Этапы классического риторического канона:инвенция

ТЕМА:Этапы классического риторического канона:инвенция

Содержание:

1.Инвенция

2.Мотивы отбора "фрагментов действительности

3.Таксономия

4.Топика

5.Типы материала в составе сообщения и фазы инвенции

Фаза ориентации

Фаза выбора

Фаза погружения

6.Заключение

7.Список литературы

1.ИНВЕНЦИЯ

Инвенция (в переводе на русский язык - изобретение) есть искусство добывания и предварительной  систематизации материала.

Как раздел риторики инвенция предполагала разработку проблематики, связанной  с предметной областью речи, а именно с тем, о чем пойдет разговор.

В первой главе, в ходе краткого обзора пяти разделов риторики, уже говорилось, что инвенция, по сравнению с другими  разделами, наиболее тесно связана  с "миром вещей" и в этом смысле фактически является переходом от неречевой действительности к речевой. Искусство добывания материала, таким образом, предполагало прежде всего введение в речевой оборот некоторого количества фактов, почерпнутых в реальной действительности.

Именно так и поступает любой говорящий: мотивации, которые заставляют его прибегнуть к сообщению, следует искать за пределами языка. В повседневной реальности мы говорим о тех предметах и явлениях окружающего нас мира, которые, с нашей точки зрения, этого заслуживают. Инициация сообщения всегда предполагает, что отбор некоторой группы предметов и/или явлений уже предварительно осуществлен.

Так, только в редких случаях я  могу предложить кому бы то ни было "поговорить о чем-нибудь". Но и такое предложение - даже если я настолько безрассуден, что сделаю его! - будет фактически означать, что у нас (то есть у моего партнера и меня) есть, по крайней мере, несколько тем, которые гипотетически могли бы стать предметом нашего внимания. Однако это не будет означать, что я приглашаю партнера к процессу "производства слов" как таковому.

2.Мотивы отбора "фрагментов действительности"

Механизм отбора "фрагментов действительности" - предметов и/или  явлений, по поводу которых происходит речевое взаимодействие в повседневной коммуникации, не освещался в разделе инвенция напрямую. Дело в том, что риторика сформировалась (и на это в дальнейшем неоднократно придется ссылаться) в ориентации на судебные речи, как наука, обслуживающая потребности судопроизводства.[18] Иными словами, "предметная область" риторики (в данном случае - давенции) была изначально весьма и весьма четко обозначена. Вопроса, "о чем" говорить, стало быть, не возникало.

Тем не менее косвенным  образом обращения говорящих к тому или иному "фрагменту действительности" были все-таки типологизированы. Причем соответствующая типология возникла на базе философии. Типология эта базируется на такой категории, как интерес. Примечательно исходное, латинское, значение этого слова. Interest в переводе с латинского означает важно. Именно это значение и задает вектор в изучении интереса к тому или иному объекту или явлению действительности.

Иметь интерес к чему бы то ни было изначально идентифицировалось с ощущением "важности" этого ^его-то" в жизни общества. В хорошо известном риторам трактате Гельвеция "Об уме", в частности значилось:

"Если физический  мир подчинен закону движения, то мир духовный не менее  подчинен закону интереса. На  земле интерес есть всесильный  волшебник, изменяющий в глазах всех существ вид всякого предмета". В частности, из этого высказывания следовало, что причиной любого действия, совершаемого нами, является интерес.

Риторика как наука  о речевых действиях, вне всякого  сомнения, не могла рассматривать  в качестве причины речевых действий что-либо иное/чем интересы. А стало быть, уже на ранних этапах становления риторике пришлось учитывать и различные виды интересов, вызывающих те или иные речевые действия. Виды эти не были систематизированы подробно. Речь шла прежде всего о различении интересов по уровню их широты. На основании данного классификационного критерия выделялись такие виды интереса, как общественный, групповой и индивидуальный.

Именно эти виды интереса " в той степени, в какой они  были присущи отдельной личности, - и диктовали обращение оратора к той или иной теме. Дифференциация тем на "масштабные" и "мелкие" ведет свое начало именно отсюда.

Иногда утверждается, что применительно к ораторскому  искусству античность не знала такого понятия, как индивидуальный интерес. Речь, произносимая говорящим, с этой точки зрения, не была "речью от себя". Однако, не вдаваясь в длительные дискуссии, заметим, что дело, видимо, обстояло не совсем так. Античность была временем, когда, по словам выдающегося русского ученого АФ. Лосева, личность прекрасно умела "координировать" собственные интересы с интересами общества. Поэтому, Говоря "от лица общества", оратор тем самым говорил и от своего имени тоже. В этом, может быть, и заключается секрет того недостижимо высокого уровня, какого публичная речь достигла в соответствующие времена. Более полного совпадения личных интересов с общественными история человечества впоследствии не знала.

Отсюда и рекомендация классической риторики, в соответствии с которой  обращение к теме всегда мотивируется (и должно быть мотивировано) социальным интересом. Только в этом случае оратора ожидал успех.

Если придерживаться данной рекомендации, то, видимо, можно утверждать, что  успех любого речевого взаимодействия тоже зависит от того, какого рода интересы движут собеседниками. Интересы эти со всей очевидностью должны быть общими.[19] Сколько бы я ни убеждал моего партнера по речевой коммуникации в том, что многозабойное бурение интересная тема, сколько бы ни аргументировал интересность этой темы, в частности ссылками на то, что при разведке крутопадающих залежей многозабойному бурению просто нет альтернативы, вероятность пробуждения в моем собеседнике острого интереса к этой теме остается ничтожно малой. Кроме того единственного случая, когда мой собеседник - бурильщик и, стало быть, "сооружение скважин с ответвлениями в виде дополнительных стволов, направленно отбуренных от основного ствола скважины" (а именно так определяется многозабойное бурение в энциклопедических словарях) составляет для него смысл жизни.

Таким образом, предмет, который "движет мною" как говорящим, должен, по крайней  мере, попадать в ноле внимания слушателей. Понятно, что чем менее индивидуальный интерес представляет предмет, тем больше потенциальных собеседников находится в моем распоряжении и тем больше вероятность того, что случайно выбранный мной кандидат в собеседники захочет поддерживать предлагаемое ему речевое взаимодействие.

Однако, если бы данная закономерность действительно формулировалась так просто, инвенция, может быть, и вообще была бы не нужна: достаточно было бы порекомендовать любому говорящему выбирать предмет, соответствующий общественному, в худшем случае - групповому интересу, и успех коммуникации обеспечен. Но рекомендации такой инвенция тем не менее, не давала,

Объяснялось это прежде всего тем, что предложенная выше закономерность отнюдь не определяла уровня продуктивности речевого контакта. Дело в том, что  предмет, применительно к которому наблюдается общественный интерес, далеко не всегда известен говорящему в той же степени, в какой ему обычно известен предмет его индивидуального интереса. И если по поводу того же многозабойного бурения, составляющего предмет моего личного интереса, я могу говорить часами напролет, то по поводу такого "предмета" общественного интереса, как моральный облик президента Соединенных Штатов Америки, моей речевой энергии может хватить не более чем на пять минут. Сомневаюсь также, что в течение этих пяти минут мною будут высказаны какие-либо действительно заслуживающие внимания соображения, за которые мне всю оставшуюся жизнь хотелось бы нести персональную ответственность.

Здесь-то и приходит на помощь инвенция с ее опытом корреспондирования индивидуального  и общественного интереса. Инвенция, в частности, учит: любой говорящий имеет сильные стороны в том, что касается владения определенной предметной областью. В этом случае главной его задачей становится прежде всего определить, какое место данная предметная область занимает относительно предметных областей, приковывающих к себе общественный интерес.

Шансов переоценить общезначимость многозабойного бурения у меня, например, нет. Это означает, что мне как  говорящему с самого начала следует  отдавать себе отчет в том, что судьба распорядилась мною достаточно "экономно": предметная область, в которой я силен, принадлежит к разряду крайне узких. Если это действительно так, то возможностей "сопрячь" область моего индивидуального интереса с областью интереса общественного у меня маловато. А потому мой удел, на первый взгляд, - выбирать аудиторию, представляющую определенные групповые интересы (скажем, аудиторию бурильщиков), или собеседников, индивидуальные интересы которых совпадают с моими.

Таким образом, вопрос о выборе ^фрагмента действительности" как предмета разговора превращается в вопрос о выборе аудитории. Именно аудитория становится той "средой", в которой может или не может существовать мой "предмет". А значит, минимум представлений об аудитории, который от меня требуется прежде чем я начну говорить, - это осознание того, до какой степени в принципе данная аудитория является пригодной для меня "средой".

Уже здесь может показаться, что  я с моим многозабойным бурением совсем безнадежен и что у меня нет никакой возможности приспособить предмет моего индивидуального интереса к интересу общественному. Однако вывод этот весьма преждевременный: инвенция тем и была хороша, что не предполагала безнадежных ситуаций. И более того: спасение мое, с точки зрения инвенции, могло быть не в том, чтобы найти одного-двух понимающих меня бурильщиков в пестрой уличной толпе, но в том, чтобы всего-навсего - взглянуть на ситуацию трезво. А именно так: предмет моего индивидуального интереса, в том виде, в котором предмет на данный момент существует для меня, "несъедобен".

Оговорка с использованием курсива  имеет в данном случае первоочередное значение, поскольку, в сущности, здесь  инвенция и начинает/работать в полную силу. Ибо тот вид, в котором  предмет на данный момент существует для меня, определенно не есть единственный вид, в котором он в принципе для меня может существовать.

Хитрость здесь отнюдь не в том, чтобы, популярно объяснив прелести многозабойного бурения "широким  массам", заставить их полюбить "сооружение скважин с ответвлениями в виде дополнительных стволов": таких романтических задач инвенция перед собой никогда не ставила, видимо; понимая, что с любовью к сооружениям скважин надо родиться. "Хитрость" же состояла в том, чтобы, не перевоспитывая аудитории, изменить вид предмета, причем изменить его не столько для аудитории (для нее предмета этого пока так и так нет!), сколько для меня самого.

Рекомендация эта скрыто реферирует к той особенности индивидуального  интереса, которая впоследствии получила название "профессионального кретинизма". Уже в древние времена было замечено, что человек, "захваченный" той или иной темой, обязательно является и носителем индивидуального стереотипа в том, что касается данной темы. Иными словами, тема существует в его сознании в раз и навсегда "зафиксированном" виде и способна воспроизводиться только так, как она уже многократно воспроизводилась, то есть без учета времени и места, характера слушателей и т. д. "Это интересно для меня" начинает значить, что "это интересно вообще".

Поразительно, но подлинные знатоки в той или иной узкой области знаний, как правило, хуже всего могут представить свою область знаний посторонним. Эти подлинные знатоки практически неспособны варьировать содержание интересующей их предметной области, ибо данная область становится для них "неприкосновенной", "священной". А это и проявляется в том, что освещаться она может исключительно в тех же самых выражениях, которые однажды были (может быть, даже успешно!) найдены для нее.

Между тем, очевидно, что применительно  к разным категориям слушателей должны существовать разные способы развертывания одной и той же темы. И это не столько потому, что разные категории слушателей в разной степени проявляют интерес к теме. Гениальным открытием инвенции было то, что уровень общественного интереса к той или иной теме есть прежде всего вопрос градуирования.

Как это понимать? Следующим образом: общественно неинтересных тем не существует " существуют лишь неправильно  градуированные темы. Например, меня, как  представителя так называемого  широкого социума, не интересует месса ди воче, поскольку в моей персональной жизни месса ди воче не только не является предметом моих забот, но и просто не занимает никакого места: я вообще не знаю. что это такое. А потому приглашение меня к разговору о месса ди воче поставит меня в тупик: приглашение такое я могу принять из любопытства, но не по причине индивидуального интереса к теме. Значит ли это, что меня вообще не следует приглашать к разговору о месса ди воче? Определенно нет.

Есть некоторая вероятность, что, например, итальянское бельканто интересует меня чуть больше, чем месса дн воче: я, по крайней мере, знаю, что итальянское бельканто есть вокальный стиль. Однако приглашать меня к обсуждению итальянского бельканто тоже небезопасно: я могу сослаться на неосведомленность в данной области знаний и не принять приглашения. Итальянское бельканто не является в моей жизни вопросом первостепенной важности. Получается, что к разговору об итальянском бельканто меня тоже не имеет смысла приглашать? Воздержимся от ответа: нег, не имеет, и попробуем продвинуться еще немного дальше.

Проблема возможностей человеческого  голоса меня, опять же, как представителя  социума, в первую очередь, конечно, не волнует, однако сказать, что проблема эта находится за границами моих интересов вообще, было бы неправильно. Так, я с интересом могу выслушать сообщение о том, что можно "сделать" с помощью голоса. Более того, я, скорее всего, даже попытаюсь и сам "сделать" что-нибудь подобное. Видимо, я приму приглашение к разговору о возможностях человеческого голоса, правда, только в том случае, если мне на момент этого разговора вообще нечем будет больше заняться. Следует ли приглашающему терпеливо ждать, когда такой "момент праздности" наступит в моей жизни? Оставим пока и этот вопрос без ответа.

Зададим себе лучше вот какой  вопрос: почему меня интересуют возможности  человеческого голоса, пусть даже только хоть в какой-то степени? Ответ  очевиден: потому что меня вообще интересуют возможности человека (обоснования  данного положения предъявлять, видимо, ни к чему). Разумеется, это не означает, что я очертя голову брошусь участвовать в разговоре "Давайте обсудим возможности человека!", поскольку возможности человека интересуют меня вообще-то в проекции на конкретного человека, то есть, например, на меня самого (если поблизости в данный момент нет более подходящей и интересной для меня кандидатуры, которая в принципе легко может оказаться поблизости, но данный вопрос мы оставим в стороне).

Итак, если мне, скажем, в не слишком  неблагоприятной обстановке (например, не в вагоне метро, когда я приготовился к выходу) задан вопрос, могу ли я, начав говорить очень тихо, постепенно повысить громкость моего голоса до максимальной и после этого постепенно же вернуться к первоначальному уровню громкости, я буду очень даже не прочь попытаться. Хотя бы только и из так называемого спортивного интереса, то есть из желания узнать, до какой степени это для меня достижимо. Разумеется, попытка, скорее всего, удастся не слишком, но это определенно будет попытка осуществить месса ди воче, которая - после данной попытки - перестанет быть для меня "совершенно чужой" и, может быть, даже покажется крайне интересной.[20]

Тот, кто не осуществил месса ди воче до прочтения сноски, вероятно, все-таки сделал это после прочтения сноски (за исключением, пожалуй, совсем уж серьезных людей, которым легкомысленный автор приносит свои запоздалые извинения). Так что соответствующий вопрос, видимо, можно считать закрытым

Попытаемся понять, что произошло  с большинством из нас на протяжении разговора о месса ди воче - приеме бельканто, предполагающем медленный  подъем голоса от pianissimo до fortissimo и медленный  возврат обратно. Произошло следующее: предмет моего индивидуального (правда, все-таки случайного) интереса каким-то образом превратился в предмет общественного (во всяком случае, читательского) интереса. Допускаю даже, что у читателей возникло странное желание услышать все-таки, как звучит эта пресловутая месса ди воче в профессиональном исполнении.

Вообще же говоря, на наших глазах чужое для нас понятие было риторически (инвенционалъно) градуировано, то есть, представлено серией последовательных ступеней:

В этом и состояла одна из главных  рекомендаций инвенции: она касалась того, как индивидуальный интерес может быть "сопряжен" с интересом общественным: нужный говорящему предмет градуируется по вертикали таким образом, чтобы оказаться в поле зрения говорящего, после чего искомая ступень градации (доступная пониманию слушателей) переносится по горизонтали в конкретную - данную " речевую ситуацию, "с учетом присутствующих" (подробнее о технике этого переноса см. следующий параграф).

Фактически проделанная  нами процедура хорошо известна, например, каждому профессиональному журналисту, командированному "далеко от Москвы" с целью написания материала  хоть и о том же многозабойном  бурении. Журналист понимает, что  многозабойное бурение не является

предметом общественного  интереса и что его, журналиста, задача - сделать так, -чтобы многозабойное  бурение оказалось так предметом  общественного интереса.

Путь к этому лишь один: найти ступень, на которой в  сознании читателей могло бы располагаться многозабойное бурение.[21]

При этом журналист знает, что ступень такую всегда можно  найти и что успех материала  будет зависеть от того, насколько  правильно эта ступень определена. Ведь следующая за процессом градации "моментальная процедура" переброса надлежащей ступени в читательское сознание тоже, разумеется, может быть удачной и неудачной.

Найденный журналистом уровень  градации, например, иногда бывает недостаточным  или, наоборот, слишком высоким. В первом случае читатели не примут предмета по причине его чрезмерной конкретности (поговорим о бельканто), во втором - по причине его чрезмерной абстрактности (поговорим о возможностях человека). Чтобы не попасть ни в одну из этих ловушек, инвенция предполагает обращение к таксономическим схемам.

                                               3.Таксономия

Итак, выбор "фрагмента  действительности", о котором  должна идти речь в сообщении, прежде всего определяется совместным интересом  к данному фрагменту говорящего и слушателей. Если феномена совместного интереса не обнаруживается, вступают в силу правила преобразования индивидуального интереса говорящего в интерес общественный. Рассмотренный нами пример с месса ди воче есть пример, когда все необходимые сведения о соответствующем "фрагменте действительности" находятся в руках говорящего.

Однако, разумеется, столь идеальной  ситуация бывает далеко не всегда. Ибо, хотим мы этого или не хотим, осуществить  инвенционально корректную градацию можно  лишь в том случае, если индивидуальный интерес говорящего подкреплен хорошей его подготовкой в соответствующей области знаний.

К сожалению, сведения, которыми мы располагаем  даже по поводу самых обычных окружающих нас предметов, часто вовсе не достаточны, чтобы судить об этих предметах. Причина в том, что со времен античности говорящие заметно утратили способности к таксономии (греч. taxis - построение, порядок и nomos - закон) - учению о принципах и правилах классификации объектов. Сегодня таксономия со всей очевидностью принадлежит науке, но не принадлежит говорящим.

Кардинальным понятием таксономии являлась классификация (иногда само слово "таксономия" метонимически[22] определяется как "классификация"), Если брать слово "таксономия" в современном его понимании, то таксономия определяется как классификация, которая отражает иерархию (взаимосвязь и взаимозависимость) объектов. Договоримся различать таксономию (учение о классификации), с одной стороны, и саму классификацию - с другой.

Кстати, и слово "классификация" неоднозначно: оно означает и процесс  классифицирования, и результат  этого процесса - конкретную классификацию. Вместо слова "классификация" во втором его смысле (конкретная классификация, перечень, каталог) мы в дальнейшем иногда будем употреблять словосочетание "таксономичесая схема".

Что касается составления классификаций, или таксономических схем, то человечество отнюдь не изначально было сильно в  этой процедуре. Требуется достаточно высокая степень изученности реальной действительности, чтобы действительность эту представить систематически, то есть как единство классов, подклассов, групп и т. д. (не случайно теория видов Дарвина или система химических элементов Менделеева суть завоевания уже позднего времени).

Время сохранило для нас первые попытки древних классификаций (весьма и весьма беспомощных!), предпринимавшихся  в "дориторическую" эпоху.[23]

В одной из новелл Х.-Л. Борхеса ("Аналитический язык Джона  Уилкинса"), где как раз и  обсуждаются проблемы классификаций  разных времен, можно найти ссылку на одну из древнекитайских таксономии, которая сравнивается с таксономией  героя новеллы, ч.№ "двусмысленные, приблизительные и неудачные определения напоминают классификацию, которую доктор Франц Кун приписывает одной китайской энциклопедии под названием "Небесная империя благодетельных знаний".

На ее древних страницах  написано, что животные делятся на:

а) принадлежащих Императору,

б) набальзамированных,

в) прирученных,

г) сосунков,

д) сирен,

е) сказочных,

ж) отдельных собак,

з) включенных в эту  классификацию,

и) бегающих как сумасшедшие,

к) бесчисленных,

л) нарисованных тончайшей  кистью на верблюжьей шерсти,

м) прочих,

н) разбивших цветочную  вазу,

о) похожих издали на мух.  

Эта забавная древнекитайская  классификация (о том, до какой степени  она виртуальна и виртуальна ли вообще, известно только самому Х.Л. Борхесу) нарушает практически все возможные принципы и правила таксономии и служит замечательным негативным примером прежних "представлений о мире" в Поднебесной Империи. Однако, если и дальше верить Х.Л. Борхесу, представления о мире и впоследствии не стали более "упорядоченными":

4.Топика

Требования к сообщению по части таксономии, предъявляемые инвенцией, отнюдь не были чрезмерными. Однако легко почувствовать, что удовлетворить эти требования не в каждом случае возможно: в конце концов мы делаем сообщения не только по поводу предметов нашего индивидуального интереса (даже если предположить, что по поводу этих предметов у нас не возникнет таксономических сложностей), но и по поводу предметов, "навязываемых" нам извне.

Риторике были хорошо известны случаи "заказных" речей, или сообщений на заданную тему. К сожалению, уже в те времена говорящие не могли позволить себе ограничиться лишь тем кругом сообщений, которые реферируют к предметам их индивидуального интереса: от них требовались (и чуть ли не в основном) сообщения на общественно интересные темы.

Естественно, что в такой ситуации говорящий далеко не всегда мог рассчитывать на то, что он в состоянии "легко справиться" с любой из заказываемых ему общественно интересных тем. Навыки обращения с разнохарактерным материалом, конечно, постепенно вырабатывались, однако без помощи "внешних подпор" в ряде случаев было довольно трудно обойтись.

Функции таких внешних  подпор и выполняли топосы.

Топос (греч. topos - место, ср.: топография). Родовое понятие - топика, совокупность топосов (1) или наука  о топосах (2).

Впрочем, понять, что такое "топос", руководствуясь исключительно исходным значением этого слова, довольно трудно. Ситуацию проясняет обращение к латинскому эквиваленту греческого слова. Римляне называли топосы "loci", или "loci communes" - общие места.

В таком виде топосы оказываются чуть менее загадочным явлением, особенно если вспомнить, что в русскоязычном словоупотреблении существует понятие общего места. Так, давая невысокую оценку сообщению коллеги, я могу позволить себе замечание в том духе, что я, допустим, не узнал из этого сообщения ничего нового, поскольку речь говорящего целиком состояла из "общих мест". В этом случае я характеризую прозвучавшее сообщение, как сообщение, содержащее в себе только то, что известно всем (или только то, о чем "все говорят").

Именно наблюдения за тем, что "все говорят", привело  в современности к одному из наиболее распространенных методов обучения иностранному языку. Метод этот называется "ситуативным" и пользуется таким  многим известным понятием, как топик. Топиками называются стандартные типы речевых ситуаций, в которых наиболее вероятно попадает говорящий и в которых от него требуется не знание языка вообще, но знание конкретных языковых оборота используемых при речевом контакте данного типа.

В результате, даже не зная иностранного языка, ловкие "говорители" производят впечатление знающих язык, заучив наизусть сотню-другую клише и смело повторяя их в пригодных для них ситуациях (всем нам хорошо знакомы названия наиболее типичных топиков: "На почте", "На таможне", "В аптеке", "В отделе готового платья", "У парикмахера" и т. д.). Впрочем, аборигенов это чаще всего даже умиляет.

На примере этих современных "топосов" хорошо видно, в чем  преимущество топосов как таковых: они не требуют глубоких знаний. То же, чего они требуют, - это известная маневренность говорящего, то есть умение, опознав тип речевой ситуации, быстро приспособить схему к условиям речевого контакта.

В античности наблюдения за тем, о чем (или что) "все говорят", также закончилось созданием  большого количества похожих схем, наиболее употребительных в речи. Схемы эти, подобно сегодняшним топикам, рассматривались как многократно опробованные, а стало быть, удобные и легче всего приводящие к желаемому результату. Отсюда следует, что вопрос "оригинальности" не всегда был первоочередным вопросом в классической риторике.

Современные представления  о том, что "оригинально" значит "хорошо", представления, которые, в общем-то, кажутся нам вполне обоснованными! - находятся, таким образом, в некотором конфликте с установками риторики' (в частности, инвенции). Между прочим, в наши дни наука (прежде всего теория информации) уже отказывается от принципа "оригинально - есть хорошо", который в ненаучных кругах все еще продолжает широко исповедоваться.

Так, было отмечено, что  для того, чтобы сообщение вообще воспринималось, оно не может представлять собой целиком "оригинального" речевого построения. В любом сообщении, предполагающем слушателя (а сообщений, не предполагающих слушателя, не существует)[28], необходима строгая пропорциональность между "оригинальным" и "общеизвестным", причем именно общеизвестное гарантирует понимание оригинального.

Эту закономерность, впоследствии хорошо описанную в научной литературе, уловила и риторика. Именно в свете данной закономерности следует воспринимать топосы - тогда они перестают казаться нетворческим балластом, но вполне могут быть рассмотрены, позитивно. Позитивное же их рассмотрение предполагает отношение к ним как к своего рода "рамкам", в которые могло быть вписано нужное говорящему "оригинальное" содержание.

5.Типы материала в составе сообщения и фазы инвенции

Поиск точек соприкосновения  интересов, таксономическая проработка понятий, проверка их посредством соответствующих топосов служили, в конце концов, задаче подбора такого материала для сообщения, главными признаками которого были доброкачественность и релевантность.

Однако доброкачественность  и релевантность материала были производными и от понимания говорящим  природы и особенностей материала различного типа. Типами материала, известными инвенции, были следующие три (назовем их так, как они могли бы называться сегодня):

• эмпирический материал,

• энциклопедический  материал,

• компаративный материал.

В предшествующих параграфах речь шла, прежде всего, об экспериментальном материале, который должен был быть интересен, упорядочен и выверен. Однако этого, разумеется, было недостаточно: эмпирический материал следовало привести в соответствие с материалом другого происхождения и назначения, то есть систематизировать речевое целое. Процедуре систематизации и посвящен следующий параграф.