Фридрих Ницше. 7
Реферат.
Фридрих Ницше.
План:
- Вступительное слово.
- О работах Ницше и его основных идеях.
- «По ту сторону добра и зла»
- «Казус Вагнер»
- «Антихрист»
- «Ессе Номо»
- Список литературы.
Вступительное слово.
В качестве вступительного слова приведу цитату Ричля (современник Ницше, известный в своё время немецкий историк христианства, протестантский богослов, один из представителей либеральной теологии, с которым Ницше вёл переписку) о предмете моего реферата: “Среди стольких молодых дарований, развившихся на моих глазах в течение 39 лет, я не знал никого, кто в столь раннем возрасте обладал бы такой зрелостью, как этот Ницше. Если ему суждено долго прожить — дай ему Бог этого! — я предсказываю, что однажды он займёт ведущее место в немецкой филологии. Сейчас ему 24 года: он крепок, энергичен, здоров, силён телом и духом... Здесь, в Лейпциге, он стал идолом всего молодого филологического мира. Вы скажете, я описываю Вам феномен; что ж, он и есть феномен, и притом нисколько не в ущерб своей любезности и скромности”. И ещё: “он может всё, чего он захочет”. В свою очередь могу добавить, что Ричль в этом отношении был пророком – ведь действительно, Фридрих Вильгельм Ницше – весьма и весьма яркая фигура в истории философии и филологии, он является одним из революционеров, если так можно выразиться, ХIХ века, который просто взорвал общественность своими гениальными идеями, что шли в разрез с общепринятыми представлениями о жизни и моралью. Он смог в один приём — двумя-тремя статьями — взять штурмом решающие высоты классической науки о древностях. Вся его философия в дальнейшем, вообще, от начала его реализации как философа с 24 лет и по окончанью «чистого, солнцеподобного созерцания мудреца» - есть преодоление «морали» как попытка оценить вещи и явления. Оценка - то, что мнимо упорядочивает окружающую человека хаотичную вселенную, определяет для него направление движения. «Через оценку впервые появляется ценность и без оценки был бы пуст орех бытия” -уверяет нас ницшеанский пророк Заратустра. Добро и зло – фундаментальные оценочные понятия, абстракции призванные помочь человеку ориентироваться в окружающем мире превратились в тиранов, в картонный небосклон мешающий увидеть Солнце. Ницшеанская философия это одна из первых попыток заглянуть за него, встать “по ту сторону добра и зла”.
О работах Ницше и его основных идеях.
Мой реферат посвящен анализу книги, которая состоит из поздних произведений философа. Но, чтобы понять, откуда взялись мысли и идеи этих работ, считаю нужным сказать о предшествующих, ранних его трактатах.
Первую и, возможно, свою главную книгу, философский трактат “Так говорил Заратустра” Ницше написал от лица небезызвестного персидского мыслителя. Что побудило философа вложить свои мысли в уста этого персонажа? Многие аналитики творчества Фридриха Ницше связывают это с тем, что Заратустра был одним из основателей нынешнего биполярного мира, мира стоящего на двух китах, имя которым Добро и Зло. Его философская концепция была полностью построена на этих понятиях, а концепция Ницше, мягко скажем, ставила эти понятия под сомнение. В своем сочинении, мысленно вернувшись в эпоху Заратустры, во времена младенчества Добра и Зла, он, со свойственной только ему и древним грекам решительностью, сбросил этих младенцев со скалы.
Заратустра у Ницше
смотрит на все с гор, и это
позволяет ему увидеть
Вообще, найти истоки моральных чувств, в девятнадцатом веке (и начале двадцатого), пытались многие. Фрейд копался в эмоциях детей, Маркс в потребностях целых классов, но самым главным нигилистом оказался Ницше. Мы знаем: воцарившийся нигилизм жестоко отомстил бесстрашному диагностику, отомстил не столько помраченным сознанием, сколько помрачением этого сознания в нас самих. Нашим ответом Ницше стала клевета и ложь; нигилистическим взглядом окинули мы его и не увидели в нем ничего, кроме нигилизма. Но разве же не так во все времена наказывали только... провидцев!
Все-таки его исторический подход к вопросу морали существенно отличался от исторического подхода Маркса мотивом поиска, стержневой идеей. Марксу грезилось идеально справедливое общество, поэтому для него мораль – “внутренний регулировщик социальных отношений”. Ницше видел будущее только в сверхчеловеке, а для сверхчеловека мораль (та мораль, что господствует в современной Европе) не что иное, как кандалы.
Главным уроком, какой дало мне знакомство с Ницше, явилась для меня любовь к жизни. Любовь к жизни, почерпнутая у философа, вообще признание в такого рода чувстве - это может прозвучать странно... Понятно, что речь идет не о собственном драгоценном существовании, которое человек старается во что бы то ни стало поддержать. И не о "деревьях, воде, хлебе, женщинах, мужчинах, их детях, леопардах, скрипках", или же "театральных кассах, притонах, тюрьмах, министерствах, процентах", как перечислительно размышлял на ту же тему в своих дневниках столь рано покинувший эту жизнь замечательный литератор Манук Жажоян. Куда скорее речь идет о любви к самому процессу со всеми заложенными в него возможностями - страдания, радости, боли, счастья, одиночества, нищеты, богатства, позора, жестокости, безумия, ясности, смерти. О любви к року ("amor fati") - о безусловном приятии всего многообразия посылаемых испытаний, потрясений и наград. Эту несомненно философскую позицию не стоит ни в коем случае путать со стоической позицией претерпевания. Здесь речь идет об активном соучастии в жизненных процессах и жизненном процессе, о том, чтобы отозваться на глубину жизни во всех предлагаемых выносимых и невыносимых возможностях. Именно из этой опасной любовной игры и борьбы с невыносимым самым необходимым образом вырастает идея сверхчеловека.
Немного о Сверхчеловеке. Сверхчеловек - поэтический образ. Некто с телом греческого бога и взглядом демона, наблюдает за Ницше через пелену времени, а тот лишь иногда успевает заметить невнятное движение и тихий, но властный голос.
Сверхчеловек - это не конкретные формулы, по которым рекомендуется ставить евгенические эксперименты. Сверхчеловек – это мечта. Недаром идеей о нем буквально пропитан весь философский трактат «Так говорил Заратустра».
Сверхчеловек Ницше это
— творческий гений. В этом пункте
он явил свое тесное родство с романтиками,
все помыслы которых отливались
в гимн гению с тем же фимиамом
в сторону бессознательного, этой
«таинственно действующей созидающей
силы»,— те самые глубины
Книгой "для всех и ни для кого" назвал Ницше "Заратустру", и едва ли можно было точнее определить ее своеобразие. Ее и в самом деле может прочесть каждый, даже без малейшей философской подготовки, а то и, в плачевном случае, начать с нее знакомство с мировой литературой - и при этом даже построить на ней свое отношение к миру. Однако при всей своей кажущейся прозрачности в чем-то это произведение остается зашифрованным для всех - ключа к нему не подберет никто, поскольку он спрятан не в чем-то надуманном, сформулированном, "духовном", а в самой текучей, пусть даже и давно утекшей в физическое небытие жизни автора. Эта жизнь оказывается своего рода интонацией, огласовкой, нотным ключом, без которого невозможно адекватно прочесть созданное ею. Весь контекст духовного развития, вся жизнь и даже история болезни Ницше диковинным образом обессмертили себя, превратившись в развернутый комментарий, в научный аппарат к произведениям философа. Так, процитированная сентенция "дух есть желудок", прочтенная без этого комментария, отдает вульгарнейшим материализмом, может показаться просто несносной, между тем как на самом деле автор здесь освобождает дух от незавидной функции быть прибежищем больных и ущербных. Комментарий жизни и истории болезни Ницше парадоксальным образом гласил бы: чтобы заслуживать доверия к себе, дух должен осознавать свою связь с плотью. А еще лучше - говорить на языке плоти. Как вообще может истина дойти не до разума, а до всего человека, если она высказывает себя на бесцветном, бесплотном и безвкусном языке сверхчувственного?..
“Какой смысл в том, чтобы как можно больше людей жило как можно дольше” - спрашивал Ницше у современников, а те не отвечали, видимо, были заняты пережевыванием пищи.
Для того чтобы оценить
темпы подмены моральных
Стиль прежних сочинений, от "Рождения трагедии" до "Веселой науки" (собственно первых четырех книг ее, ибо пятая будет приписываться уже из "после") все еще ровный, умеренный и "пристойный", несмотря на полемическую ярость и отдельные проколы как бы в кредит будущего; но обратим теперь внимание на стиль поздних сочинений (начиная все с той же пятой книги "Веселой науки") - я перечисляю: "По ту сторону добра и зла", "Генеалогия морали", "Казус Вагнер", "Сумерки идолов", "Антихрист", "Ессе Homo". Нет надобности читать их постранично, чтобы осознать случившееся; достаточно уже открыть любое из них на любой странице. Я отвлекаюсь от слепящего блеска, мастерства, чудодейства, магии языковой сатурналии, позволившей автору сказать, и с полным правом, что "так сегодня не пишет никто в Германии"; меня единственно интересует здесь катастрофическая невменяемость языка, от которой в ужасе отшатывались и будут еще отшатываться благопристойные читатели всех стран. Соберитесь с духом и вчитайтесь в этот язык разом включенных и бесперебойно гудящих всех аварийных сигналов. Настоящая бессонница языка, казалось бы, по-макбетовски «зарезавшего сон» и уже обреченного на все страхи и ужасы бесконечной ночи; но если вам почудится вдруг, что так может говорить только профессиональный преступник, не спешите отделаться от этого предчувствия. Вы попадете в точку, как попал же в точку сам автор,, не без зловещего довольства окрестивший собственный стиль именем знаменитого парижского убийцы, нашумевший процесс над которым привлек в свое время его пристальнейшее внимание, - "стиль Прадо" (А.Стриндбергу от 8.12.1888. Вr., 8, 509). Пусть вас не смущают после этого частности - абсолютная бесцеремонность в выборе выражений, адский фейерверк бранных слов ("осел", "индюк", "кретин", "идиот", "корова", "тупица", "каналья", "старая дева" - перечень нескончаем), адресованных зачастую не только знаменитым современникам, но и personae gratae прошлого - Карлейлю, Спенсеру, Миллю, Гюго, Ибсену, Ренану, но и Шиллеру, Канту, Данте, - какие там еще знаменитости для того, кто... убил Бога! Но вы не поймете ничего в этом языковом терроризме, если вознамеритесь отнести его в разряд субъективных капризов или чего-нибудь еще в этом роде. Вчитайтесь подольше, поглубже, позорче, и вы, должно быть, почувствуете, что смертоносный этот шквал выверен в каждом своем нюансе и что в нем нет места случайному и капризному. Ибо вещи, о которых он говорил, не могли быть выражены иначе; тогда бы это были просто другие веши... Обратите еще внимание на саморазрушительность этого стиля-смертника; здесь нет никаких резервов и обеспеченности тыла – «старая гвардия» вводится в бой с первой же страницы, так как первой оказывается здесь уже каждая страница. И прибавьте еще жуткую, абсолютно монологичную, почти ритуальную мегаломанию собственного Я: исступленное противоборство между необходимостью оставаться ''инкогнито" и нескончаемыми припадками самодоносов, самооговоров, самозванств. Что же, как не эта невыносимая неузнанность, вынудило бывшего базельского профессора набросать черновики писем к Бисмарку и Вильгельму II в надежде добиться признания своей вселенской суверенности…
В “Сумерках идолов” Ницше обращает особое внимание на отношение морали к страсти. Он уверяет, что “противоестественная мораль, т. е. почти всякая мораль, которой до сих пор учили, направлена против инстинктов жизни”. Разумеется, христианская мораль и здесь на круг опережает любую другую. ”Жизнь кончается там, где начинается «Царствие Божие»”
Мораль говорит человеку: “погибни!”. Она есть “инстинкт decadence делающий из себя императив”. Даже вовсе не имморалист Шопенгауэр подвел итог под тем, что было моралью два тысячелетия, определив ее как “отрицание воли к жизни”.
“К генеалогии морали”
Ницше написал всего за три
недели. Это говорит о том, что
все идеи, освещенные в произведении,
созрели у философа уже давно.
Здесь он просто подводит итог,
собирает под общий
Сперва Ницше обращается
к анализу известных ему языков
и обнаруживает, что в абсолютном
множестве культур слова “
Но очевидно у плебеев тоже была какая то альтернативная оценка вещей, оценка стадных травоядных. Хорошо то, что полезно потому, что оно сохраняет жизнь. Плохо то, что опасно т.к. оно жизнь отнимает. Разумеется, благородные хищники находили такое отношение к миру, по крайней мере, смешным. “Если наступить на червя, то он начинает извиваться, чтобы на него не наступили снова” - это и есть главный тезис плебейской морали, основанной на самосохранении. Мораль черни была основана на примитивных потребностях, в то время как мораль господ основывалась на потребностях экзистенциальной ступени.
Оказалось, что знать несколько недооценивала творческие способности низов. Они говорили: ”Мы преимущественные, мы добрые, мы прекрасные, мы счастливые” и не очень жаждали посмотреть вниз, а если и смотрели, то видели там горсть копошащихся муравьев. Но однажды чернь начала творить свою религию и свою философию
С появлением христианства стартовал процесс подмены благородных ценностей на ценности черни, и теперь нам остается лишь пожинать плоды двухтысячелетней деградации ценностных ориентиров. На первом плане уже давно проблема всеобщего выживания. Современная цивилизация может лишь производить и потреблять, и что самое смешное, находит в этом какой то смысл! Получив возможность выживать, личность не переходит на другую ступень, потребности меняются не качественно, а лишь количественно. Просто хочется выживать лучше. Даже то, что некогда было предметами искусства, теперь стало продуктом потребления. С притуплением религиозного чувства в Европе доминирование рабов в морали не прекратилось. На смену христианству пришли так называемые демократические и гуманистические ценности, которые предрекал Ницше.
Ницше о христианстве (из письма Францу Овербеку. 1881г.): «(…) Что касается христианства, верь мне в одном: в душе я никогда не был настроен к нему пренебрежительно и с младых ногтей отдавал немало внутренних сил его идеалам – правда, в конечном счёте всякий раз приходя к сознанию их полной невозможности для меня.»
По ту сторону добра и зла
Перелом в мировоззрении и со всём строе мыслей Ницше, наступивший после написания "Заратустры", обязывал его к новым задачам, и, прежде всего, к ревизии уже написанного. Ex post facto "Заратустры" возник проект переделки или нового написания прежних книг; итогом этого химерического замысла стали великолепные предисловия почти ко всем старым работам.
Книга "По ту сторону добра и зла", носящая характерный подзаголовок: "Прелюдия к философии будущего", прелюдировала не только к будущему вообще, но и будущему самого автора.
Рукопись была завершена зимою 1885/86 г. После неудачной попытки устроить её в лейпцигском издательстве Г. Креднера, Ницше обратился в берлинское издательство Карла Дункера. Последовавший и на этот раз отказ привёл к решению издать книгу за собственный счёт; такою она и вышла в свет в августе 1886 г. в лейпцигском издательстве К. Г. Наумана.
В период издания этой книги о Ницше его знакомые говорили так: "...неописуемая атмосфера чуждости, нечто показавшееся мне зловещим, окутывала его. В нем было что-то такое, чего я в нем раньше не знал, и отсутствовало многое, что прежде отличало его. Словно бы он пришел из какой-то страны, где еще никто не жил..."
Это этапная работа Фридриха Ницше, которая предваряет заключительный, наиболее интенсивный период его творчества, отмеченный подведением философских итогов предшествующей человеческой истории и предвидением важнейших социальных и духовных коллизий ХХ века. Идея сверхчеловека, сформулированная в книге «Так говорил Заратустра», развивается в новом сочинении Ницше в форме отточенных аналитических афоризмов, в которых сконцентрирована острая авторская критика современности – ее философии, науки, искусства, политики и, главное, морали. На страницах этой пророческой работы, не случайно имеющей подзаголовок «Прелюдия к философии будущего», немецкий мыслитель предсказал и грядущий распад европейской духовности, и «восстание масс» с последующим воцарением «грядущего хама», и нивелирование личности под флагом всеобщего равенства людей, и грандиозную борьбу за мировое господство, и тоталитаризм как следствие демократизации Европы. Неизбежность этих событий и явлений продиктована, по мысли Ницше, чреватой тиранией «моралью рабов», которой отравлено его время и над которой он призывает возвыситься философов будущего, способных, как ему представляется, стать по ту сторону добра и зла.
В своем произведении “По
ту сторону добра и зла” (“прелюдии
к философии будущего” и
Из четырёх произведений «позднего периода», «По ту сторону добра и зла» больше всего напоминает афористический стиль среднего периода. Он разоблачает недостатки тех, кого обычно называют «философами» и выявляет качества «новых философов»: воображение, настойчивость, оригинальность и «создание ценностей». Затем он оспаривает некоторые из основных предпосылок старой философской традиции наподобие «самосознания», «знания», «истины» и «свободы воли», объясняя их изобретением морального сознания. Вместо них он предлагает в качестве объяснения любого поведения тягу к власти. Он производит переоценку гуманистических убеждений, показывая что даже жажда власти, присвоение и причинение боли слабому не являются абсолютно предосудительными.
Казус Вагнер
Der fall wagner
В 1876 г., накануне разрыва личных отношений с Вагнером, Ницше выпустил в свет четвертое и последнее из «Несвоевременных размышлений», озаглавленное «Рихард Вагнер в Байрейте»,-настоящий панегирик байрейтскому маэстро, который впоследствии даже самые непримиримые антиницшеанцы вынуждены были причислять к лучшим произведениям литературы о Вагнере. Символически совпавшее с уходом от Вагнера, это сочинение (равно как и третье Несвоевременное-«Шопенгауэр как воспитатель») виделось самому автору «прощальным письмом», благодарным взглядом в прошлое, залитое необыкновенно величественным светом огромного вагнеровского солнца,- в жизни Ницше, начиная с 14-летнего возраста, когда в руки одержимого музыкой отрока впервые попал клавираусцуг «Тристана и Изольды»,
Вагнер был больше, чем событием, скорее именно со-бытием, первым безумящим уколом абсолютного восторга, судьбой, вламывающейся в жизнь и навсегда включающей жизнь в проскрипционные списки жертвенных первенцев смысла и понимания. «Я не в состоянии относиться к этой музыке критически и хладнокровно; все фибры, все нервы содрогаются у меня, и я давно не испытывал такой длительной отрешенности, как от только что названной.». Что эта отрешенность не умещалась в стенах концертной залы и непредсказуемо колесила по быту, было уже просто рефлексом одержимости; это значило, скажем, отправиться из Наумбурга в Базель, откуда поступило приглашение на кафедру филологии, узнать в поезде, что в Карлсруэ состоится представление «Мейстерзингеров», сойти с полпути и вспомнить о Базеле уже. Последовавшее за этим личное знакомство с Вагнером, свирепый прозелитизм неофита, обращающего в новую религию всех своих друзей, языческихристианская двойная роль героя и апостола, кующего одной рукой меч, а другой пишущего «Воззвание к немецкой нации» и то самое «Рождение трагедии», которому суждено было стать увертюрой всемирной славы автора «Кольца Нибелупгов», наконец, неописуемое блаженство «трибшенской идиллии» (23 встречи с хозяином и хозяйкой виллы Трибшен на Фирвальдштетском озере)- все это, включая неумолимую логику ближайшего разрыва, представало неким захватывающе разыгранным мифом на фоне, точнее, на противофоне воцаряющейся позитивистической прагматики и скепсиса, во всяком случае «последним событием немецкого духа, на котором лежит величие».
Разрыву предшествовало разочарование, когда чаемое Рождение Трагедии обернулось вдруг Рождением Байрейта, притом не из духа музыки, а по правилам самого регулярного гешефтмахерства; Байрейт, увиденный новым Римом, католицизмом без слов (с оскорбительно ясным намеком на мендельсоновско-верленовские romances sans paroles),-это будущее разоблачение, выкрикнутое из 1886 г. (аф. 256 «По ту сторону добра и зла»), оказывалось реальностью в переживаниях уже 1874 г. Туринское-и уже отнюдь не «прощальное» - письмо «Казус Вагнер», написанное весною и вышедшее в свет в сентябре 1888 г. (в издательстве К. Г. Наумана), лишь подводило итоги. Впоследствии вагнерианская партия («Ноль, Поль, Коль») приложит уйму усилий, чтобы осветить конфликт средствами бульварных интерпретаций, мало чем отличающихся от тех, которыми обрабатывали самого Вагнера действительные boulevardiers литературы конца века (как, скажем. Макс Нордау): «шум и ярость·» туринского письма Ницше будут объяснять чем угодно, вплоть до зависти неудавшегося музыканта; во всяком случае попытаются создать впечатление внезапности конфликта, как если бы бывший пылкий прозелит, изнемогающий от любви к своему божеству, вдруг сошел с ума и стал изнемогать от хулы на собственную любовь,- ситуация, заставившая еще не сошедшего с ума, но уже стоящего на пороге роковой болезни философа трезвейшим и спешным образом готовить к изданию последнюю из своих книг: «Nietzsche contra Wagner»-впечатлительный коллаж отрывков, подобранных из ряда прежних сочинений в доказательство невнезапносги и, стало быть, периодичности скандальной антивагнерианы. Опубликованные посмертно материалы из наследия не оставляют никаких сомнений в действительной причине разрыва; к контроверзе Ницше - Вагнер как нельзя лучше подходит шопенгауэровская притча о перекличке великанов, слышащейся гулом в мире карликов. Что обратное влияние восторженного адепта на «мейстера» было ничуть не менее реальным фактом, этого не скрывал и сам Вагнер, списывавший, по собственному признанию, со своего юного друга 3-й акт «Зигфрида», как знать, может быть, и уже против воли, и «Парсифаля» («Клянусь Вам Богом, что считаю Вас единственным человеком, знающим, чего я хочу»).
Несомненно, во всяком случае, одно: понять что-либо в этой изнуряюще глубокой истории- значит держаться как можно дальше от отчужденно-надменного стереотипа наукообразного подхода и ориентироваться на непосредственное переживание самого феномена. Прежде всего изумительная стилистика избиения Вагнера в поздних произведениях, и особенно в туринском письме 1888 г. («так сегодня не пишет никто в Германии»-Письмо к П. Дёйссену от 14 сентября 1888 г.), не должна сбивать с толку; он продолжал любить Вагнера, как никого, и пронес эту свою любовь даже в годы помрачения, когда достаточно было только произнести имя великого чародея, чтобы взор больного увлажнился и тотчас же приобрел осмысленное выражение,-он ведь и сам успел выдать эту тайну накануне катастрофы в необыкновенно горячих признаниях, изменнически проглядывающих сквозь ритуальные жесты экзекуции: «Я называю Вагнера великим благодетелем моей жизни». Собственно ключ к катастрофе дан именно здесь; остается догадаться, какой взыскательностью, какими требованиями могла бы обернуться такая любовь, кроме которой по существу и не было никакой другой!
Требование сформулировано в «Рихарде Вагнере в Байрейте»: «Не разрубать гордиев узел греческой культуры, как это сделал Александр, так что концы его развеялись по всем направлениям мира, но связать его, после того как он был разрублен,-вот в чем теперь задача. В Вагнере узнаю я такого анти-Александра». Иными словами, речь шла о действительном спасении культуры и мира от новых «персов»-центробежной силы варварства, распыляющей единство культурного смысла (вся едкость поздних насмешек над байрейтским «Спасителем», спасающим разве что целомудренных юношей и истеричек, настаивалась в этом смысле в целомудренных упованиях самого насмешника). Протрезвление сразило наповал; Байрейт, провиденный как новый апокатастасис, как исход из пленения в обетованную топику возрожденной культуры, оказывался всего лишь... новым Римом, хуже, контрабандной тропой, ведущей в Рим, во всяком случае новой культурной единицей в реестре ветхих ценностей: Зигфрид, Брунгильда, мировой пожар, гибель богов оставались реалиями сцены и превратностей режиссуры. Странным образом, хотя и с другого конца, базельский профессор филологии предъявлял проблеме счет, мало чем отличающийся (по крайней мере в пренебрежении элементарными эстетическими нормами) от того другого, яснополянского, счета, которым приводил в оцепенение Европу-что это? наивность ребенка или старческая прихоть?-автор «Что такое искусство».
Вздох, не
перестающий с тех пор
Условность?-но на условность не молятся, но условность не выдают за музыкальнодраматический паралипоменон к Евангелиям, но условность не избирают местом паломничества, чтобы по прибытии сдавать под расписку собственную обувь в местный музей (башмаки Фридриха Экштейна в байрейтском музее). Вагнер посягнул на невыразимое и выразил его сценой как средством массового оглушения. Мастер нюанса, ясновидец самых патологических оттенков души, спец по вскрытию душевных сейфов, одним тактом магической паузы, одной бесконечной, как горизонт, ферматой, одной тоскующе вздрагивающей квинтой контрабасов и контрафаготов гонящий к исповедальне сотни и тысячи душ и пригоняющий их все еще к театру,-но ведь оттого и была сделана заявка на реальное, что сила гения соответствовала реальности, и речь, стало быть, шла не о портативных потрясениях бытовой драматики Геббеля или Золя, а о Рождении Трагедии,- оттого и раздалось ужасом разочарование, когда юный прототип уже написанного Зигфрида и еще не написанного Парсифаля обнаружил, что авторскими правами на мистерию завладел не кто иной, как Калиостро. Прибавьте сюда еще и издержки личного общения-диктаторские замашки старшего друга, нетерпимость ко всем прочим маэстро и едва ли не ветхозаветную ревность к малейшим признакам музыкального «адюльтера» (эпизод с партитурой Брамса, чуть ли не выхваченной из рук Ницше и отшвырнутой на пол), сальные саксонские анекдоты, подаваемые на десерт и заставляющие робкого обожателя краснеть до корней волос (он, что, не чувствовал, кому он их рассказывает, этот бывалый Клингзор, уже и таким вот фасоном берущий в оборот своего прото-Парсифаля!),-соедините все это, и фокус развязки предстанет в нестерпимо ярком свете. «Адюльтер», по не в предполагаемом смысле, не преминул случиться: ответом на байрейтские фестпшили стала «фига» Вольтером, новым патроном и профессиональным идеаловыводителем,- обманутый и безутешный Парсифаль моментально среагировал на случившееся карантином «Человеческого, слишком человеческого» и предпочтением псевдохрамовому обряду Байрейта «.фокстротных* дерганий позитивизма (в музыкальной проекции-Бизе). Что Бизе был не больше чем красным платком, размахиваемым перед Минотавром, об этом сказано прямо: «Вам не следует принимать всерьез то, что я говорю о Бизе; мне самому нет до Бизе никакого дела. Но как ироническая антитеза Вагнеру, он действует весьма сильно; ведь было бы невообразимой безвкусицей, вздумай я, скажем, отталкиваться от похвалы Бетховену. Ко всему Вагнер был обуян бешеной завистью к Бизе; «Кармен» побила все рекорды успеха в истории оперы и намного превзошла число постановок всех вагнеровских опер в Европе» (Письмо к К. Фуксу от 27 декабря 1888 г.). Одним словом, речь шла уже о бесповоротно иных («сверхчеловеческих») задачах, для реализации которых пришлось мобилизовывать самые диковинные и скандальные средства; притча о Бенвенуто Челлшш, пересказанная в аф. 258 «Человеческого, слишком человеческого»,- ваятель, обнаруживший при отливке статуи нехватку жидкой массы и изловчившийся бросать в нее что попало, тарелки, ложки, вилки,- вырастала до притчи о самом себе: отливая в себе нового рыцаря Грааля, этот несвоевременен не гнушался никаким сырьем, от Вольтера до Бизе, от равнения на разбойников итальянского Возрождения до леденящих кровь кощунств. Байрейт - признак старого Карфагена, выдающего себя за Град Небесный,-должен был быть разрушен любой ценой.
Ценой - удивительно ли прозвучит это после всего сказанного - собственной души и собственпой жизни. «Когда я пошел дальше один, я дрожал; вскоре затем я был болен, больше чем болен, я изнемог - изнемог от неудержимого разочарования во всем, что остается для вдохновения нам, современным людям, в растраченной всюду силе, работе, надежде, юности, любви, изнемог от отвращения ко всему идеалистическому лганью и изнеженности совести, которая снова одержала здесь верх над одним из храбрейших; изнемог наконец, и не в последнюю очередь, от гложущей тоски беспощадного подозрения--что я осужден отныне на более глубокое недоверие, более глубокое подозрение, более глубокое одиночество, чем когда-либо прежде. Ибо у меня не было никого, кроме Рихарда Вагнера...».
Антихрист. Проклятие христианству
Der Antichrist
Первое издание «Антихриста» имело место в 1895 г. и содержало ряд неточностей и пропусков, которые впоследствии частично восполнялись вплоть до окончательно аутентичной редакции Шлехты в 1956 г. Речь идёт, в частности, о подзаголовке, вернее, о двух подзаголовках к книге — первом: «Опыт критики христианства», относящемся ко времени, когда рукопись предполагалась ещё как первая книга «Переоценки», и втором, уже самостоятельном: «Проклятие христианству», который после издания Шлехты стал каноническим.
Поначалу «Антихрист» был задуман как первая книга «Переоценки всех ценностей» и писался почти параллельно с «Сумерками идолов» (предисловие к этим последним помечено датой завершения новой рукописи — 30 сентября 1888 г.). Со временем план изменился, и уже 20 ноября Ницше сообщает Г. Брандесу о лежащей перед ним законченной «Переоценке всех ценностей». Аналогичное сообщение приведено в письме к П. Дёйссену от 26 ноября: «Моя Переоценка всех ценностей с основным заглавием “Антихрист” готова». Исключительная значимость, которую Ницше отводил этой книге и вообще теме, вынуждала его оттягивать сроки публикации; в том же письме к Дёйссену речь идёт о ближайшей — сроком на 2 года — подготовке издания: одновременный перевод книги на 7 языков и одновременный выход в свет в масштабе всей Европы, причём тираж уже первого издания должен был составлять не менее миллиона экземпляров на каждом языке.
Ницше об «Антихристе»
в письме Георгу Брандесу (декабрь 1888г):
«(…) Я подготавливаю событие, которое,
по всей вероятности, расколет историю
надвое - до такой степени, что у нас появится
новое летосчисление: до и после 1888 года.
Все, что сегодня на поверхности -Тройственный
союз, социальные вопросы, - полностью
растворится в размежевании индивидуальностей;
у нас будут войны, каких не было, но не
между нациями, не между сословиями: все
взлетит на воздух - я самый опасный на
свете динамит.
Через три месяца я собираюсь дать поручение
взяться за факсимильное издание
рукописи "Антихрист. Переоценка всех
ценностей"; она будет оставаться в
тайне:
послужит мне для агитации. Мне понадобятся
переводы на все основные европейские
языки, и когда произведение наконец появится,
я рассчитываю, что первый тираж
на каждом языке составит миллион экземпляров.
Я думал о Вас в связи с датским,
о господине Стриндберге - в связи со шведским
изданием. - Поскольку речь идет
о сокрушительном ударе по христианству,
очевидно, что единственная в мире сила,
заинтересованная в уничтожении христианства,
- это евреи. Здесь - инстинктивная
вражда, не мнимая, как у каких-нибудь "вольнодумцев"
или социалистов - черт
знает что сотворил бы я с этими вольнодумцами.
Следовательно, мы должны твердо
знать потенциальные возможности этой
расы и в Европе, и в Америке, ведь ко всему
прочему такому движению нужен большой
капитал. Вот единственная естественно
подготовленная почва для величайшей
из войн истории; прочие союзники могут
браться в расчет только после этой битвы.
Эта новая власть, которая здесь
возникнет, сумеет в два счета стать первой
всемирной властью; если же прибавить,
что господствующие классы стоят пока
на стороне христианства, то ясно, что
именно
они обречены на корню, поскольку все сильные
и жизнеспособные единицы неизбежно
отпадут от них. В этих обстоятельствах
все духовно нездоровые расы увидят в
христианстве повелевающую им веру и,
следовательно, заступятся за ложь - не
нужно
быть психологом, чтобы это предугадать.
Результат таков, что здесь динамитом
поднимет на воздух все способы организации
стада, все возможные конституции -
противник же не сможет выдвинуть чего-либо
нового и окажется к тому же не готов
к войне. Офицеров приведет на нашу сторону
их инстинкт; то, что быть христианином
в высшей степени нечестно, трусливо, нечистоплотно,
- это заключение можно
безошибочно вынести из моего "Антихриста".»
- Фридрих Ницше
- Фридрих Ницше
- Фридрих Ницше
- Фридрих Ницше. Биография
- Фридрих Ницше и античность
- Фридрих Ницше о женщинах (1883-1886г)
- Фридрих Ратцель. Государства как пространственные организмы
- Фридрих Вильгельм Йозеф Шеллинг (1775 — 1854)
- Фридрих Вильгельм Ницше
- Фридрих Вильгельм Ницше "Так говорил Заратустра"
- Фридрих Лист (1789–1846)
- Фридрих Ницше
- Фридрих Ницше
- Фридрих Ницше
