Философия эллинистического периода

   Философия эллинистического периода 

   Введение

    
1. Эллинизм. Греческая культура, которая  длительное время развивалась  обособленно и независимо от  чужеземных влияний, во времена  Александра Великого столкнулась  с чужой культурой и частично  ее восприняла. Поэтому из эллинской культуры она превратилась в эллинистическую, поскольку состояла уже не только из элементов собственно греческой культуры, но и тех элементов, которые проявляли себя не только в Греции. Она потеряла свою чистоту, зато выиграла в широте влияния.

   Эллинистический период начался с III в. до н. э. Философы этого периода не обязательно  были греками по рождению, а область  распространения философии вышла  далеко за пределы Греции. Однако в  философии роль греческого фактора  была настолько велика, что инокультурный элемент проявлялся в ничтожно малом объеме. Собственно говоря, основные идеи этого периода разрабатывались еще в Афинах на рубеже IV и III вв. до н. э. Правда, начиная со II в. до н. э., афинское философское общество начало терять свое влияние, а в Риме и Александрии появились новые центры, но в них еще очень долгое время развивались лишь идеи афинян.

   2. Разделение философии. В этот период философия перестает быть единой наукой. Специальные исследования, которые Аристотель связывал с ней, теперь отделились от нее и были признаны независимыми.

   Философия также перестала быть единственной наукой: она подверглась расчленению  и разделению на части, которые были внешне независимыми друг от друга. Разделение, проведенное Ксенократом из Академии, было повсюду признано. Он различал три части философии: логику (известную в некоторых школах как «каноника»),физику и этику, или теорию познания, теорию бытия и теорию блага.

   Значение, которое придавалось этим частям философии, было неодинаково, ибо перевес  был на стороне этики. Начало греческой философии было отмечено преобладанием космологии, однако уже во времена Сократа интерес к этическим вопросам возобладал; Аристотель еще пытался сохранить паритет в вопросах космологии и этики, равно как и проявлял стремление уравновесить общие рассуждения и специальные научные исследования. Но к этому времени главные идеи, составляющие греческий взгляд на мир, были уже высказаны, и творчество в этой сфере начало угасать. Зато оно проявилось в области этики.

   Составление популярных греческих поучений о  том, как лучше жить и достигнуть доступных человеку благ, или «эвдемонии», стало главной задачей философов. Философы этого периода занимались также физикой и логикой, в коих областях ими были получены значительные результаты; между тем, этические положения были главным связующим звеном в их философских системах, и это нашло отражение в логических и естественнонаучных взглядах. От философии в этот период ждали чегото необычного, отличающегося от того, чем она была в классический период, поскольку ситуация в Греции менялась очень быстро и радикально. После серии триумфов во времена Перикла наступила череда поражений, после свободы — рабство. Необходима была помощь и моральная поддержка, и ее надеялись обрести в философии. Если ранее, в прежние времена, главное место в философии занимала наукообразная теория природы, то теперь на ее место встала философская теория жизни.

   3. Философские школы. В эллинистический период развитие философии было сосредоточено в школах. Это придает ему особый характер, так как каждая школа представляла собой замкнутое философское сообщество. Существовавшие ранее платоновская Академия и аристотелевский Ликей продолжали функционировать и развиваться. В начале рассматриваемого периода появились еще три школы: стоическая, эпикурейская и скептическая. Школа скептиков не имела формальной организации, однако имела традиции и все внутренние характеристики школы. Каждый, кто был философом, в тот период принадлежал к одной из этих пяти школ.

   Эпоха школ была, вместе с тем, эпохой философской  борьбы. Скептики боролись со всеми и противопоставляли себя всем «догматикам». В свою очередь, догматические школы также боролись между собой. Наиболее обособленными были эпикурейцы, поскольку тот позитивный способ мышления, которым они обладали, значительно отличал их от остальных — платоников, перипатетиков и стоиков. Во всяком случае, между этими школами не было недостатка в попытках поиска согласия и создания эклектической философии. Эклектизм никогда прежде не имел столько сторонников как в этот период.

   Некоторые из этих философских доктрин поздней  античности сыграли большую практическую роль: широко распространившись, они  вошли в жизнь даже тех людей, которые философией не занимались. Речь идет, прежде всего, о кинической, стоической и эпикурейской доктринах. Меньшей степенью влияния обладала скептическая доктрина, воздействие которой ограничивалось крутом профессиональных философов, ученых и немногочисленного слоя интеллигенции. Аналогичным было влияние Платона и Аристотеля, Академии и Ликея. Теперь, когда эти школы и идеи стали в одинаковой степени далекими от нас, мы их оцениваем по тому, что знаем об их более поздней роли, и в особенности по тому, что думаем о них как о философских достижениях. Поэтому мы склонны Платона и Аристотеля поставить выше всех остальных. Но если мы будем утверждать также, что они больше, чем другие, повлияли на историю греческой философии, то мы фальсифицируем эту историю. 
 
 
 
 
 
 
 

   1.Киники и скептики 

   Отношение людей выдающегося ума к современному им обществу было весьма различным в разные времена. В иные, счастливые эпохи они в целом находились в гармоничном согласии с окружающей средой, несомненно, предлагая такие реформы, какие казались им необходимыми, но вряд ли будучи уверенными, что их предложения будут приветствоваться, и относясь с симпатией к тому миру, в котором им приходилось жить, даже если он оставался нереформированным. В другие времена они были революционерами, считающими, что нужны коренные изменения; но они ожидали, что – частично в результате их пропаганды о необходимости этих изменений – эти изменения будут осуществлены в ближайшем будущем. Были и такие времена, когда они приходили в отчаяние от окружающего мира и чувствовали, что, хотя сами и знают, что нужно, нет надежды на осуществление этого. Подобное настроение легко переходит в более глубокое отчаяние, которое рассматривает жизнь на земле как плохую по самой своей сущности и надеется на благо лишь в будущей жизни или в некоем мистическом преображении.

   Бывали  такие эпохи, когда все эти  разнообразные взгляды разделялись  различными современниками. Посмотрите, например, на начало XIX века. Гете – удовлетворен, Бентам – реформист, Шелли – революционер, а Леопарди – пессимист. Но в большинстве случаев среди крупных, выдающегося ума мыслителей преобладало какое-нибудь одно настроение. В Англии при Елизавете и в XVIII веке их удовлетворяло существующее положение вещей; во Франции они стали революционерами около 1750 года; в Германии с 1813 года они были националистами. В период господства церкви, с V по XV век, существовал определенный конфликт между тем, во что теоретически верили и что фактически чувствовали. Теоретически мир был юдолью печали, подготовкой, исполненной бед, к грядущему миру.

   Но  на практике сочинители книг, будучи почти  все духовными лицами, не могли  не преисполниться радостью при виде государства церкви. У них были возможности для такой обширной деятельности, какую они считали полезной. Поэтому они разделяли умонастроения правящего класса, а не людей, которые чувствовали себя изгнанниками в чуждом им мире. Это является частью любопытного дуализма, который характерен для средних веков, – дуализма, происходящего из того факта, что церковь, хотя и основывающаяся на веровании в потусторонний мир, была самым важным институтом посюстороннего мира.

   Психологическая подготовка к восприятию учения христианства о потустороннем мире начинается в эллинистический период и связана  с упадком городов-государств. Ко времени Аристотеля греческие философы, хотя они и могли жаловаться на всякие невзгоды, в основном не предавались мировой скорби и не чувствовали себя политически бессильными. Временами они могли принадлежать к партии побежденных, но если и так, то поражение их зависело от случайностей борьбы, а не от неизбежного бессилия мудреца. Даже те, кто, как Пифагор и Платон, находясь в определенном настроении, осуждали внешний мир и искали убежища в мистицизме, – и они имели практические планы превращения правящих классов в святых и мудрецов. Когда политическая власть перешла в руки македонцев, греческие философы (что было вполне естественно) отошли от политики и посвятили себя в большей мере проблемам индивидуальной добродетели или спасения. Они больше не спрашивали: как могут люди создать хорошее Государство? Вместо этого они спрашивали: как могут люди быть добродетельными в порочном мире или счастливыми в мире страданий? Изменение, правда, было делом степени; такие вопросы задавались и раньше, и позднейшие стоики одно время опять занялись политикой – политикой Рима, а не Греции. Но изменение было тем не менее реальным. За исключением ограниченного промежутка в течение римского периода стоицизма, мировоззрение тех, кто думал и чувствовал серьезно, становилось все более и более субъективным и индивидуалистическим, до тех пор пока, наконец, христианство не стало проповедовать личное спасение, что вдохновило миссионерское рвение и создало церковь. До тех пор пока этого не случилось, не было института, которому философ мог бы предаться всем сердцем, и поэтому не было соответствующего выхода его законной жажды власти. По этой причине философы эллинистического периода были более ограниченными как человеческие существа, чем те люди, которые жили тогда, когда города-государства могли еще внушать преданность. Они все еще мыслят, потому что не могут не мыслить, но они редко надеются на то, что их мысли, идеи принесут плоды в деловом, практическом мире.

   Примерно  во времена Александра было основано четыре философские школы. Две самые знаменитые из них – стоики и эпикурейцы – будут темой следующих глав; в настоящей главе мы рассмотрим школы киников и скептиков.

   Первая  из этих школ берет начало через  ее основателя Диогена от ученика  Сократа, Антисфена, который был лет на двадцать старше Платона. Антисфен был замечательной фигурой и в некотором отношении напоминал Толстого. До смерти Сократа он жил в аристократическом кругу своих товарищей-учеников и не проявлял никаких признаков неортодоксальности. Но что-то (то ли разгром Афин, то ли смерть Сократа, то ли отвращение к философским софизмам) заставило его, когда он уже не был молодым, презирать вещи, которые он ценил раньше. Ему ничего не было нужно, кроме простой добродетели. Он был связан с рабочим людом и одевался как они. Он стал проповедовать на улицах и площадях, выражаясь языком, понятным для малообразованных людей. Всю утонченную философию он считал никчемной, все, что можно познать, может быть познано простым человеком. Он верил в "возврат к природе" и с большим упорством проводил это верование в жизнь. Не должно быть ни правительства, ни частной собственности, ни брака, ни установленной религии. Если не он сам, то его последователи осуждали рабство. Он не был аскетом в полном смысле этого слова, но презирал роскошь и все стремления к искусственным наслаждениям. "Я лучше сойду с ума, чем буду восхищаться", – говорил он.¹³

   Славу Антисфена превзошел его ученик Диоген. Это был

   "молодой человек из Синопа на Эвксине, которого он (Антисфен) невзлюбил с первого взгляда; это был сын менялы с сомнительной репутацией, сидевшего в тюрьме за порчу монеты. Антисфен гнал юношу прочь, но тот не обратил на это внимания. Антисфен побил его палкой, но тот не сдвинулся с места. Ему нужна была "мудрость", и он считал, что Антисфен должен ему ее дать. Целью в жизни у него было делать то же, что делал его отец, – "портить монету", но в гораздо более широком масштабе. Он хотел бы портить всю "монету", имеющуюся в мире. Любой принятый штамп фальшив, ложен. Люди со штампом полководцев и царей, вещи со штампом чести и мудрости, счастья и богатства – все это были низменные металлы с фальшивой надписью".¹⁴

   Он  решил жить, как собака, и поэтому  его назвали "киником", что означает "собачий". Он отвергал все условности, касающиеся и религии, и манер, и одежды, и жилища, и пищи, и приличий. Говорят, что он жил в бочке, но Гилберт Маррей уверяет, что это ошибка: то был огромный кувшин, какие употреблялись в первобытные времена при погребениях.¹⁵ Он жил, как индийский факир, подаянием. Он заявлял о своем братстве не только со всем человеческим родом, но также и с животными. Он был человеком, рассказы о котором собирались еще при жизни. Широко известен тот факт, как Александр посетил его и спросил, не хочет ли он какой-либо милости. "Только не заслоняй мне свет", – ответил Диоген.

   Учение  Диогена никоим образом не было тем, что мы теперь называем "циничным", как раз наоборот. Он пламенно стремился к "добродетели", в сравнении с которой, как он утверждал, все земные блага ничего не стоят. Он искал добродетель и моральную свободу в освобождении от желания: будьте безразличными к благам, которыми одарила вас фортуна, и вы освободитесь от страха. В этом отношении, как мы увидим, его доктрина была воспринята стоиками, но они не пошли за ним в отказе от прелестей цивилизации. Диоген считал, что Прометей был справедливо наказан за то, что принес человеку искусства, породившие сложность и искусственность современной жизни. В этом он напоминает последователей даосизма, Руссо и Толстого, но более устойчив во взглядах, чем они.

   Хотя  он был современником Аристотеля, его доктрина по своему характеру  принадлежит к эллинистическому веку. Аристотель был последним греческим философом, чье мироощущение было жизнерадостным; после него все философы в той или другой форме проповедовали уход от жизни. Мир плох, давайте научимся быть независимыми от него. Внешние блага непрочны, они – дары судьбы, а не вознаграждение за наши собственные усилия. Только субъективные блага – добродетель или довольство, достигнутое путем смирения, – прочны, и только они поэтому имеют цену для мудреца. Сам Диоген был человеком, полным энергии, но его учение, как и все доктрины эллинистической эпохи, должно было привлекать людей утомленных, у которых разочарование убило естественную активность. И, конечно, оно не было рассчитано на то, чтобы развивать искусство или науку, дело управления государством или любую другую полезную деятельность, за исключением протеста против могущественного зла.

   Интересно наблюдать, во что превратилось учение киников, когда оно стало популярным. В начале III века до н.э. киники были в моде, особенно в Александрии. Они публиковали небольшие проповеди, указывающие, как легко обойтись без материальных благ, каким счастливым можно быть, вкушая самую простую пищу, как тепло может быть зимой без дорогих одежд (что в Египте было сущей правдой), как глупо чувствовать привязанность к родной стране или горевать, когда умирают твои дети или друзья. "Смерть моего сына или моей жены, – говорит Телес, бывший одним из таких киников-популяризаторов, – не причина для того, чтобы я стал пренебрегать самим собой, все еще живым, и перестал бы присматривать за своим имуществом".¹⁶ С этого момента становится трудным чувствовать какую-либо симпатию к простой жизни, которая сделалась слишком уж простой. Недоумеваешь, кому нравились эти проповеди? Богачам ли, которым хотелось думать, что страдания бедняков вымышлены? Или это были обедневшие люди, которые хотели бы презирать преуспевающего дельца? Или это были сикофанты-прихлебатели, убедившие самих себя, что благотворительность, которой они пользовались, была чем-то неважным? Телес говорит богачу: "Ты даешь щедро, а я принимаю мужественно, не пресмыкаясь, не роняя никогда своего достоинства и не ворча".¹⁷ Очень удобное учение! Популярный цинизм учит не отказу от благ этого мира, а лишь некоторому безразличию к ним. Что касается тех, кто берет взаймы, то цинизм всячески преуменьшает его обязательства по отношению к заимодавцу. Видно, как слова "циничный", "циник" приобрели свое теперешнее значение.

   Лучшее  из учения киников перешло к стоицизму  – вообще неизмеримо более полному, совершенному и законченному философскому учению.

   Скептицизм  как доктрина этих школ был впервые  провозглашен Пирроном, который состоял  в армии Александра и участвовал в его военном походе до самой  Индии. По-видимому, это в достаточной  мере удовлетворило его интерес  к путешествиям, и остаток своей  жизни он провел в родном городе Элисе, где и умер в 270 году до н.э. В учении было немного нового, за исключением некоторой систематизации и формулирования более старых сомнений. Скептицизм в отношении к чувствам волновал греческих философов уже на очень ранней стадии; единственным исключением были те, кто, подобно Пармениду и Платону, отрицали познавательную ценность восприятий и превратили свое отрицание в удобный повод для интеллектуального догматизма. Софистов же, в особенности Протагора и Горгия, неопределенность и видимые противоречия чувственных восприятий привели к субъективизму, сходному с субъективизмом Юма. Пиррон (который очень мудро сделал, не написав ни одной книги), казалось, добавил моральный и логический скептицизм к скептицизму в отношении чувств. Как говорят, он утверждал, что никогда не может быть рационального основания для того, чтобы предпочитать один порядок действия другому. На практике это означает, что надо подчиняться обычаям той страны, в которой живешь. Современный приверженец этой доктрины ходил бы по воскресеньям в церковь и совершал бы по всем правилам коленопреклонения, но без какого-либо религиозного верования, которое, как предполагается, вдохновляет эти действия. Древние скептики совершали весь языческий ритуал, даже иногда являлись священнослужителями; как убеждал их скептицизм, нельзя доказать, что такое поведение неправильно, а здравый смысл (который пережил их философию) заверял в том, что это удобно.

   Естественно, что скептицизм был привлекателен  для многих не философски настроенных  умов. Люди видели различие школ и ожесточенность их споров и решали, что все они одинаково претендуют на познание, которое в действительности недоступно. Скептицизм был утешением лентяя, поскольку показывал, что невежда столь же мудр, как и заслуженные ученые. Для людей, которые по своему характеру жаждали откровения, он мог показаться неудовлетворительным, но, подобно каждой доктрине эллинистического периода, он рекомендовал себя как противоядие против всяких тревог. Зачем беспокоиться о будущем? Оно совершенно неопределенно. Вы с успехом можете наслаждаться настоящим; "что будет в будущем, еще неизвестно". По этой причине скептицизм пользовался значительным успехом в массах.

   Следует заметить, что скептицизм как философия  является не просто сомнением, а тем, что можно назвать догматическим  сомнением. Человек науки говорит: "Я думаю, что дело обстоит так-то и так-то, но я в этом не уверен". Человек, движимый интеллектуальным любопытством, говорит: "Я не знаю, каково это, но надеюсь узнать". Философ-скептик говорит: "Никто не знает и никто никогда не сможет знать". Именно этот элемент догматизма делает эту систему уязвимой. Конечно, скептики отрицали, что они догматически утверждают невозможность познания, но их отрицания не очень убедительны.

   Ученик  Пиррона, Тимон выдвинул, однако, некоторые интеллектуальные аргументы, на которые с точки зрения греческой логики было очень трудно ответить. Единственная логика, допускаемая греками, была дедуктивной, и вся дедукция должна была исходить, как у Евклида, из общих принципов, рассматриваемых как самоочевидные. Тимон отрицал возможность найти такие принципы; поэтому все должно было доказываться посредством чего-нибудь еще и все доказательства должны были содержать порочный круг или представлять собой бесконечную цепь умозаключений, не имеющую начала. И в том и в другом случае ничто не может быть доказано. Как видим, этот аргумент подрывает в корне философию Аристотеля, которая господствовала в средние века.

   Некоторые формы скептицизма, защищаемые в  наши дни людьми, никоим образом  не являющимися последовательными  скептиками, никогда и не приходили  на ум скептикам античного мира. Они не сомневались в существовании явления и не ставили под вопрос суждения, которые, по их мнению, выражали только то, что мы знаем непосредственно о явлении. Большинство работ Тимона пропало, но два дошедших до нас фрагмента могут иллюстрировать эту точку зрения. В одном говорится: "Явление всегда обладает достоверностью". В другом: "То, что этот мед сладок, я отказываюсь утверждать; то, что он кажется сладким, я полностью допускаю".¹⁸ Современный скептик указал бы на то, что это явление просто случается и оно не является истинным или ложным; то, что является истинным или ложным, должно быть утверждением, а никакое утверждение не может быть настолько тесно связано с явлением, чтобы не заключать в себе возможности быть ложным. По этой же причине он сказал бы, что утверждение "мед кажется сладким" лишь весьма возможно, но не абсолютно достоверно.

   В некоторых отношениях учение Тимона очень похоже на доктрину Юма: он утверждал, что нечто, никогда не наблюдавшееся, например, атомы, не может быть выведено с достаточной обоснованностью, но когда два явления часто наблюдаются вместе, одно может быть выведено из другого.

   Последние годы своей долгой жизни Тимон провел в Афинах и умер там в 235 году до н.э. С его смертью школа Пиррона как школа пришла к концу; но его доктрина, несколько измененная, была подхвачена, как бы странно это ни показалось, Академией, представлявшей традиции философии Платона.

   Человеком, осуществившим эту изумительную философскую революцию, был Аркесилай, современник Тимона, умерший стариком около 240 года до н.э. То, что большинство людей взяло от Платона, – это верование в сверхчувственный интеллектуальный мир и в превосходство бессмертной души над смертным телом. Но Платон был многосторонен, и в некоторых отношениях его можно рассматривать как философа, который учил скептицизму. Платоновский Сократ заявляет, что не знает ничего; естественно, что мы воспринимаем это как иронию, но это можно принять и всерьез. Многие диалоги не содержат положительных заключений и имеют целью оставить читателя в состоянии сомнения. Некоторые, например, вторая половина "Парменида", могут показаться не имеющими цели, за исключением того, чтобы показать, что каждая сторона любого вопроса может утверждаться с равным правдоподобием. Диалектику Платона следует считать скорее целью, чем средством, и если ее рассматривать таким образом, она прекрасно может защищать скептицизм. Кажется, именно так Аркесилай интерпретировал учение человека, последователем которого он, по собственному заявлению, все еще считал себя. Он лишил Платона головы, но тело, во всяком случае, осталось подлинным.

   Метод, каким учил Аркесилай, можно было бы охотно рекомендовать, если бы молодые люди, которые обучались у Аркесилая, не были парализованы этим методом. Аркесилай не утверждал никаких тезисов, но опровергал любой тезис, выдвигаемый учеником. Иногда он сам выдвигал два противоречивых положения и последовательно показывал, как убедительно можно спорить в пользу каждого из них. Ученик, достаточно энергичный, чтобы восстать, мог бы выучиться ловкости и умению избегать ложных выводов; фактически никто, кажется, не выучился ничему, кроме ловкости и безразличия к истине. Так велико было влияние Аркесилая, что около двух сотен лет Академия оставалась проникнутой духом скептицизма.

   В середине этого скептического периода  случилось забавное происшествие. Карнеад, достойный преемник Аркесилая на посту главы Академии, был одним из трех философов, посланных Афинами с дипломатической миссией в Рим в 156 году до н.э. Он не видел основания, почему его титул посла помешал бы столь счастливой возможности, и объявил, что прочтет цикл лекций в Риме. Молодые люди, которые в то время стремились подражать греческим манерам и овладевать греческой культурой, толпами устремились слушать его. В своей первой лекции он изложил взгляды Аристотеля и Платона на справедливость, и эта лекция была чрезвычайно поучительна. Во второй лекции он, однако, занялся опровержением всего того, что говорил в первой, – не для того, чтобы прийти к противоположным заключениям, а лишь для того, чтобы показать, что каждое заключение может быть оспорено. Платоновский Сократ утверждал, что совершить несправедливость – большее зло для того, кто совершил ее, чем для того, кто от этого страдает. Карнеад в своей второй лекции отозвался об этом утверждении презрительно. Великие государства, указывал он, стали великими благодаря несправедливым агрессивным действиям против более слабых соседей; в Риме этого никак нельзя было отрицать. При кораблекрушении вы можете спасти свою жизнь за счет более слабых, и будете дураком, если этого не сделаете. "Прежде всего женщины и дети!" – не является принципом, который приведет к собственному спасению, – так, очевидно, думал он. Что бы вы сделали, если бы бежали от побеждающего врага и потеряли свою лошадь, но нашли бы раненого товарища на лошади? Если бы вы были благоразумны, вы стащили бы его с лошади и захватили ее, что бы ни диктовала справедливость. Вся эта не очень поучительная аргументация в устах признающего себя последователем Платона поражает, но она, по-видимому, понравилась настроенным по-современному римским юношам.

   Скептицизм, даже продолжая влиять на некоторых  культурных людей примерно до III века н.э., противоречил характеру эпохи, все более и более обращавшейся к догматической религии и доктрине спасения. Скептицизм был достаточно силен, чтобы посеять в среде образованных людей неудовлетворенность государственными религиями, но он не обладал ничем позитивным даже в чисто интеллектуальной сфере, что он мог бы предположить взамен ее. Начиная с эпохи Возрождения, теологический скептицизм у большинства его проповедников заменила вера с энтузиазмом в науку, но в античные времена такое добавление, к сожалению, отсутствовало. Не ответив на аргументы скептиков, старый мир отвернулся от них. Поскольку олимпийцы были дискредитированы, открылась дорога для нашествия восточных религий, которые соревновались в суеверии вплоть до триумфа христианства.

2.Эпикур и эпикурейцы 

   Эпикурейская  эллинистическая философская система  еше дальше отошла от идеализма и была выражением крайне трезвого и позитивного способа мышления. В этике школой провозглашался гедонизм, в физике — материализм, в логике — сенсуализм. Теоретическая философия подчинялась практическим целям жизни, приоритет отдавался этике, иные разделы философии трактовались как вспомогательные. Эта система была создана Эпикуром в то же время, что и система стоиков. Эпикурейская школа, основанная в Афинах в начале III в. до н. э., имела своих сторонников вплоть до конца эллинистического периода.

   Предшественники. Атомисты и киренаики были главными предшественниками эпикурейцев. У атомистов Эпикур перенял материалистическую и механистическуюфизику, у киренаиков — этику и сенсуалистическую логику. Множество теорий, особенно в области философии природы, было заимствовано из древней философии, однако им была дана новая оценка и, собственно говоря, им был придан новый жизненный смысл.

   Развитие  школы. Доктрина Эпикура была разработана им самим достаточно всесторонне и обнародована в окончательном виде. Она не имела задатков для своего развития, поэтому ученики смогли очень немногое добавить к идеям учителя.

   Большего  развития достигла теория познания. Эпикурейская школа была несравнимо устойчивей и последовательней в своих воззрениях, чем другие школы этого периода.

   Жизнь Эпикура. Эпикур (341—270 гг. до н. э.) родился на острове Самос в семье выходцев из Афин, в 18 лет перебрался в Афины. В то время Ксенократ руководил Академией, и Аристотель был еще жив. Эпикур слушал философов различных направлений: последователь Демокрита Навсифан познакомил его с атомизмом, он также познакомился со взглядами скептика Пиррона. В 306 г. он основал собственную школу, которой и руководил до самой смерти. Вопреки сплетням своих врагов, Эпикур был человеком высоких нравственных качеств с ровным характером и простым стилем жизни.

   Он  оставил после себя множество  работ, весьма разнообразных по содержанию. Диоген Лаэрций говорит о 300 написанных им книгах и приводит сорок названий; благодаря Лаэрцию сохранились «Основы» Эпикура, а также три его работы, дающие очерки физики, метеорологии и этики. Кроме того, в Геркулануме были найдены части его большой работы — 37 книг о природе. Остальные работы Эпикура не дошли до нашего времени.

   Взгляды Эпикура

   I. Этика. 1. Гедонизм и радость жизни. Исходное положение и цель философии эпикуреизма были теми же, что и у других философских систем эллинизма: исходным пунктом был тезис о том, что счастье есть наивысшее благо, а цель — объяснить, на чем основывается счастье и как его можно достигнуть. Объяснение, которое дал Эпикур, было самым простым из всех объяснений: счастье основывается на наслаждении удовольствием, а несчастье — в претерпевании страдания. Это объяснение не было тавтологией, поскольку греки понимали счастье как наилучшую жизнь (эвдемонию), в которой достигается доступное человеку совершенство. Само совершенство Эпикур понял абсолютно гедонистично, в то время как другие школы видели совершенство жизни в чемто ином, чем получение удовольствия. Гедонизм прочно соединился с именем Эпикура, хотя он не был его изобретением, ибо он был давно известен еще от Аристиппа. Эпикур придал гедонизму оригинальный вид, который был очень далек от заурядного гедонизма Аристиппа.

   Основной  мыслью Эпикура была та, что для  счастья достаточно отсутствия страдания; отсутствие страдания мы уже ощущаем  как удовольствие. Это объясняется тем, что человек по натуре добр, а несчастным же его делает страдание. Естественное состояние человека состоит в том, что он ничего хорошего и ничего плохого не встречает на своем жизненном пути, а это уже приятное состояние, поскольку сам процесс жизни, сама жизнь являются радостью. Это врожденная радость, о которой не надо заботиться, мы носим ее в себе. В качестве врожденной, она независима. Пусть лишь тело будет здоровым и душа спокойной, тогда и жизнь будет прекрасной.

   2. Внешние удовольствия. Радость жизни является главным элементом счастья, но не единственным. Кроме этой внутренней радости, существуют удовольствия, вызываемые внешними причинами. Они (единственные, на которые Аристипп обратил внимание) в целом иного рода, чем это стихийное удовольствие от жизни. Требуется воздействие п озитивных причин, если для них достаточно отсутствия страдания (они могут быть названы «позитивными» в отличие от «негативных»), несмотря на то, что любые чувства являются положительными. «Позитивные» мы носим в себе, а «негативные» зависят от обстоятельств и поэтому влияют на судьбу счастья; в силу этого они не постоянны. Для достижения положительных удовольствий должны быть выполнены два условия: необходимо иметь потребности и необходимо, чтобы они были удовлетворены. В то же время радость жизни проявляется не через потребности и их удовлетворение. Причем, одни удовольствия проявляются при отсутствии потребности, а другие же — при их удовлетворении. Негативное удовольствие испытывает тот, чье спокойствие не требует стимула и измениться не может, позитивные же удовольствия может получить только тот, кто подвергается воздействию и изменению.