Кавказская ссылка, дуэль и гибель Лермонтова

МИНИСТЕРСТВО  ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ 

РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ 

ПЯТИГОРСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ 

ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ                                                                                                                   

 

 

 

Кафедра отечественной и зарубежной литературы

 

 

 

 

 

Реферат

 

 

 

 

Кавказская ссылка, дуэль и гибель Лермонтова.

 

 

 

 

Выполнила

Студентка 4 курса ВСШЕиВЯ

Заочной ф.о.

Беляй А.В.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Пятигорск 2012 

План.

 

1. Голос М.Ю. Лермонтова на Кавказских Минеральных Водах.

I.1. Отражение Кавказа в творчестве поэта.…........................…..………................3

I.2. Ссылка М.Ю. Лермонтова на Кавказ…………………….……………………..8

2. Предпосылки дуэли.……………………………………..…………………………...9
3. Роковой поединок…………………………………………..………………………..11
4. Увековечение памяти М.Ю. Лермонтова в городах Кавказках Минеральных Вод……………………………………………..……………………………………..14

 

 Литература………………………………………………………………….….……….15

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

I. Голос Лермонтова на Кавказских Минеральных Водах

 

I.1. Отражение Кавказа в творчестве поэта.

 

Кавказ с давних времен привлекал к себе внимание русских  поэтов. Ломоносов, Херасков, Державин, Жуковский, Грибоедов, Рылеев и целая  плеяда менее известных поэтов в  разной мере отдали поэтическую дань этому прекрасному, в то время  еще во многом таинственному и  неизведанному краю.

Но это были только отдельные  штрихи, зарисовки, порою смутные  упоминания, которые, безусловно, не могут  идти ни в какое сравнение с  той широкой и величественной картиной Кавказа, которая открылась  перед изумленным русским читателем  в произведениях А. С. Пушкина.

«Кавказский пленник», «Обвал», «Кавказ», «Путешествие в Арзрум»  и другие произведения Пушкина прочно утвердили за ним славу певца Кавказа.

Но вот прошло всего  несколько лет со времени появления  в печати этих пушкинских созданий, не успели еще утихнуть вызванные  ими волнения и горячие споры, как о Кавказе заговорил  другой поэт. И читатели, как зачарованные, начали прислушиваться к его молодому поэтическому голосу:

Я видел горные хребты,

Причудливые как  мечты,

Когда в час  утренней зари

Курилися, как алтари,

Их выси в небе голубом,

И облачко за облачком,

Покинув тайный свой ночлег,

К востоку направляло бег —

Как будто белый караван

Залетных птиц из дальних стран!

Вдали я видел  сквозь туман,

В снегах, горящих  как алмаз,

Седой, незыблемый Кавказ.

Это был голос Лермонтова. [2;14]

Пушкин впервые побывал  на Кавказе летом 1820 года, когда он вместе с семьей Н. Н. Раевского (Приехал  на Горячие воды (так до 1830 г. назывался  Пятигорск). Глубокую душевную радость вызвало у поэта двухмесячное пребывание в этом чудесном уголке Северного Кавказа. О своих впечатлениях он с восторгом писал брату: «Жалею, мой друг, что ты со мною вместе не видал великолепную цепь этих гор; ледяные их вершины, которые издали, на ясной заре, кажутся странными облаками, разноцветными и недвижными; жалею, что не всходил со мною на острый верх пятихолмного Бешту, Машука, Железной горы, Каменной и Змеиной»

Когда думаешь об этой поездке  Пушкина на Кавказские Минеральные  Воды, невольно вспоминается, что в  это же время здесь, в Пятигорске, находился и шестилетний мальчик Миша Лермонтов. И какое-то волнение охватывает нас при мысли, что в одну из прогулок по Горячей горе Пушкин (эта ведь так возможно!) обратил внимание на не по возрасту серьезного мальчика, который своими большими, необыкновенно выразительными глазами внимательно всматривался в синевшие на горизонте горы и во все, что его здесь окружало.

Пушкин не мог, конечно, знать, что здесь, на пятигорской горной тропе, в этом удивительно привлекательном  мальчике он встретил того, кто через  несколько лет не только десятки раз с волнением перечитает и перепишет его стихи и поэмы, но и станет вскоре его достойным наследником и продолжателем.

Эта встреча в Пятигорске, к сожалению, только предположение. Но, если даже подобной встречи и не было, мы не можем не отметить знаменательный факт — одновременное посещение Кавказа уже прославленным поэтом Пушкиным и шестилетним Лермонтовым- его будущим гениальным наследником. Здесь, на кавказской земле, впоследствии вдохновенно воспетой ими, впервые сошлись пути двух великих людей. [1;7]

«Кавказ был колыбелью  его поэзии...— писал В. Г. Белинский о Лермонтове в 1840 году,-  после Пушкина никто так поэтически не отблагодарил Кавказ за дивные впечатления его девственно-величавой природы, как Лермонтов». Никто!..           Это краткое категоричное определение великого критика следует относить не только к тому времени, когда оно было выказано, но и ко всей последующей истории русской литературы. Лермонтов остался непревзойденным певцом Кавказа.

В жизни и творчестве Лермонтова Кавказ занимает исключительно большое  место. Поэт прекрасно знал этот край. Уже в период первой ссылки на Кавказ он писал С. А. Раевскому, что «изъездил линию всю вдоль, от Кизляра до Тамани, переехал горы, был в Шуше, в Кубе,- в Шемахе, в Кахетии, одетый по- черкески, с ружьем за плечами; ночевал в чистом поле, засыпал под крик шакалов, ел чурек, пил кахетинское даже...»

Среди памятных мест, связанных  с жизнью и творчеством Лермонтова, выдающееся место принадлежит городам  Кавказских Минеральных Вод —  Кисловодску, Железноводску, и особенно Пятигорску.

Здесь Лермонтов несколько  раз бывал в детские годы, здесь  он провел значительную часть первой и второй ссылок. Здесь же он провел и последние два месяца своей  жизни. С пребыванием на Кавказских Минеральных Водах связаны первые романтические поэмы Лермонтова.

Жизнь пятигорского и кисловодского общества того времени занимает значительное место в его романе «Герой нашего времени». В Пятигорске Лермонтов создал целый ряд выдающихся лирических стихотворений. [3; 20]

Впервые Лермонтов приехал  на Кавказ в 18I8 году: бабушка поэта Е. А. Арсеньева вошла его на воды, чтобы поправить здоровье внука.

Второй раз, как уже  упоминалось, Лермонтов был на Кавказе  в 1820 году.

Исторических сведений о  первых посещениях Лермонтовым Кавказа  сохранилось крайне мало. Эти поездки, вполне понятно, не могли еще произвести на Лермонтова серьезного и глубокого впечатления. Но они оставили, несомненно, какой-то отпечаток в его детском сознании.

Несравненно большее значение в жизни поэта имеет третье посещение им Кавказских Минеральных  Вод в 1825 году, когда Лермонтову было около 11 лет. В это время он уже испытал на себе очарование поэмы Пушкина «Кавказский пленник». Здесь он стремился увидеть те таинственные картины кавказской жизни, о которых читал и о которых слышал из рассказов взрослых, побывавших на Кавказе.

Ожидания не обманули будущего поэта.

После долгой и утомительной дороги Арсеньева с внуком прибыла в Горячеводск (с 1830 г. переименован в г. Пятигорск) и поселилась в усадьбе своей сестры Е. А. Хаста-товой, дом которой находился у подножия Горячей горы, на том месте, где в настоящее время размещаются Пушкинские ванны.

Горячеводск в то время был еще небольшим поселком. Однако в нем бурлила интересная, своеобразная жизнь, так непохожая на спокойную жизнь в родных поэту Тарханах.

С Горячей горы и Машука он с восхищением наблюдал за серебряной цепью Кавказских гор с возвышавшимся над ними двуглавым Эльбрусом.

Впоследствии, будучи уже  студентом Московского университета, Лермонтов вспоминал об этих чарующих картинах, глубоко волновавших его чувство: «Синие горы Кавказа, приветствую вас! Вы взлелеяли детство мое; вы носили меня на своих одичалых хребтах, облаками меня одевали, вы к небу меня приучили, и я с той поры все мечтаю об вас да о небе».

Поэт видел вокруг себя пеструю многонациональную толпу, наблюдал нравы кавказских народов, их праздники и народные игры, в которых выражались мужество, выносливость, ловкость. В окрестностях Горячеводска, в существовавшем в то время Аджи-ауле Лермонтов присутствовал на одном из национальных праздников. Он внимательно наблюдал за обычаями горцев, с упоением слушал песни народных певцов. По-видимому, уже здесь в его живом детском воображении созревали замечательные поэтические строки, вошедшие затем в одну из его лучших юношеских поэм «Измаил-Бей»:

Везде веселье, ликованья;

Уж скачка кончена  давно;

Стрельба затихнула: темно.

Вокруг огня, певцу  внимая,

Столпилась юность удалая,

И старики седые  в ряд

С немым вниманием  стоят.

На сером камне, безоружен,

Сидит неведомый  пришлец.

Наряд войны ему  не нужен;

Он горд и беден:—  он певец!

Дитя степей, любимец  неба,

Без злата он, но не без хлеба.

Вот начинает: три  струны

Уж забренчали под рукою,

И живо, с дикой  простотою

Запел он песню  старины.

Народные песни, предания, легенды, слышанные юным Лермонтовым на Кавказе, оказали большое влияние на его поэтическое творчество.

Особенно большой интерес  для пытливого подростка представляли рассказы участников военных событий. Приезжавшие на лечение водами раненые  рассказывали об эпизодах из боевой жизни, о мужестве русских солдат и горцев, о захвате пленных.

Обстановка в самом Горячеводске живо напоминала о близости военных действий. Вокруг поселка были расставлены казачьи пикеты. По ночам была слышна перекличка часовых, окрики: «Кто идет?», а иногда и выстрелы. Этого не мог не слышать Лермонтов, так как один из казачьих пикетов стоял недалеко от усадьбы Хастатовой, на том месте, где в настоящее время находится беседка "Эолова арфа». Это подтверждают и строки из поэмы «Черкесы»:

Лишь только слышно: кто идет?

Лишь громко слушай раздается...

Осенью 1825 года Лермонтов  возвращается с Кавказа в село Тарханы. Через два года он переезжает с Арсеньевой в Москву, где поступает в Московский университетский благородный пансион, а в 1830 году переходит в Московский университет.

В эти годы Лермонтов создает  целый ряд произведений, в которых выражает свои романтические настроения, поиски людей, сильных духом, способных выступить на борьбу за свободу, за свое человеческое достоинство.

Среди ранних романтических  произведений Лермонтова большое место  занимают стихотворения и поэмы, посвященные Кавказу.

Уже через три года после  последней поездки на Кавказ четырнадцатилетний Лермонтов пишет свои первые поэмы, посвященные Кавказу: «Черкесы» и «Кавказский пленник».

В 1831 году он написал поэмы  «Каллы» и «Аул Бастунджи», в 1832 году — самое значительное свое раннее произведение, посвященное Кавказу,—поэму «Измаил-Бей», в 1834 году — первую появившуюся в печати поэму «Хаджи Абрек».

Кроме поэм Кавказу посвящено  много ранних стихотворений Лермонтова.

Поэт с восторгом говорит  о суровом и величественном Кавказе, который всей своей могучей силой и красотой был для него символом свободы, вдохновителем на непреклонную борьбу за свободу человека.

Прекрасен ты, суровый  край свободы,

И вы, престолы вечные природы,

Когда, как дым синея, облака

Под вечер к  вам летят издалека...

...От ранних  лет кипит в моей крови

Твой жар и  бурь твоих порыв мятежный;

На севере в  стране тебе чужой

Я сердцем твой,—  всегда и всюду твой!...

Во многих ранних поэмах Лермонтова читатель, наряду с описанием жизни и быта кавказских народов, найдет детальные и красочные описания многих мест на Кавказских Минеральных Водах.

Из поэмы «Аул Бастунджи» читатель узнает легенду о Селиме, человеке с непреклонной и свободолюбивой натурой. Действие поэмы происходит в районе Пятигорья:

Между Машуком  и Бешту, назад

Тому лет тридцать, был аул, горами

Закрыт от бурь и вольностью богат.

Его уж нет...

…………………………………

В ауле том без  близких и друзей

Когда-то жили два родные брата,

И в Пятигорье не было грозней

И не было отважней Ак-булата. [4;9]

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

I.2. Ссылка М.Ю. Лермонтова на Кавказ

 

Во время ссылки на Кавказ Лермонтову пришлось побывать, кроме Пятигорска, Кисловодска, Железноводска, а также Ставрополя, во многих местах Северного Кавказа и Закавказья.

В Пятигорске Лермонтов встретился со своим старым знакомым по благородному пансиону Н. М. Сатиным, которому ссылка в Сибирскую губернию была по болезни заменена высылкой на Кавказ (Кавказ в то время служил для царского правительства местом ссылки политически «неблагонадежных» людей).

На квартире Сатина в 1837 году произошло первое личное знакомство Лермонтова с великим русским критиком Белинским.

В Ставрополе и Пятигорске Лермонтов встречался с декабристами, сосланными на Кавказ, и особенно сблизился  с известным поэтом-декабристом А. И. Одоевским, автором знаменитого ответа на стихотворное послание Пушкина сосланным в Сибирь декабристам.

Пребывание Лермонтова на Кавказе в 1837 году имеет огромное значение для его творчества. Под непосредственным и сильным влиянием Кавказа, кавказской природы, современной поэту общественной жизни на Кавказе Лермонтовым созданы такие выдающиеся произведения русской литературы, как поэмы «Мцыри», «Демон» и роман «Герой нашего времени».

Над поэмой «Демон» Лермонтов  работал более десяти лет. Несколько раз менялся замысел поэмы. После поездок по Кавказу и, в частности, по Военно-Грузинской дороге с ее чарующей природой, а также после глубокого знакомства с устным творчеством народов Кавказа Лермонтов, наконец  нашел обстановку, которая наиболее способствовала раскрытию его замысла. Местом действия поэмы был выбран Кавказ. [6;52]

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

II. Предпосылки дуэли.

 

В Пятигорске у Лермонтова было много врагов. Они, по словам П. А. Висковатого, ненавидели поэта за резкость и остроту языка, за самобытность и самостоятельность суждений, за возраставшую славу. Лермонтов, с своей стороны, платил им презрением, отпускал в их адрес остроты, выставляя их в смешном виде.

Некоторые из влиятельных  личностей ожидали случая, когда кто-нибудь, выведенный им из терпения, проучит «несносного выскочку и задиру», как они называли поэта.

«Как в подобных случаях  это бывало не раз,— пишет П. А. Висковатый, — искали какое-либо подставное лицо, которое, само того не подозревая, явилось бы исполнителем задуманной интриги. Так, узнав о выходках и полных юмора проделках Лермонтова над молодым Лисаневичем, одним из поклонников Надежды Петровны Верзилиной, ему через некоторых услужливых лиц было сказано, что терпеть насмешки Михаила Юрьевича не согласуется с честью офицера. Лисаневич указывал на то, что Лермонтов расположен к нему дружественно и в случаях, когда увлекался и заходил в шутках слишком далеко, сам первый извинялся перед ним и старался исправить свою неловкость. К Лисаневичу приставали, уговаривали вызвать Лермонтова на дуэль — проучить. «Что вы?!- возражал Лисаневич,— чтобы у меня поднялась рука на такого человека!»

После неудачи с Лисаневичем те же участники интриги обратились к другому посетителю дома Верзилиных, отставному майору Мартынову, гораздо более подходившему для этой роли, и на этот раз добились успеха. [4;226]

Восьмого июля в гроте  Дианы был устроен очень веселый  бал, который продолжался почти  всю ночь. Устройством его руководили Лермонтов с Левушкой Пушкиным и должен был еще князь Голицын, с которым Лермонтов познакомился в прошлом году в Чеченском отряде. Князь непременно хотел, чтобы бал состоялся в Ботаническом саду, но ехать туда было далеко, и Лермонтов с Пушкиным, отстаивая интересы дам, запротестовали. Тогда князь рассердился и отказался от участия в бале. Но все обошлось отлично и без князя.

Все пятигорские дамы были в восторге от этого бала, но особенно благодарна была Лермонтову его молоденькая  дальняя родственница Катя Быховец, впервые так далеко выехавшая  из калужской деревни своих родителей  и сразу же встретившая такого доброго, веселого да еще и знаменитого кузена. Лермонтов, не очень любивший танцы, на балу танцевал много и почти все танцы с Катей. Только два или три раза он прошелся в вальсе с падчерицей генерала Верзилина, Эмилией Клингенберг, которую с его легкой руки вот уже второй год все называли Верзилией.

Постоянное развлечение  Лермонтову, да и другим посетителям  «граций», доставлял бывший кавалергард, переведенный в прошлом году в  гребенские казаки и вышедший здесь в отставку, Нике Мартынов, или просто Мартышка. С Никсом Лермонтов учился в юнкерской школе, но подружился позднее, в тридцать шестом году, когда чуть ли не каждый день бывал на Захарьевской, в кавалергардских казармах, где Мартышка, вместе с братьями Трубецкими (Бархатом и Сержем) и Дантесом, составлял центр самого фешенебельного кружка в полку. Попав на Кавказ, Мартышка соблазнился ролью пострадавшего, чуть ли не ссыльного, не стесняясь играть ее даже при тех, кто хорошо его знал.

Желая походить на джигита, он постоянно, даже выйдя в отставку, носил белую черкеску поверх щегольского шелкового бешмета, с огромным кинжалом на поясе. Лермонтов так и прозвал его - «montagnard au grand potgnard (горец с большим кинжалом)» и часто рисовал в этом виде то в альбоме, то просто мелком на ломберном столе.

Несколько дней спустя после  бала в гроте, удавшегося   с  таким   блеском   и   принесшего Лермонтову славу незаурядного maitre de plaisir (распорядитель удовольствий), была очередная вечеринка у Верзилиных.

Мартышка появился в гостиной, одетый, как обычно, по-черкесски, важный, томный, без тени улыбки. У двери, сделав надменную гримасу, он о чем-то заговорил с одним из завсегдатаев верзилинского дома, юнкером Бенкендорфом, у которого, наверное, в отличие от его знатного родственника, было прозвище "бедный Бенкендорф". Лермонтову показалось, что Мартышка за что-то делает бедняге выговор, и уже хотел чем-нибудь отвлечь его, но в это время на помощь "бедному Бенкендорфу" поспешил его верный приятель, старик полковник Зельмиц. К удивлению пятигорских жителей, они были на "ты" . Приблизившись, Зельмиц попросту отогнал Мартнышку от "бедного Бенкендорфа". Найдя глазами Эмилию, Мартышка направился к ней.

Prenez garde, - сжав руку Эмилии, сказал Лермонтов, - voici que s'approche le farouche montagnard (берегитесь, вот приближается дикий горец).

В этот самый момент Серж Трубецкой, сидевший за фортепьяно и  наигрывавший канкан, который еще  никто не умел танцевать, оторвал  руки от клавиш, и слова «le farouche montagnard» повисли в воздухе...

Глаза Мартышки, который  уже успел подойти, на миг потемнели. Он принужденно кивнул Лермонтову и  поцеловал у Эмилии руку.

Когда расходились, Мартынов в темноте догнал Лермонтова у  калитки и торопливо и злобно, по-старушечьи, стал ему выговаривать.

- Ах, отстань! Я хочу  спать, - в ответ на его длинную  французскую тираду, махнув рукой,  сказал Лермонтов и, отстранив  его, пошел.

- А я не отстану! - догоняя,  в бешенстве крикнул Мартынов. - Я тебя вызвваю. Je vous provoque! - сам не зная зачем, повторил он...

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

III. Роковой поединок.

 

Пятнадцатого, на третий день после ссоры, Лермонтов поехал на место дуэли из Шотландки, немецкой колонии, расположенной как раз  на половине пути из Железноводска  в Пятигорск. В Шотландке Лермонтов  обедал в ресторане известной  фрау Рошке с Катенькой Быховец, Левушкой Пушкиным и с неразлучной парой -Зельмицем и «бедным Бенкендорфом».

Лермонтов за обедом, весело гримасничая, рассказывал Катеньке о битве с «гигантом мартышкой», которая ему предстояла, а Катенька, по настоянию Левушки и с разрешения Зельмица выпившая шампанского, будто непроизвольно вкладывая смуглую ручку в руку Лермонтова, звонко змеялась. На прощанье она подарила ему свое бандо. Расставшись с Катенькой и остальной компанией, Лермонтов сел верхом и, чтобы не вызвать ничьих подозрений, бесцельно и лихо покрутился на коне перед верандой, помахал рукой и поехал  встречать своего  секунданта,  Мишу Глебова.

Едучи рядом  с Глебовым и по временам сдерживая застоявшегося  Черкеса, который рвался перейти  на рысь, Лермонтов сосредоточенно и внимательно слушал своего спутника и в то же время тихо и чутко  прислушивался к тому, что делалось внутри его самого. Он теперь уже  знал, что меньше, чем через час  будет убит, что это где-то и  кем-то уже давно решено и что  он сам тоже готов к этому. И  он ясно ощущал таинственную отчужденность, уже отделявшую его от Глебова, от бабушки, от Монго, от потемневшего, но все еще голубого вечернего неба, частью закрытого как будто надвигавшимся Машуком; даже от Черкеса, на котором он сидел и теплоту которого чувствовал сквозь крылья седла. Словно прозрачная, но крепкая стена стояла теперь между Лермонтовым и всем, что его окружало.

Впрочем,   в   глубине  души  Лермонтов сознавал, что  после его смерти все должно остаться по- старому -  вот так, как сейчас, только просто без него, и от этой мысли на один миг становилось так страшно, что он вздрагивал, как это бывало по ночам, когда он, засыпая, вдруг, помимо своей воли, вспоминал о смерти или о Варенькином замужестве.

Лермонтов знал, что будет  убит, и что теперь ничье появление  не сможет не только отвратить это, но даже и на один миг вновь сблизить его с жизнью...

Кустарник, к которому дуэлисты привязали лошадей, окружал обширную поляну у подножия Машука, скрывая  ее от глаз тех, кто проходил или  проезжал по дороге, - место было удобное. Лермонтов и Глебов не спеша пошли  вперед, туда, где   поляна   одним   своим   краем   медленно поднималась по склону Машука и где уже стояли Васильчиков  и Мартынов.

Неловко и скованно поклонился Лермонтов своему противнику и с  усталой отчужденностью кивнул Ксандру, который, по-видимому, готовился что-то сказать, но не находил слов.

- Господа, - услышал Лермонтов  голос Ксандра, - показав готовность драться и удовлетворив требованиям чести, вы можете, ни в чем не упрекнув себя, примириться...

Лермонтов поднял глаза и  увидел Мартынова, который стоял, выставив вперед ногу в красном чувяке и  заложив пальцы обеих рук за украшенный серебром с чернью черкесский пояс.

- Nicolas, вспомни: ведь вы же дружили! - сказал вдруг Глебов, и в голосе его прозвучала тревога, которой раньше не было.

Стараясь не встречаться  глазами с Лермонтовым, Мартынов пожал широкими плечами и возмущенно ответил:

- Я не пойму, для  чего мы сюда приехали: предаваться  воспоминаниям или драться?

- Да разведем их: пусть  пальнут по разику -и finita la commedia! - с судорожной беззаботностью сказал Ксандр, и в голосе его появилась та же тревога, что и у Глебова.

Глебов молча вынул из ножен саблю и воткнул ее в землю около себя. Гибкое узкое лезвие задрожало, отбрасывая скачущие розовые блики. Ксандр попросил шашку у Лермонтова и, неловко заложив ее под мышку, неестественно широко зашагал, чтобы отметить место второго барьера. По уговору между секундантами драться предстояло на десяти шагах. Движение же к барьеру противники начинали с дистанции еще в десять шагов.

Отведя взгляд от далекой  и неясной панорамы,   Лермонтов   посмотрел   в   сторону секундантов. В этот момент Ксандр, неестественно дернувшись и выступив на шаг вперед, глухо и каким-то не своим голосом произнес:

- Раз!

«А!.. Началось...» - подумал  Лермонтов. Он не сразу понял значение этого возгласа, который в первое мгновение показался ему странным, а потому задержался на месте и  начал движение к барьеру позже  противника.

Мартынов шел навстречу  Лермонтову прямой и твердой поступью, в которой было и что-то величественное, и что-то неживое, деревянное, -поступью, доставлявшей ему когда- то, еще в юнкерской школе, высшие отметки на занятиях по пешему строю. В вытянутой правой руке он держал пистолет, пока еще не целясь, а только как бы примериваясь и то поднимая, то опуская дуэльную часть.

- Два! - прохрипел тот же  чужой голос, который теперь  принадлежал Ксандру.

Мартынов, все так же ровно  и деревянно ступая, в последний раз чуть-чуть опустил дуло пистолета и, остановив его на уровне лермонтовского пояса, начал медленно и тщательно прицеливаться. Теперь вороненое дуло смотрело на Лермонтова снизу, как чей-то пустой и немигающий глаз, и Лермонтов, остро пораженный этим сходством, отвел взгляд и увидел свой черный форменный сюртук, брошенный Глебовым под куст.

- ...Три! - прохрипел вдруг  чужой голос, к которому Лермонтов  за эти долгие миги так и  не смог привыкнуть.

Смятый отдавшимся в горах  грохотом, пронзенный мгновенной сковывающей  болью, ослепленный вспышкой порохового пламени или сверканием наконец-то разразившейся грозы, Лермонтов  не успел заметить, коснулась веточка  отворота или нет. А она коснулась - как раз в тот момент, когда  Миша Глебов, с бледным исказившимся лицом, первый подбежав к распростертому на земле телу, сказал устало и безнадежно:

- Убит!.. [5; 180]

Описывая обстановку, создавшуюся  после гибели поэта, П. А. Висковатый сообщал, что сразу же после поединка Васильчиков покинул Лермонтова еще до ясного определения его смерти, чтобы привезти доктора, но никого не мог уговорить. Медики отвечали, что на место поединка при такой адской погоде они ехать не могут.

У тела убитого поэта оставался  один только М. П. Глебов. «Глебов,—  пишет Шан-Гирей,— рассказывал мне, какие мучительные часы провел он, оставшись одни в лесу, сидя на траве под проливным дождем. Голова убитого поэта покоилась у пего на коленях. Темно, кони привязанные ржут, рвутся, бьют копытами о землю, молния и гром беспрерывно; необъяснимо страшно стало!  И Глебов хотел осторожно спустить голову на шинель, но при этом движении Лермонтов судорожно зевнул. Глебов остался недвижим и так пробыл,   пока приехали дрожки, на которых и привезли бедного Лермонтова на его квартиру».

Весть о дуэли быстро разнеслась по городу, и еще вечером приходили  приятели и знакомые к домику поэта. На другой день Лермонтов в чистой белой рубашке лежал в своей  небольшой комнате. Художник Шведе писал с него портрет. С утра и дом, и двор, где жил поэт, были переполнены народом. Многие плакали... Среди них — слуга Лермонтова Саникидзе.

Очевидец похорон поэта  П. Т. Полеводин писал: «17-го числа в час поединка его хоронили. Все, что было в Пятигорске, участвовало в его похоронах. Дамы все были в трауре, гроб до самого кладбища несли штаб- и обер-офицеры и все без исключения шли пешком до кладбища. Сожаления и ропот публики не умолкали ни на минуту. Тут я невольно вспомнил о похоронах Пушкина. Теперь 6-й день после печального события, но ропот не умолкает, явно требуют предать виновного всей строгости закона, как подлого убийцу». [3;229]

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

IV. Увековечение памяти М.Ю. Лермонтова в городах Кавказках Минеральных Вод.

 

Трагическая гибель М. Ю. Лермонтова была воспринята передовыми людьми того времени как невосполнимая для России потеря. Однако всенародное признание великий русский поэт получил значительно позднее. Много лет прошло также, пока были предприняты первые шаги по увековечению его памяти в городе Пятигорске.