Карнавальная культура и её формы. Народная медицина и смеховая культура в Средние века и эпоху Возрождения

ГОУ ВПО НижГМА

Минздрав соцразвития  РФ

Кафедра социально-гуманитарных наук

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Реферат на тему:

«Карнавальная культура и её формы.

Народная медицина и  смеховая культура

в Средние века и эпоху  Возрождения»

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Выполнил: студент 361 группы стоматологического факультета

Коптелов Антон Евгеньевич

Проверил Малов Сергей Вячеславович.

Нижний Новгород, 2013 г.

Содержание.

Введение…………………………………………………………………………..3

Происхождение карнавала…………………………………………………………………….........5

Карнавальная культура…………………………………………………………………………...8

Шуты……………………………………………………………………………..10

Отношение Церкви……………………………………………………………………………12

Связь смеховой культуры и народной медицины…………………………………………………………………………14

Заключение……………………………………………………………………….20

Список литературы……………………………………………………………………….21

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Введение. Карнавальная культура как неотделимая часть западноевропейской культуры – и даже больше того, культуры Запада в целом – от Латинской Америки до Венеции – представляет собой значительный интерес. Особенно же большое значение придаётся карнавальной культуре при изучении эпохи Средневековья, так как без детального понимания сути и смысла карнавала невозможно хорошо и полностью понять ни духа Средневековья, ни психики средневекового человека. Он, карнавал, представляет собой некую вторую жизнь, «жизнь наизнанку», «мир наоборот». Именно поэтому понимание карнавала необходимо для понимания мира Средневековья в его полноте и развитии.

Кроме того, изучение природы  карнавалов, изучение их воздействия  на психику человека, изучение тех эффектов и феноменов, порождаемых в сознании карнавальной и – в более широком смысле – смеховой культурой, имеет достаточно большое значение для психологии и психотерапии, для выработки наиболее точных тактик и стратегий психотерапевтических влияний. Поняв механизмы и принципы воздействия карнавала на психику человека, поняв те положительные эффекты, рождаемые им, мы сможем в дальнейшем применять их и во врачебной практике.

Оставив же эти высокие  материи, должен признаться, что этот вопрос сам по себе очень интересен. Смех, пожалуй, является одним из самых иррациональных проявлений психики; невозможно объяснить, отчего один хохочет над упавшей старушкой, а другой – над семиэтажным уравнением. Смешное нельзя разложить на составляющие – проникнув в суть шутки, поняв её соль, убивают смех более верно, чем самым ярым скепсисом.

Человек смеялся всегда и в любые эпохи. Никакие бедствия, никакие войны, никакое осуждение  властей любой масти не могло  справиться со смехом. Но в разные эпохи смешное в целом отличается друг от друга; различия в социальных и культурных явлениях вызывают и различия и в том, над чем смеются, и в том, как смеются. Разобравшись в этом, можно лучше понять людей эпохи; через это – людей вообще.

Карнавал же – не просто смех. Карнавал – это праздник, апофеоз смеха, время, когда обыденность останавливается, будни обращаются в свою противоположность и жизнь, изношенная и затёртая до дыр, получает новый толчок к развитию. Это тот  выход за рамки, без которых течение времени застывает болотом. Карнавал – дитя мистики.

Вот эта мистичность, эта алогичность и отсутствие правил – вот что, на мой взгляд, делает карнавал интереснейшей темой  для изучения. Далее я попытаюсь  выяснить, так это, или не так.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Происхождение карнавала. Своё начало традиция карнавала берёт в античных народных празднествах; уже в праздниках в честь Диониса, из которых, как известно, пошло театральное искусство – уже в них главное – уход от рационального, опьянение праздника, дающее отдых от будней. Более же всего начала карнавала видны в римских Сатурналиях. Сатурналии – праздник в честь Сатурна, приходящийся на вторую половину декабря, время окончания полевых работ, когда всем хотелось отдохнуть и повеселиться. В это время приостанавливались общественные дела, школьники освобождались от занятий, преступников возбранялось наказывать. Рабы получали особые льготы: освобождались от работ, приобретали возможность поносить своего господина, ходить в одежде хозяев; хозяин сажал раба за свой стол, прислуживал ему, а раб, естественно, напивался, подражая свободным римлянам. На время праздников избирали некоего «короля» из рабов – прообраз будущего шута – который в конце Сатурналий либо кончал жизнь самоубийством, либо погибал от ножа, петли или огня. И сходство средневековых карнавалов с Сатурналиями неслучайно – если вспомнить, что Средние века явились хронологическим продолжением поздней Античности.

Средние века, пришедшие  на смену Античности, были временем жёсткого, раз и навсегда закреплённого социального разделения, временем раз и навсегда установленных общественных правил; временем сначала бесчисленных вторжений варваров, а следом – бесчисленных войн, порождающих отчаяние и мистический ужас перед грядущим концом света. Главное – человек был закован в цепи своего происхождения, воспитания и предписанных правил поведения; сущность, личностная основа человека не могла проявить себя в рамках официальных норм.

При этом официальные  праздники Средневековья – и  церковные, и феодально-государственные  – никуда не уводили из существующего миропорядка. Официальный праздник, в сущности, смотрел только назад, в прошлое, и этим прошлым освящал существующий в настоящем строй. Официальный праздник, иногда даже вопреки собственной идее, утверждал стабильность, неизменность и вечность всего существующего миропорядка: существующей иерархии, существующих религиозных, политических и моральных ценностей, норм, запретов. Праздник был торжеством уже готовой, победившей, господствующей правды, которая выступала как вечная, неизменная и непререкаемая правда. Поэтому и тон официального праздника мог быть только монолитно серьезным, смеховое начало было чуждо его природе. Это и вызвало к жизни феномен карнавала. Как широкое явление, карнавал достиг расцвета в эпоху Ренессанса, а к XVII веку пошёл на убыль, утеряв массовость и «площадность». Собственно карнавальные празднества хотя и сохранились, но потеряли множество форм, символов и смыслов. С площади карнавал постепенно переселялся в культурные ниши, - в частности, карнавальное начало внесло большой вклад в развитие литературных жанров. Видимо, этот процесс шел параллельно с возрастающей индивидуализацией человеческой жизни и повышением проницаемости границ между социальными слоями.

Смеховая культура развивалась  и на Руси, смех которой, как известно, относится к средневековому смеху (3, 7 стр.). Прямо мою тему смеховая культура Руси не затрагивает; потому ограничусь одним, мне лично интересным явлением.

Помимо всем известного и многократно описанного скоморошества, а также большого пласта праздничной культуры, на Руси с XIV века сложилась весьма специфическая форма смеховой культуры – юродство, не имеющая аналогов на Западе, равно как и слов для адекватной передачи этого понятия (единственный типологический аналог – св. Франциск Ассизский). Поведение юродивого – сознательная провокация, требующая от него недюжинной решимости и духовной силы. Другими словами, он «отзеркаливает» безумие и безнравственность самой публики. Парадоксальность такого поведения заключается в том, что «юродивый вводит людей в соблазн и мятеж, в то время как по условиям подвига он обязан вести их стезёй добродетели», ставит наблюдателя перед состоянием выбора: кто передо мной – дьявол или святой? Имею ли я право бросить камень?

Юродство внешне сходно со скоморошеством, но внутренне эти явления глубоко различны. Само появление юродства связано со спецификой религии: она обращается не к разуму, а к чувствам человека; церковные обряды и ритуалы призваны пробуждать священные чувства в душе. Но! Со временем чувственная насыщенность уходит из ритуала – как при многократном повторении спектакля актёр может начать играть отвлечённо и холодно, так и из ритуала при многократном повторении уходит тот страстный посыл к чувствам человека – он становится пустым звуком, во всяком случае для мирян. И тут появляется юродивый. Своим шутовством и кривлянием, своим провокационным поведением он возвращает душам страстную наполненность, как бы протирая их.

«Значит, юродство противостоит рутине. Юродивый «шалует» с той  же целью, что и ветхозаветные пророки: он стремится «возбудить» равнодушных «зрелищем странным и чудным». По внешним приметам это зрелище сродни скоморошьему. Но если скоморох увеселяет, то юродивый учит. В юродстве акцентируется внеэстетическая функция, смеховая оболочка скрывает дидактические цели. Юродивый — это посредник между народной культурой и культурой официальной. Он объединяет мир смеха и мир благочестивой серьезности (как в европейском театре средних веков или эпохи барокко объединялись смех и драматизм), балансирует на рубеже комического и трагического. Юродивый — это гротескный персонаж.» (3, 84 стр.)

«Юродивый воюет не только с нищими; он изображается также  противником скоморохов и ряженых, противником той народной смеховой культуры, с которой так тесно  связан. Ради этой мысли агиографы но боялись отступать от традиционного облика юродивого. Ему приписывали не только ригоризм, но и жестокость. 
        Однажды в лютую стужу один вельможа, почитавший Василия Блаженного и любимый им, упросил юродивого прикрыть наготу. Тот принял от вельможи лисью шубу, крытую алым (или зеленым) сукном, и пошел своей дорогой. Какие-то мошенники позарились на дорогой подарок. Один из них лег на дороге и притворился мертвым. Когда Василий приблизился, остальные принялись просить его подать на похороны. «Истинно ли мертв клеврет ваш?»,—спросил юродивый. «Истинно мертв,—ответили те.—Только что скончался». Тогда Василий Блаженный снял шубу, окутал ею мнимого мертвеца и сказал: «Буди отныне мертв 
вовеки!». И мошенник умер, и вправду был погребен в этой шубе. 
       Легко догадаться, что мошенники, которых так жестоко по- карал Василий Блаженный, — это святочные ряженые, участники игры в покойника.» (3, 103стр.)

«Зрелище юродства дает возможность альтернативного восприятия. Для грешных очей это зрелище — соблазн, для праведных — спасение. Тот, кто видит в поступках юродивого грешное дурачество, низменную плотскость, — бьет лицедея или смеется над ним. Тот, кто усматривает «душеполезность» в этом «странном и чудном» зрелище, — благоговеет. Такая двусмысленность (точнее, двузначность, двуплановость) юродства также препятствовала «охлаждению страсти», поддерживала эмоциональный тонус действа.» (3, 85 стр.)

Карнавальная  культура. Карнавал – культурный и массовый поведенческий феномен, фундированный соответствующим «типом образности» (по М. Бахтину). Это всенародное ритуальное действо, присутствовавшее в то или иное время во всех культурах.

Празднества карнавального  типа занимали в жизни средневекового человека огромное место. Присутствовали собственно карнавалы – многодневные празднества со сложными площадными и уличными действами и шествиями; помимо них – справлялись особые «праздники дураков» и «праздник осла», существовал особый вольный пасхальный смех. Кроме этого, почти каждый церковный праздник имел свою, освящённую традицией, народно-площадную смеховую сторону – например, ярмарки во время так называемых храмовых праздников, с их богатой и разнообразной системой увеселений. (2, 219 стр.)

Карнавальная атмосфера  господствовала и в дни постановок мистерий и соте. Царила она также на таких сельскохозяйственных праздниках, как сбор винограда, проходивший и в городах. Смех сопровождал обычно и гражданские и бытовые церемониалы и обряды: шуты были их неизменными участниками и пародийно дублировали различные моменты серьезного церемониала (прославления победителей на турнирах, церемонии передачи ленных прав, посвящений в рыцари и др.). И бытовые пирушки не обходились без элементов смеховой организации, например, избрания на время пира королев и королей для смеха.

М. М. Бахтин даёт такое представление о карнавалах.

Карнавал – это  жизнь, выведенная «…из своей обычной  колеи, в какой-то мере «жизнь наизнанку», «мир наоборот»». Отличительные черты карнавала – это:

1)«Вольный фамильярный контакт между людьми». Правила, регламентирующие общественную жизнь, на время карнавала отменяются; почти предписывается поступать противоположно им. Прежде всего, отменяются правила, регулирующие иерархические отношения. На карнавальной площади происходит общение между людьми, которые в иной ситуации никогда не оказались бы рядом друг с другом. Вербальный и невербальный языки карнавала отличаются вольностью.

2)Карнавал даёт выход  человеческим желаниям, блокированным  условиями обычной жизни. С  точки зрения внекарнавальной жизни, участники его ведут себя эксцентрично, непристойно, неуместно.

3)Мир карнавала полон  «мезальянсов». В карнавальные  контакты и сочетания вступает  все то, что было замкнуто, разъединено,  удалено друг от друга внекарнавальным  иерархическим мировоззрением. Карнавал сближает священное с профанным, высокое с низким, великое с ничтожным, мудрое с глупым и т. п.

4)Профанация. В карнавальный ритуал традиционно входили кощунства, пародии на сакральные тексты и обряды и т. д.

5)Карнавальный смех. Как и древнейшие формы ритуального смеха, от которых он происходит, карнавальный смех имеет своим объектом высшее: власть, миропорядок и т. д., - а также трагическое - боль, страдание, смерть. В форме смеха позволялось обсуждать многое, что было недопустимо (в силу внешних установлений или внутренних табу) обсуждать серьезно.

6)Пародийность. Пародия, согласно Бахтину, - это создание развенчивающего двойника. Она выражает не отрицание, а скорее измененную перспективу, то есть одновременно отрицание и подтверждение. Поэтому она всегда амбивалентна. В античности трагическая трилогия завершалась четвертой частью - пародийной. (2, 209 стр.)

Основное карнавальное мероприятие – увенчание и  последующее низложение карнавального  короля. В нём проявляются все  характерные черты мира антибудней: нарушение табу, профанации, смех, пародийность, мезальянсы, резкие контрасты (соседство символов жизни и смерти, высшего и низшего и т. п.).

Пространством карнавальных действ в Европе служила площадь  с прилегающими к ней улицами. Другие возможные места действия - дороги, бани, трактиры и т. д., - также должны быть доступны как место контакта разнородных людей. В этом смысле они равны площади.

Всё, что не было связано  монотонным порядком повседневности, оказывалось в той или иной степени карнавалом. Как пишет Бахтин, «Большие города позднего средневековья… жили полной карнавальной жизнью в общей сложности около трех месяцев в году… Можно сказать (с известными оговорками, конечно), что человек средневековья жил как бы двумя жизнями: одной - официальной, монолитно серьезной и хмурой, подчиненной строгому иерархическому порядку, полной страха, догматизма, благоговения и пиетета, и другой - карнавально-площадной, вольной, полной амбивалентного смеха, кощунств, профанаций всего священного… И обе эти жизни были узаконены, но разделены строгими временными границами». (2, 75 стр.)

Шуты. С карнавалами и смеховой культурой в целом неразрывно связаны понятия шутов и шутовства.

Шут – лицо при барском доме или дворце, развлекавшее забавными выходками господ и гостей. Комический персонаж в балаганных представлениях, паяц. В переносном значении – тот, кто кривляется или балагурит на потеху другим. (Словарь исторических терминов). Существование шутов отмечается ещё в античную эпоху – например, есть упоминание о шуте при царе Египта Птолемее I. Но всё-таки это понятие связано больше со Средневековьем.

В атмосфере жёстко регламентированных правил поведения, господствовавшей в  Средние века, шутам дозволялось  очень многое; они могли говорить что угодно, насмехаться над хозяевами и гостями, переиначивать даже и слова королей. Многие вельможи использовали шутов, чтобы доносить до сведения других благородных те мысли, которые им по положению нельзя было высказывать – такие, как недовольство сеньорами, жалобы, критику, рискованные идеи. Впрочем, это было довольно-таки опасно: за непонравившуюся шутку шута легко могли убить; или, например, побить – и смеяться над тем, как он смешно корчится.

Шуты и дураки в  народной культуре были как бы постоянными, закрепленными в обычной (т.е. не карнавальной) жизни, носителями карнавального начала. Такие шуты и дураки, как, например, Трибуле при Франциске, вовсе не были актерами, разыгрывавшими на сценической площадке роли шута и дурака (как позже комические актеры, исполнявшие на сцене роли Арлекина, Гансвурста и др.). Они оставались шутами и дураками всегда и повсюду, где бы они ни появлялись в жизни. Как шуты и дураки, они являются носителями особой жизненной формы, реальной и идеальной одновременно. Они находятся на границах жизни и искусства (как бы в особой промежуточной сфере): это не просто чудаки или глупые люди (в бытовом смысле), но это и не комические актеры.

М. М. Бахтин: «Само бытие этих фигур – шут или дурак – имеет не прямое, а переносное значение: самая наружность их, всё, что они делают и говорят, имеет не прямое и непосредственное значение, а переносное, иногда обратное, их нельзя понимать буквально, они не есть то, чем они являются; в-третьих, наконец, - и опять это вытекает из предшествующего, - их бытие является отражением какого-то другого бытия, причём не прямым отражением. Это – лицедеи жизни, их бытие совпадает с их ролью, и вне этой роли они вообще не существуют». (7, 107 стр.).

Также уместно привести цитату из художественного произведения Г. Л. Олди «Шутиха», так как оно связано с карнавалом как явлением культурным:

«Со времён Античности «дурак» был  спутником королей. Фактически он заменяет короля в ритуальном жертвоприношении в качестве козла отпущения; король символизирует Закон и Порядок, шут – Хаос… Карл Юнг сказал поразительную вещь: «У всех народов есть архетипы Правителя и Шута, но только в России они настолько близки, что я не удивлюсь, если когда-нибудь властителем дум тут станет Шут»… Задумаемся и содрогнёмся от сладкого ужаса, вдруг осознав, каково оно: когда бытие совпадает с ролью – являясь при этом отражением какого-то другого бытия?! Я оставляю решать вам, является ли Шут глупцом, который не смотри, куда идёт, и вследствие этого сорвётся в пропасть, - или это человек, чья вера столь велика, что он готов сделать решительный шаг, не задаваясь вопросом о последствиях. В любом случае он спокойно и весело идёт навстречу своей судьбе» (6, 169 стр.)

Там же: «Праздником мир был создан, им же – восстановлен до нового оборота  колеса… Не норма, но избыток, не история, но вечный миф, доход и расход в одном лице, - таков он, праздник, пахарь бытия… Карнавал – высшее имя праздника. Шут – король и раб его» (6, 213 стр.)

Более подробно я рассмотрю связь  «Шутихи» и темы своего реферата несколько  ниже.

Отношение Церкви. Церковь, естественно, ко всем проявлениям смеховой культуры относилась неодобрительно. В борьбе с народными празднествами, объявленными ими «порождением дьявола», она смогла воспрепятствовать массовому развитию народно-праздничного творчества, особенно – его сатирическому началу. Также Церковь была вынуждена искать наиболее доходчивые и убедительные пути воздействия своих догматов на верующих. Так начался процесс театрализации мессы, появления мистерий – того, что станет основой будущего профессионального светского театра. Но ко всякой народной смеховой культуре Церковь издревле относилась неодобрительно. Например, Тертуллиан (конец II-го – начало III-го в. н. э.) в финале своего трактата "О покрывале девственниц", не колеблясь, говорит о той радости, которую будут испытывать праведники и ангелы при виде мучений, постигших на Страшном Суде всех актеров, скоморохов, шутов и гаеров, языческих жрецов и иудейских книжников, а также философов, писателей и поэтов древности.

Или, например, в статье архимандрита Рафаила «Что хуже: шутка или брань»:

«Диавол – любитель и ценитель шуток. Это – невидимый режиссер той клоунады, которая происходит в уме человека. Самое страшное последствие греха в том, что он удаляет от души благодать Духа Святого. Нигде на иконах не изображены смеющиеся или улыбающиеся святые, ибо смех лишает человека самопознания, а шутки – покаяния. Зато диавол нередко изображается с оскаленными в улыбке зубами. Во времена языческих гонений на Церковь скоморохи и клоуны представляли собой антихристианскую силу; для толпы они имели такое же значение в своих уличных пародиях на христианство, как языческие философы – для античной интеллигенции. Даже больше: лишить человека чувства благоговения – значит отнять у него Бога. Иногда языческие правители нанимали скоморохов и артистов, чтобы те пародировали и осмеивали мучения христиан во время казни. Подлость всегда старается великое превратить в смешное. Господь сказал: Горе смеющимся (ср.: Лк.6, 25), горе, потому что они изгоняют Духа Святого из своей души; горе, потому что они насмехаются над человеком – образом и подобием Божиим, а через творение – над Творцом; горе, потому что они теряют драгоценное время жизни; горе, потому что лишают себя глубины покаяния и чистоты молитвы.»

Это – лишь отрывок, но он достаточно явно показывает отношение по крайней мере отдельных иерархов Церкви и в наше время к смеховой культуре.

Впрочем, всё, конечно, не так однозначно: если не в отношении  скоморохов и актёров (которых, как  известно, запрещали хоронить на освящённой земле), то хотя бы в отношении самого смеха. О юродивых и Франциске Ассизском уже поминалось (тут я приведу отрывок о нём из труда А. М. Панченко).

«Однажды зимою Франциск, идя  с братом Львом из Перуджи к  св. Марии Ангельской и сильно страдая  от стужи, так поучал своего спутника: «Брат Лев, дай бог, брат Лев, чтобы меньшие братья ... подавали великий пример святости и доброе назидание; однако запиши и отметь хорошенько, что не в этом совершенная радость ... Брат Лев, пусть бы меньший брат возвращал зрение слепым, исцелял расслабленных, изгонял бесов, возвращал слух глухим, силу ходить — хромым, дар речи — немым, и даже большее сумел бы делать — воскрешать умершего четыре дня тому назад; запиши, что не в этом совершенная радость... Если бы меньший брат познал все языки, и все науки, и все писания, так что мог бы пророчествовать и раскрывать не только грядущее, но даже тайны совести и души; запиши, что не в этом cовершенная радость ... Брат Лев, пусть научился бы меньший брат так хорошо проповедовать, что обратил бы ... всех неверных; запиши, что не в этом совершенная радость». 
        И когда брат Лев в изумлении спросил, в чем же вожделенная «совершенная радость», Франциск так ответил ему: «Когда мы придем и постучимся в ворота обители ... придет рассерженный привратник и скажет: „Кто вы такие?". А мы скажем: „Мы двое из ваших братьев". А тот скажет: „Вы говорите неправду, вы двое бродяг, вы шляетесь по свету и морочите людей, отнимая милостыню у бедных, убирайтесь вы прочь!". И не отворит нам, а заставит нас стоять за воротами под снегом и на дожде ... Тогда-то, если мы терпеливо, не возмущаясь и не ропща на него, перенесем эти оскорбления ... — запиши, брат Лев, что тут и есть совершенная радость. И если мы будем продолжать стучаться, а он ... выйдет и прогонит нас с ругательствами и пощечинами ... если мы это перенесем терпеливо и с весельем и добрым чувством любви, — запиши, брат Лев, что в этом-то и будет совершенная радость. И если все же мы ...будем стучаться и, обливаясь слезами, умолять именем бога отворить нам и впустить нас, а привратник ... скажет: „Этакие надоедливые бродяги, я им воздам по заслугам!". И выйдет за ворота с узловатой палкой ... и швырнет нас на землю в снег, и обобьет о нас эту палку. Если мы перенесем это с терпением и радостью, помышляя о муках благословенного Христа, каковые и мы должны переносить ради него, — о, брат Лев, запиши, что в этом будет совершенная радость. А теперь, брат Лев, выслушай заключение. Превыше всех милостей и даров духа святого, которые Христос уделил друзьям своим, одно — побеждать себя самого и добровольно, из любви к Христу, переносить муки, обиды, поношения и лишения. Ведь из всех других даров божиих мы ни одним не можем похвалиться, ибо они не паши, но божий, какговорит апостол: „Что есть у тебя, чего бы ты не получил от бога? А если ты все это получил от бога, то почему же ты похваляешься этим, как будто сам сотворил это?". Но крестом мук своих и скорбей мы можем похваляться, потому что они наши, и о том апостол говорит: „Одним только хочу я похваляться — крестом господа нашего Иисуса Христа"». (3, 87-89 стр.). То есть – смех, радость от приобщения к Христу.

Помимо этого есть многие свидетельства того, что и  другие церковные люди не презирали  смех: например, у Д. С. Лихачёва есть целая статья, озаглавленная «Юмор протопопа Аввакума» (3, 59 стр.).

Связь народной медицины и  смеховой культуры. Этот вопрос может показаться странным. Более того, он и в самом деле странный – что общего может быть у медицины, пусть даже и народной, и праздника? Атмосферы всеобщего веселья – и лекарств? Но тут не стоит спешить, а повнимательнее приглядеться.

Что есть повседневная жизнь? А точнее – те сотни норм, запретов, предписаний и тому подобного, регламентирующих эту повседневность? Это то, что  охраняет жизнь – нарушение какого-либо предписания грозит вторжением хаоса, физическими и душевными катаклизмами. Праздник же – это то время, когда запреты должны быть нарушены, когда человек, находясь под защитой ритуала, может безнаказанно и благотворно предаваться предписанным нормам необузданности. Сочетание праздника и будней традиционно обуславливало психологические и социальные ритмы существования людей.

В статье «Терапевтический карнавал» психотерапевт Т. С. Драбкина анализирует параллели между  воздействиями карнавала и психотерапии. Мне представляется нужным привести некоторые цитаты оттуда, поскольку они довольно явно характеризуют «народную психотерапию» карнавала.

«Очевидно, карнавал имел мощный катартический - терапевтический - эффект. Благодаря единству духовной, интеллектуальной, эмоциональной, телесной жизни карнавала, благодаря невозможной в иных контекстах полноте экспрессии «высшие» аспекты психической реальности оживотворялись, «низшие» одухотворялись…

Попробуем посмотреть с  этой точки зрения на психотерапевтический процесс. Профессиональная терапевтическая позиция и так называемый терапевтический сеттинг различаются в разных школах терапии, но существуют инвариантные их характеристики, которые, видимо, в большой степени обусловливают эффективность психотерапии.

Одна из таких характеристик - терапевтическая нейтральность… Нейтральность терапевтической позиции означает, что представление терапевта о клиенте всегда остается принципиально незавершенным, знание - гипотетичным. Вместе с этим ( и благодаря этому) терапевт психологически интимно знает клиента и часто фигурирует в мыслях последнего, являя некий «потусторонний» персонаж в его жизни… Получается, что отношения между терапевтом и клиентом психологически интимны, эмоциональны насыщенны, интенсивны, в то же время непосредственно не служа удовлетворению каких-либо участников. Можно сказать, что они – «как бы». Отношения «не из жизни» и «как бы», внеиерархические и внестатусные - это отношения с чужаком… Поскольку в «реальности», - в понятиях предшествующего текста, в «буднях», - порядка отношений с чужаком не существует, эти отношения пародийны. Соответственно, они имеют катартическую, трансформирующую силу, какой обладает пародия, развертывающаяся, как ей и положено, вслед за исполненной до конца трагедией или драмой…

Как карнавализованное пространство, терапевтическое взаимодействие обладает (конечно, в своей специфической форме) всеми основными характеристиками карнавала. Это «мир наизнанку», с его профанациями, мезальянсами, «вольным фамильярным контактом» и, безусловно, мощным смеховым компонентом…

Во время подлинного карнавала могли вступать в контакт  очень разнородные люди и роли, чья встреча в иной ситуации была бы немыслима, чьи позиции или  точки зрения в контексте обыденной  жизни могут быть не просто несогласуемыми, а не существующими, «не видимыми» друг для друга. Тем не менее, на короткое время карнавала эти люди получали возможность посмотреть на мир глазами другого или через призму совершенно невероятной в обычных условиях роли. Но ни один участник, ни одна роль не могли быть до конца объяснены другими, в том числе ни одна роль - другими ролями. Поэтому карнавал был глубоко диалогичен. И разговорный «карнавал» - тоже всегда диалог. А диалог, как известно, в принципе не может быть завершен. Не существует такой единой точки зрения, частью которой могли бы оказаться все мнения и взгляды участников диалога.

Концепции диалогизма и  карнавальности тесно связаны. Карнавал, очевидно, диалогичен. Диалог по определению  привносит нечто новое в мир  каждого участника - нечто, не обусловленное жизненным порядком. Поэтому он фамильярен, профанен, пародиен, не завершим изнутри, неуправляем.

Терапевтическая беседа как карнавализованная форма  разговора близка к тому, что Бахтин называл карнавализованными литературными  жанрами. Приводимый ниже сокращенный пересказ его описания наиболее характерных из них, - сократического диалога и Менипповой сатиры, - может представлять интерес для психотерапевтов.

Сократический диалог определяется как диалогический способ искания  истины. Он «… противопоставлялся официальному монологизму, претендующему на обладание готовой истиной, противопоставлялся и наивной самоуверенности людей, думающих, что они что-то знают, то есть владеют какими-то истинами». Исходная позиция сократического диалога состоит в том, что истина «… рождается между людьми, совместно ищущими истину, в процессе их диалогического общения». Сократ называл свое искусство разговора «повивальным»: «… ясно, что от меня они ничему не могут научиться, просто сами в себе они открывают много прекрасного, если, конечно, имели, и производят его на свет. Повития же этого виновники - бог и я».

Два основных приема сократического диалога - синкриза и анакриза. Синкриза - это сопоставление различных  точек зрения на один предмет. Уже  в античных диалогах использовались разнообразные техники это сопоставления. Анакриза - провоцирование собеседника к тому, чтобы он высказал свою мысль до конца. В сократическом диалоге анакриза чаще осуществлялась словесно, но ее функцию могли выполнять также исключительные обстоятельства беседы, побуждающие человека раскрывать свои глубинные мысли (как в диалоге «Федон»).