями своего внутреннего мира. Он не соглашается с самим способом бытия, в котором человеку выпало существовать и в которое, как выражались экзистенциалисты, человек «заброшен» или «вброшен».

     В экзистенциализме констатируется факт заброшенности человека в определенную ситуацию, - онтологическую. И дальше развертывается речь о человеке, как о приемлющем эту свою заброшенность и из нее исходящем. В духовной практике исходная ситуация та же, а выводы из нее радикально иные. Не экзистенциалистское «обреченное приятие», а напротив - решение изменить. Это безумное и невозможное решение сделать свой способ бытия, - бытия в настоящем философском смысле, горизонт бытия, которому принадлежит человек,— сделать его, ни много ни мало, иным. Осуществить актуальное онтологическое претворение, как выражается философия. Человек не только возгорается этим безумным стремлением, он его начинает всерьез осуществлять. Разные попытки, разные стратегии осуществления этой задачи, этого онтологического устремления измениться, и оказываются разными духовными практиками в которых человек стремится (причем не только стремится, но и реально продвигается) в иной способ бытия.

     Речь  идет о продвижении, о пути. Сегодня  всем, кто хоть понаслышке знаком с  духовными практиками, известно, что  для них ключевым словом, словом девизом, словом символом всегда служит слово «путь». Стало быть мыслится, что человек должен пройти некий путь. Куда должен вести этот путь? Он должен вести к иному горизонту бытия. В русской философии и, шире, в русской литературной речи есть слово «инобытие», которое и обозначает иной способ бытия.

     Существует  теснейшая диада, двоица связанных  между собой явлений. Духовная практика с необходимостью нуждается в  духовной традиции, чтобы получить от нее указания.

     Духовная  традиция создается в связи с прохождением человеком мистического опыта. Духовная традиция несет с собой принципиально личностную стихию. Другие традиции не связаны непременно с этим условием. Это не значит, что они все безличны. В культурную традицию входит эстетический, художественный опыт. Он, безусловно, включает в себя существенные личностные компоненты, он транслируется эмоционально; он транслируется в общении в художественном акте, который достаточно сложно философски концептуализовать. Это опыт личностный.

     В духовной традиции, конечно, тоже есть обучение. Как оно происходит? Оно происходит не посредством школы, а посредством создания некоторой специфической, опять же антропологической, двоицы: учитель - ученик, старец - послушник (такой словарь в православии). И внутри этой диады происходит обучение, трансляция вот этого опыта сугубо личностными путями. Путями общения, а не путем научения неким нормам, идеям, ценностям, законам, сущностям. Во все это опыт духовной практики не облечешь. Это имперсональной язык.

     Еще одна особенность духовной традиции заключается в том, что все остальные включают лишь элементы личностной стихии, но ими не исчерпываются. Духовная же традиция существует исключительно в личностной стихии.

     Духовная традиция столетиями существовала на Руси отдельно, особняком от культурной традиции. Так получилось, что духовная традиции оказалась феноменом, как говорят культурологи, низовой культуры. Монашеской, простонародной.  
 
 

    1. Духовно-творческая традиция в русской  культуре
 

     Тема  о творчестве и об оправдании творчества - одна из основных в русской художественной и религиозно-философской мысли конца XIX - начала XX веков. Может быть, - самая важная из продумывавшихся тогда тем, оставшаяся, однако, не только не разрешенной, но и не раскрытой во всем ее значении и глубине. Вместе с заметным сегодня оживлением интереса к русскому мыслительному материалу, с вовлечением его в повседневный умственный оборот, неминуемо и новое обращение к теме о духовно-творческой традиции в русской культуре, свершаемой в свидетельском и исповедальном служении поэтов, художников, мыслителей в силу их свободного личного выбора.

     Слово «традиция» тут как нельзя кстати, поскольку имеет место «взаимообусловленность каждого предыдущего представителя традиции - с каждым последующим и каждого со всеми. Притом, что выходит за пределы обыденного представления о традициях социальных и культурных, - взаимообусловленность, связанная с признанием святости в качестве самоценности культуры.

     Заметим, что, как всякая собственно духовная традиция, традиция о творчестве - прикровенна. Художественное восприятие, эстетическое переживание, философское промысливание относящихся к ней произведений вовсе не обеспечивает еще свободного вхождения в ее внутреннее пространство. Она открыта для сродной себе направленности ума и сердца, доступна лишь такому творческому ведению, которое хоть толику знает, что есть таинство и святость, почему в предании православном Церковь почитается святой и соборной, телом Христовым, исполненным верными святыми свидетелями и живущем энергией святости.

     Таинства, в отличие от секретов, столь же реальны, сколь и неразоблачимы. Прикровенность защищает традицию от нецеломудренных вторжений. Таинственны  святость, творчество, таинственна  их связь, составляющая сокровенную  суть духовно-творческой традиции русской культуры. И этим - в немалой степени - сохранена она для нас среди волнений моря житейского и грохота социальных разломов.

     Отношение к святости и святым есть мерило верности религиозного мыслителя нашей народной религиозной стихии. Для человека западной обмирщенной образованности лучший свет человечества - гений, для русского народа - святой. Если отвлечься от назойливого вопроса о России и Западе, то смысл приведенных слов ясен: святость самоценна для русской духовной и культурной традиции, все ценности в ней обретают свою цену ровно настолько, насколько они «отнесены» к самоценной святости, обеспечены ее золотым запасом; и оправданы также не сами по себе, а праведным к святости отношением. И далее: «гениальная душа в своем росте в мгновения пробуждающейся в ней творческой воли ... делается восприимчивою к воздействию на нее незримых деятелей духовного мира, какими, прежде всего, являются, по своем конечном освобождении от всех уз отрицательного самооопределения личности, те великие и воистину Христа вместившие души, коих Церковь чтит под именем святых» (Иванов 1917, с.18)2.

     Все своеобразие русской духовно-творческой традиции и состоит в признании  синергии, то есть со-деятельности творящего  лица, его воли - с иной, свышней  волей (лицом), со-творчества человеческого и божественного. В этой синергии есть своя уровневость, соответствующая мистическая анатомии личности, связанная, по слову ап.Павла, с таинственным «разделением души и духа».

     Согласно  Г.П.Федотову, можно выделить следующие ступени боговдохновенности человеческого творчества:

     - на самой вершине - человеческое творчество направлено на самого Св. Духа и формой, воспреемлющей Его, является человеческий дух. Этот процесс протекает вне культуры - это творчество святых.

     - ниже стоит творческое вдохновение, исполняющее жизнь Церкви: ее литургию, ее искусство, ее умозрение. Здесь творчество направлено на богочеловеческий мир откровения и святости. Оно объективируется не в человеческом духе, а в вещности. Это творчество святое, творчество святого, хотя и не всегда творчество святых.

     - спускаясь ниже, мы вступаем в христианское творчество, обращенное к миру и душе человека. Оно всегда сложное - чистое с греховным - не святое, но освящающееся и освещающее.

     - еще ниже - мы вступаем в секуляризованное, оторванное от Церкви творчество, которое отличается от христианского отсутствием признанного критерия. И оно должно быть судимо Крестом.

     - наконец, творчество языческого человека, не знающего Христа, но и не предающего Его, тоже причастное божественным энергиям.

     И нигде, - заключает Г.П.Федотов свое перечисление, - ни на одной ступени творчества человека не оставлено вдохновением Святого Духа.

     В целях философского рассмотрения, основанного  на понятии духовно-творческой синергии, различают три уровня.

     Во-первых, уровень восприятия энергий благодати  Духа Святого, стяжаемой святыми  подвижниками равноапостольного духовного  опыта (мистико-аскетическая синергия).

     Во-вторых, уровень восприятия духовно-творческих энергий творящим лицом - в состоянии гениального творчества - при посредстве стяжателей благодати Духа Святого, живых или уже усопших, святых подвижников (собственно духовно-творческая синергия).

     В-третьих, уровень восприятия энергий, проецируемых в поэтический мир через персонажи  творческой психодрамы, именуемых «музами», «духами», «ангелами» и т.п. (мифопоэтическая синергия).

     Г.П.Федотов  писал, что в опыте таинства, молитвы и духовной жизни подаются силы и для прямого культурного творчества. Не художник своими собственными волевыми усилиями создает святое искусство, а в момент наивысшего творческого подъема он может приблизиться к состоянию святости под воздействием благодатной энергии, посылаемой в мир стяжателями Духа Святого - святыми.

     Конечно, «приблизиться к состоянию святости» в наивысшем творческом подъеме, во вдохновении отнюдь не означает стать святым, оставаясь творящим. Состояние гениального творчества виртуально, свободно в своей событийной неуловимости. В нем происходит мгновенное претворение залученной духовно-творческой энергии, не имеющей массы покоя, в творимый поэтический мир. Такие события можно помнить, можно ожидать, быть готовым - в пределах отпущенного творческого времени - к претворению их, но энергию эту нельзя присвоить. Тут все в соответствующей направленности, открытости сердца и ума, в личном самообразе, обеспечивающей причастность к традиции свободного гениального творчества.

     «Есть у человека врожденное вдохновение, происходящее от движения чувств сердечных. Истина, - писал Игнатий Брянчанинов, - отвергает это вдохновение, как смешанное, умерщвляет его, чтобы Дух, пришедши, воскресил его в обновленном состоянии. Если же человек прежде очищения Истиною будет руководствоваться своим вдохновением, то он будет издавать из себя и для других не чистый свет, но смешанный, обманчивый, потому что в сердце его живет не просто добро, но добро смешанное со злом более или менее»3.

     Духовно-творческая синергия в состоянии гениального  творчества существенно диалогична. Умерщвление и воскресение вдохновения, преображение его суть бремя творчества, в котором духовный дар отслуживается творческой жертвой.

     Благодатный дар, принятый чистым сердцем, есть вопрошание и вызов; свободное ответное и  ответственное жертвенное служение; и благодарственное претворение даров в со-творенное, произведенное разумом и сердцем творящего из непорочного круга дарений и жертв - в жизнь, жаждущую света.

     Диалогическая синергия - как внутреннее качество духовнотворческой традиции определенно  проявляется в присущей ей направленности оценок произведений культуры.

     Павел Флоренский со свойственной ему отточенностью  суждений настаивал на том, что в пределах самой культуры нет критериев выбора, например, между покаянным каноном Андрея Критского и произведениями маркиза де Сада, между духовнозначимым и по сути бесценным и тем, что никакого отношения к духу животворящему не имеет. Установка сознания на культуре, то есть на самих себе, ведет к буквальному признанию потребностей как таковых. Но потребности бывают всякие. Не имея критерия, различающего потребности, не имеем самопринуждения человекобога; а затем, не по личным недостаткам, а с роковой необходимостью, по законам аскетики, хранящей знание о духовных связях нашего существа. Поэтому-то для расценки ценностей нужно непременно выйти за пределы культуры и до конца перестать отождествлять себя, как деятелей культуры.

     Ощутимый  во всем творчестве Павла Флоренского критерий, позволивший ему недвусмысленно заявить: «Аскетизм для меня есть синоним культуры», был позднее назван Г.П.Федотовым критерием Креста.

     Сколько бы соблазнов не таила в себе неустранимая из действия Духа Святого свобода, а законом, нравственной или общественной нормой нельзя судить откровения художника, мыслителя, поэта. Все творчески новое, все пророческое нарушает норму: другие, высшие нормы вырастут из новых откровений. Хотя, разумеется, не всякая аномия духовна, не всякая духовность свята. Критерий Креста требует, чтобы в ней (то есть в духовности) были распяты стихии.

     Упоминание  о стихийных силах души, искажающих источники вдохновения, обращают нас к третьему, мифопоэтическому уровню духовно-творческой синергии. И здесь для всех, кто не чужд агиологического взгляда на творчество, возникает вопрос: в чем, например, состоит различие сообщительности поэтов со святыми подвижниками (в историческом или жизнесметном времени) и с музами в собственно поэтическом времени?

     Б.Эйхенбаум  писал о глубинном поэтическом  мире у А.Ахматовой, в котором  Муза вновь становится живым поэтическим образом. «Как часто и много говорит она о Музе! И она сумела сделать так, что это звучит не как стилизация ... Это придает ее лирике мифологическую основу - ту, которая нужна для подлинной, высокой лирики ... Лирика превращается в миф ... Избранничество, «бремя» творчества, колдовская сила»4.

     Реальности  мифопоэтического уровня синергии принадлежат собственно душе, погруженной в пространство родового, народного целого.

     Поэзия  А.Ахматовой, - продолжает Б.Эйхенбаум, - «на границе личных переживаний, на границе безответной откровенности. В этом или за этим - ощущение своей личной жизни как жизни ... народной, в которой все значительно и общезначимо. Отсюда - выход в историю, в жизнь народа, отсюда - особого рода мужество, связанное с ощущением избранничества»; применительно к такой поэзии нужно говорить о ее исторических силах и стимулах. Сохранить силу жизни можно личным усилием, сохранить творческую силу невозможно»5.

     Мифика  Музы - ветхая, языческая мифика, древнейшее поэтическое самосознание. В какой  связи состоит она с благой вестью Нового Завета?

     Когда А.Ахматова с уверенностью произносила: «я никогда не улетала и не уползала из Поэзии», она настаивала не на самозамкнутости поэтического мира, не на закрытости его для благодатных внушений, а на своеобразии поэтического служения, избранничестве и ответственности участия в домостроительстве слова.

     «Веленью божию, о муза, будь послушна» - таков пушкинский завет поэтического служения, просьба или повеление, призыв, который, - в диалогической синергии - может быть услышан Музою.

     Что касается колдования, волшебства, магии  творчества и его, порою столь далекой от аскетизма, мистики, то имеет смысл понимать их в духе мифопоэтического реализма, не опускаясь до сыскной подозрительности в ересях. Родовые сознание и воля такие же реальности жизни, как и личностная, избранническая их заостренность. Душа, эта живая основа сознания и воли, по природе вплетена в родовую жизнь человека. Чистота, благочестивость поэтического служения достигается не отрывом от родовых стихий человеческой природы, а их преображением, «обличением» в личностное бытие.

     О.Мандельштам  так сформулировал одну из аксиом мифопоэтической антропологии: «Самое удобное и правильное - рассматривать слово как образ, то есть словесное представление ... Данность продуктов нашего сознания сближает их с предметами внешнего мира и позволяет рассматривать представления как нечто объективное ... Представления можно рассматривать не только как объективную данность сознания, но и как органы человека, совершенно так же точно, как печень, сердце»6.

     Образы  внешнего и внутреннего миров, и  ценности, в них представленные, суть органы творящего лица. Но также  и персонажи поэтической психодрамы, живые лица, наделенные свободой говорить и слышать, видеть и являться.

     В мифопоэтическом горизонте творческое служение питаемо энергиями родного языка (и других естественных сред жизни), их родовой, всем и каждому соприсущей реальностью. Русский номинализм - есть представление о реальности слова, как такового, животворит дух нашего языка. Для России отпадение от истории, отлучение от царства исторической необходимости и преемственности, от свободы и целесообразности было бы отпадением от языка.

     Сказанное о трех уровнях духовно-поэтической  синергии имело целью подчеркнуть, что традиции о творчестве свойственно  особое устроение: с одной стороны, ступенчатость, прерывность восприятия благодатных энергий и их претворения, а с другой, непрерывность, преемственность их усвоения.

     Впрочем, существенная для интуиции духовно-творческого  бытия антиномия прерывности/непрерывности вовсе не обязательно имплицирует иерархичность его устройства. Так, синергия - это лишь один, энергийный срез происходящего в духовно-творческом мире процесса и относится он к соотношению божественной и человеческой воль. Применительно к сознанию, если оно рассматривается как отличное от воли, уместнее говорить о синиконии, символическом подобии образов и прообразов человеческого и божественного сознаний (тема преимущественно софилогическая). Если же речь идет о сообщительности божественного и человеческого лиц, стянутости воли и сознания в единство самопроизволения/самосознания, то синергия и синикония оказываются двумя сторонами синаксии - созначности даруемых божественных благ и ценностей, которым человек привержен в своей духовной избранности и внутреннем устроении. Наконец, в духовно-творческом мире налицо еще и синархия, соотношение божественной и человеческой природ (начал, статей). Все это срезы, измерения одной и той же органической иерархии, различимые - в духовно-творческом самосознании - как энергия и символ, природа и лицо, в соответствии с известными первопонятиями православного богословского предания.

     Вспомнив  еще раз о прикровенности духовной традиции, оговоримся, что суть приведенных соображений не в возможности привнесенной извне философской или богословской рефлексии над сообщительностью гениальности и святости. Эскурс о синаксии, синергии, синиконии и синархии имеет целью еще раз подчеркнуть органическую связанность и виртуальную событийность всего, что происходит в духовно-творческом делании. Ибо ими как раз и обосновывается радикальный реализм творческого домостроительства, понимание его как свидетельского и исповеднического выговаривания неизреченного, иного - творческого и спасительного - бытия, нездешнего, изначального Слова.

Духовные традиции русской культуры. 2