Князья С.Н. и Е.Н. Трубецкие. 3

Новосибирский Государственный Аграрный Университет

 

 

 

 

 

РЕФЕРАТ

по дисциплине

"История русской философия"

Тема: Князья С.Н. и Е.Н. Трубецкие.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Выполнил: студент гр.3314

Осипенко Е.И

Проверил: Колесникова  А.В.

 

 

 

 

 

 

 

 

Новосибирск

2012

 

 

Содержание

ВВЕДЕНИЕ……………………………………………………………….3

Князь Сергей Николаевич Трубецкой…………………………………..4

Князь Евгений Николаевич……………………………………………....8

Заключение………………………………………………………………..19

Литература………………………………………………………………...20

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ВВЕДЕНИЕ

В философии начала 20 в. происходят сложные процессы (подготовленные последними десятилетиями 19 в.), которые приводят и к частичной реабилитации классической метафизики, и к поискам новых неклассических форм метафизики.

Термин «метафизика» был введен в I в. до н.э. Андроником Родосским. Систематизируя произведения Аристотеля, он расположил «после физики» (знаний о природе) те из них, в которых речь шла о первых родах сущего, о бытии самом по себе, т. е. те, которые были «первой философией» - наукой о первых причинах, о первой сущности и началах.

Значительных результатов  достигает метафизика русской философии 1-й пол. 20 в. Традиционная опора на христианский платонизм, интерес к  системам Гегеля и Шеллинга, тяга к  предельным обоснованиям этики и  политики — все это сделало естественным тот поворот к метафизике, который с трудом давался Западу. Системные построения В.С. Соловьева и его ближайших учеников кн. С. и Е. Трубецких задают каноническую модель метафизики, от которой идут ветви метафизики «всеединства» (Булгаков, Карсавин, Франк), «имяславия» (Лосев), «конкретной метафизики» (Флоренский).

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Князь Сергей Николаевич Трубецкой

Трубецкой Сергей Николаевич - философ; родился в 1862 году в Московской губернии, учился в калужской гимназии и на историко-филологическом факультете Московского университета; с 1888 года состоял приват-доцентом Московского университета по кафедре философии, в 1889 году защитил магистерскую диссертацию: "Метафизика в древней Греции", а в 1900 году - докторскую диссертацию "Учение о Логосе" (т. 1). С 1900 года профессор по кафедре философии в Московском университете. Состоит редактором "Вопросов Философии и Психологии".

С. Трубецкой может быть назван, без умаления его оригинальности, последователем В. С. Соловьева — так много он обязан последнему. В своих исходных философских вдохновениях кн. С. Трубецкой всецело зависел от Соловьева. Однако ближайшее знакомство с творчеством С. Трубецкого убеждает в том, что влияние Соловьева имело лишь «вдохновляющий» характер, пробуждая его собственные интуиции. Принимая ряд идей Соловьева, С. Трубецкой всегда обосновывает их по-своему. В этих, если можно так сказать, «вторичных» построениях как раз и выявляется оригинальность С. Трубецкого, который всегда и во всем остается самим собой. С. Трубецкой не любил высказывать тех своих философских идей, которые он еще недостаточно выносил в себе и для обоснования которых у него еще не определились бесспорные для него самого аргументы. Те идеи, которые он защищал, он развивал всегда оригинально и с той убежденностью, которая свидетельствует о глубоком проникновении в душу этих идей.

Первая чисто философская  работа С. Трубецкого посвящена темам  антропологии, и лишь в дальнейшем она определяет его гносеологические и метафизические построения. В первой своей диссертации («Метафизика в Древней Греции») С. Трубецкой развивал характерное для него учение о «соборности» сознания, но только в статье «О природе человеческого сознания» он до конца высказал свои интересные размышления. Если говорить о влияниях, которые испытал в области антропологии С. Трубецкой, то надо ограничиться лишь влиянием славянофилов. Основная идея С. Трубецкого о «соборной природе сознания» развивает и углубляет то, что было уже у А. С. Хомякова и И. В. Киреевского.

Сознание не лично, но и не безлично — оно соборно, но, в таком случае, где же искать его источник и как объяснить, что, не будучи функцией личности, сознание не безлично, а «включено» в личность? По С. Трубецкому, надо искать разгадку первой проблемы во «вселенском начале» (что сразу объясняет общеобязательный характер того, что выдвигается в процессе познания: «объективная универсальность истинного знания, — говорит Трубецкой, — объясняется метафизическим характером познавательных процессов»). «Метафизическая природа сознания» означает прежде всего то, что всякое «отдельное» сознание (т. е. сознание отдельного человека), особенно в некоем «вселенском сознании», — «без такого вселенского сознания, — объясняет С. Трубецкой, — не было бы никакого сознания». Именно в этой точке С. Трубецкой (предваряя будущие утверждения Лосского) решительно порывает с гносеологическим индивидуализмом, отвергает автономию отдельного сознания, т. е. основную предпосылку единстве индивидуального человеческого сознания - в этом микрокосме - мы видим подобие универсального конкретного всеединства.

Допущение такого конкретного  всеединства:

1) обосновывает эмпирическое  познание природы, давая твердую  опору универсальному детерминизму, господствующему над всеми явлениями; 

2) дает опору конкретному  идеализму, освещающему с метафизической точки зрения внутренний смысл и цель явлений;

3) раскрывает перед  нами возможность религиозного  гнозиса, равно чуждого как  дуализму, противополагающему мир  Божеству и ограничивающему Божество  этим отвлеченным противоположением,  так и пантеизму, с его смешением абсолютного и относительного бытия. Логос божественный не есть Идея, а конкретный субъект.

С. Трубецкой чувствует, что этого одного недостаточно, чтобы  вскрыть тайну «соборности» сознания — он, очевидно, боится дать в своей  конструкции лишь новый вариант трансцендентализма (при котором соотношение индивидуального и вселенского сознания признается последним, не исследуемым дальше фактом) — он делает по отношению к «вселенскому» сознанию тот самый шаг, какой в свое время Шопенгауэр сделал по отношению к индивидуальному сознанию (дав «физиологическое» истолкование априоризма).

Пространство, время и  причинная связь явлений должны быть признаны идеальными, как общие  формы всех явлений. Вся действительность подчинена законам пространственно-временных отношений и закону причинности. Критическая диалектика мысли наглядно доказывает несостоятельность понятий абсолютного пространства, абсолютного времени; понятие абсолютного атома есть не более, как грубое обобщение внешнего представления внешнего явления, которое наивно принимается за что-то абсолютное. Понятия причинности, субстанциональности, качества, количества точно также мыслимы лишь в отношении к субъекту. Никакие софизмы не дадут нам возможности "отмыслить прочь" от явлений и их форм познающий субъект. Кантовская теория познания представляет идеализм, но половинчатый, двойственный: субъективный аппарат мышления - форма созерцания - у него каким-то роковым образом налагается разумом на опыт, в основе которого лежит объект (вещь в себе).

В своей основной работе «Основания идеализма» С. Трубецкой делает попытку  «дать оценку положительных открытий умозрительного идеализма в области  метафизики». Он пытается вскрыть диалектические отношения между различными гносеологическими  позициями, чтобы в этой диалектике уяснить «природу сущего». «Если сущее познаваемо, — пишет он, — хотя бы только отчасти, — оно сообразно законам нашего разума, т. е. общим логическим законам нашей мысли, — а следовательно, эти общие логические формы, эти категории, которым подчинена наша мысль, суть в то же время внутренние законы, формы, категории сущего. Логический принцип нашего знания есть в то же время и универсальное начало познаваемого нами сущего».

Принцип чистого рационализма —  и притом с включением сюда начал трансцендентализма — выражен здесь с полной ясностью. Это своеобразный вариант гегельянства — с тем, однако, существенным отличием, что Трубецкой не останавливается на позиции тождества мышления и бытия. Подобно архиеп. Никанору, С. Трубецкой учит о ступенях реальности, как она предстает в разных путях познания. В эмпирическом знании — и здесь Трубецкой совсем близок к «Критике отвлеченных начал» В. Соловьева — сущее «есть то, что является». Но уже критическое учение об «идеальности пространства и времени, о трансцендентальном смысле понятий субстанции и причинности, открывает нам идеальную сторону сущего — сущее открывается человеку как идея, — но «сущее не сводится к логической идее», т. к. «Между наилогизмом Гегеля и эмпирической действительностью существует несомненная антиномия» — «из отвлеченных понятий нельзя ни вывести, ни понять ничего конкретного». «Переход от вечной идеи к индивидуальному субъекту, — замечает Трубецкой, — по необходимости является тоже иррациональным». «Действительность отличается от идеи своей чувственностью, своей индивидуальной конкретностью, своей самобытной реальностью».

 

Князь Евгений Николаевич

Князь Евгений Николаевич Трубецкой родился 23 сентября 1863 г. в Москве, но главные его детские  впечатления связаны в фамильной  усадьбой Ахтырка, что в пяти верстах от Хотьковского монастыря. В ней всего годом раньше появился на свет его брат Сергей Николаевич, с которым они вместе росли, учились, делились сомнениями и увлечениями. В Ахтырке братья явственно ощутили благотворную близость Лавры преподобного Сергия, любовь и заботу близких, теплом веры согретых сердец.

Протоиерей Сергий Четвериков, долгие годы духовно окормлявший  русскую эмиграцию, как-то заметил, что детям не столько надо говорить о Боге, сколько дать почувствовать  Бога. Именно это ощущение божественного присутствия и было дано пережить и сохранить в своей памяти братьям Трубецким.

Правда, юношеские годы не обошлись без духовных недугов. В Калуге, где  их отец занимал пост вице-губернатора, они начали посещать гимназию и очень быстро прошли посвящения в "прогрессивные идеи" – позитивизм, материализм и атеизм, или, как выражался Е.Н., "проделали нигилизм".

Однако вскоре чтение "Истории новой философии" Куно Фишера, сочинений Канта, Шеллинга и  старших славянофилов привело их, по воспоминаниям Е.Н., обратно "к той самой духовной точке опоры, которая так сильно чувствовалась в нашем детстве, в Ахтырке, в Хотькове и в Лавре" .

В Московском университете пути братьев  несколько разошлись. Сергей пошел  во историко−филологическому факультету, а Евгений избрал юриспруденцию.

По окончании Университета Евгений Николаевич в течение  ряда лет преподавал в ярославском  Демидовском Лицее. Лекции приходилось  читать один раз в неделю, так  что большую часть времени  Трубецкой проводил в Москве, с семьей. Женился он в 1889 г. на Вере Александровне Щербатовой (1867-1942), которая сумела тактично и внешне неприметно создать мужу необходимые условия для творческой работы. У них было трое детей − Сергей (1890-1949), Александр (1892-1968) и Софья (1900-1982).

Из Ярославля Евгений  Николаевич перешел в киевский Университет  св. Владимира. Здесь он подготовил докторскую диссертацию (1897) и занял  профессорскую кафедру. В 1906 г. Трубецкой  стал профессором Московского университета по кафедре энциклопедии и истории философии нрава. В этом же году он выступил одним из инициаторов создания партии "мирного обновления", с которой надолго будет связана его политическая деятельность.

В общественно-политической жизни Евгения Николаевича, пожалуй, больше всего волновали две темы. Во-первых, борьба за свободу Церкви, ее полную независимость от государственного аппарата. Образцом церковно-общественного служения был для Трубецкого великий печаловник земли русской святитель Филипп (Колычев) . Во-вторых, важнейшей задачей он считал обличение бюрократического самовластия и застоя, грозивших государственной катастрофой . Но этот критический пафос никогда не поднимался у него до революционных интонаций. Одно время он был членом Государственного Совета, но в 1906 г. сложил с себя это звание.

Юридический факультет  определил первую и достаточно устойчивую линию творческих интересов Евгения  Николаевича: начиная со своей первой книги "Рабство в Древней Греции" (Ярославль, 1886), он уделяет значительное внимание философии права и ее истории, издает конспекты, литографированные пособия для студентов. Наряду с П.И. Новгородцевым и И.А. Ильиным кн. Е.Н. Трубецкой может с полным основанием быть назван среди видных представителей русской школы этой ввергнутой ныне в забвение отрасли знания.

Однако не с ней были связаны основные творческие интересы Евгения Николаевича. Философия права в конечном счете оказалась для него технически-вспомогательной дисциплиной для решения более общих, экзистенциально-значимых задач. Главным для него был вопрос о смысле жизни в свете Новозаветного Откровения. В конце XIX в. эту тему почти одновременно и независимо друг от друга поднимает целый ряд русских мыслителей − А.И. Введенский, В.И. Несмелов, В.В. Розанов, М.М. Тареев. Затронул ее в предисловии к "Оправданию добра" (1897) и Вл. Соловьев, один из ближайших друзей Е.Н. Трубецкого. Несколько позднее тему осмысления жизни развивают В.Ф. Эрн, И. А. Ильин, Н.А. Бердяев, Р. В. Иванов-Разумник, С.Л. Франк. Но только у Е.Н.Трубецкого этот мотив неизменно звучит почти во всех его сочинениях, достигая кульминации в итоговой книге "Смысл жизни" (1918) .

Этот труд он готовил десятилетиями, осуществляя широчайшую программу  предварительных изысканий. В нее  входили такие задачи, как изучение взглядов на смысл жизни дохристианских философов, церковных писателей и современных мыслителей, не исключая и решительных критиков христианской идеи, таких, например, как Ф.Ницше.

Обратившись к его творчеству, Е.Н.Трубецкой  сумел увидеть и наглядно показать, что "вся эта философия есть отрицание смысла жизни и вместе с тем беспрерывная тревога и мука искания, борьба между отчаянием в человеке и потребностью надежды" . Ему удалось найти предельно емкую формулу деятельности немецкого мыслителя, в которой звучит ее приговор и оправдание: "Отвергнутой Бог... остается центром его философии, и в этом заключается религиозность его искания" . Но книга о Ницше для Трубецкого − только экскурс в атмосферу поисков смысла жизни. Гораздо больший интерес представляли для него те, кому этот смысл удалось обрести. Чуткий к проблеме выразительности, эстетики (в самом широком смысле – как "науки о выражении" и "общей лингвистики", пользуясь определением Б.Кроче) Трубецкой искал наиболее значимых, рельефных форм воплощения жизненного идеала. Политические концепции и социальные утопии для него как правоведа представляли первостепенный интерес. Ведь обобщенное решение вопроса о смысле жизни предполагает его общественную значимость. А социальный идеал и есть общезначимый маяк в море экзистенциальных волнений. Отсюда становится понятным, что целый цикл своих работ Е.Н.Трубецкой посвящает политическим воззрениям античности. Это уже упомянутая ваше книга "Рабство в Древней Греции", статьи "Политические идеалы Платона и Аристотеля в их всемирно-историческом значении" , "К характеристике политических идеалов эпохи Возрождения" , брошюра "Социальная утопия Платона" (1906).

В ходе этих исследований перед Е.Н. Трубецким со все большей определенностью  вырисовывались контуры такой могучей  и притягательной философской системы, − даже шире, умонастроения, − как платонизм. Что платонизм оказал сильнейшее воздействие на мыслителей христианской эпохи, в том числе на блаженного Августина, заложившего умозрительные основания западно-христианской культуры, было известно и до Трубецкого. Но вот роль платонизма в формировании идеала христианской теократии с удивительной проницательностью выявил именно он.

Монография Евгения  Николаевича Трубецкого о бл. Августине  позволяет проследить рождение римо-католической экклесиологии и политической доктрины сразу в нескольких измерениях: богословско-метафизическом, историческом и психологическом. Трубецкой детальнейшим образом разобрался в том клубке противоречий, из которого пытался выбраться Августин, отстаивая против Пелагия идеал централизованной, властной церковной организации, стремящейся стать вселенской империей, земном образом Небесного Града. Ради этого идеала он ввел принцип предопределения и фактически отрицал свободу воли, ради него он изобрел учение о justitia originalis, "изначальной праведности", и трактовку первородного греха как ее утраты. Августин пришел к христианству от философии Платона, и его теократические идеи находятся в ближайшем родстве с социальной утопией древнегреческого мыслителя.

Исследование о папе Григории VII позволило Е.Н. Трубецкому показать, как конкретизировались теоретические  положения бл. Августина в историческом самоосуществлении Западной Церкви. Итогом его явился вывод, что папа и его сторонники "отождествляют "божеское царство" с внешней иерархической организацией и смешивают порядок правовой с порядком благодатным", а по этой причине их христианство "есть христианство одностороннее, законническое" .

Чего несколько недоставало в обшей программе Е.Н., так это изучения религиозно-общественного идеала Древней Руси, который по сути был принят от Византии на рубеже XV-XVI вв., но отнюдь не был свободен от издержек августиновской теократической концепции. Правда, продержался он неполных два столетия и в петровскую эпоху послужил удобным материалом для создания чудовищной государственной машины, подмявшей под себя и церковную иерархию, и основную часть мирян − крестьянство, но отголоски его в идеологических спорах XIX в. постоянно давали себя знать.

Очевидно, Е.Н.Трубецкой  полагал, что основная работа в этом направлении уже проделана до него – славянофилами, и потому сосредоточил свое внимание на творчестве единственного  в России апологета всемирной  теократии − Вл. Соловьева, в творчестве которого внезапно ожили и распустились самые разнообразные побеги платонического древа, легко перерождавшиеся в чистейший гностицизм и каббалистику. Подобного явления не было не только в истории русского православия, но и вообще в восточно-христианской традиции, да и для Запада оно должно было представляться очевидной крайностью.

Как ближайший друг Вл. Соловьева, одно время считавший  себя почти полным его единомышленником, Е.Н.Трубецкой стоял перед невероятно трудной задачей: преодолевая глубокую личную привязанность и не бросая тени на память ушедшего, посмотреть на его искания с точки зрения "соборного сознания" и отделить в них подлинно христианское и положительно ценное от всего чуждого, утопического и гностического. В более широкой перспективе это была задача преодоления платонизма в христианстве.

Весьма показательно, что появившаяся в 1906 г. книга  Е.Н. Трубецкого "Социальная утопия Платона" посвящена памяти Вл.Соловьева. Ставя точки над i в анализе  платоновского понимания смысла жизни и его воплощения в идеальном государстве, Е.Н. Трубецкой несомненно уже делал выводы о теократических мечтаниях Соловьева и прямо указал на них в своем предисловии. Но подробное обоснование своей позиции он дает только спустя несколько лет, в "Миросозерцании Вл. С.Соловьева" (1913).

Значение этой книги  в истории русской религиозно-философской  мысли, по-видимому, будет должным  образом оценено только в далекой  перспективе. Вышедшая в пору расцвета соловьевской школы, когда о. Павел  Флоренский открыто ставил знак равенства между платонизмом и христианством, она явилась по существу первой глубоко продуманной реакцией на христианский платонизм и намечала пути его преодоления. А.Ф.Лосев, многим обязанный Е.Н. Трубецкому, не всегда удачно пытавшийся его поправлять, пришел тем не менее к одному бесспорному выводу: "изучение труда Е.Н.Трубецкого о Вл. Соловьеве, пишет он, − чрезвычайно актуально для проникновения в самые глубокие соловьевские идеи. Е.Н. Трубецкой часто настолько глубоко критикует философию последнего, что невольно возникает даже вопрос: а можно ли считать его настоящим соловьевцем. Нам представляется, при всей личной дружбе этих двух мыслителей Е.Н. Трубецкой наибольшей частью даже не соловьевец, но активный и часто непобедимый его противник".

В самом деле, он четко и убедительно показывает противоестественность соловьевского андрогинизма и его идеала бездетной любви, прямо указывая, что "грехи философии Соловьева находятся в тесном родстве с его эротическими иллюзиями" . Е.Н. трубецкой критикует увлечение Соловьева оккультно-гностическими учениями и его понимание Софии; метко обличает его юдаистические иллюзии. Но основное внимание он уделяет теократическому идеалу Соловьева. В "Миросозерцании Вл. С.Соловьева" Е.Н. Трубецкому удалось достаточно убедительно показать, что христианско-платонический синтез, над которым работал Соловьев в 80-е годы, был в действительности больше платоническим, нежели христианским, и заметно поддерживался временными политическими иллюзиями философа.

Стремление же В. Соловьева в 90-х гг. дать своему теократическому идеалу и метафизике всеединства более фундаментальное теоретическое обоснование совпало с явным крушением политических надежд и не привело к искомому результату: с одной стороны, Соловьев продолжает поиски метафизических основ здравой христианской политики, с другой − приходит к выводу, что они трудно согласуемы с принципами теократии.

Монография Е.Н. Трубецкого о Вл. Соловьеве в значительной мере проникнута тем же пафосом, что  и принадлежащая перу поэта-философа "Жизненная драма Платона" и вполне могла иметь симметричное с нею название. Она знаменовала собой определенный и очень важный этап в преодолении русской мыслью платонических увлечений, освобождаться от которых начал уже сам Вл. Соловьев. Можно достаточно уверенно утверждать, что этой книгой на теократическом идеале Россия поставила точку. Из соловьевских идей только "метафизика всеединства" была действительно подхвачена целым кругом мыслителей XX века.

Где, однако, Е.Н. Трубецкому не удалось преодолеть христианский платонизм, в чем он остался под сильным влиянием В. Соловьева, так это в сфере гносеологии. В "Метафизических предположениях познания" Трубецкой решил обновить критику Канта и кантианства, стремясь, по его словам, "к точному выполнению программы", начертанной в "Теоретической философии" Вл. Соловьева. Считая, что кантовская теория познания основывается на "ложном антропологизме", чрезмерно возвеличивающем человеческого субъекта, Трубецкой настаивает на признании иной предпосылки, решении вопроса с другого конца. Всякому обсуждению гносеологической проблематики, всякому акту познания неизбежно предшествует сознаваемое или бессознательное предположение, что существует абсолютное сознание. Раз признается единый Предмет знания, значит уже есть и Знание Предмета, и спорить можно только о том, в какой мере оно нам доступно. Поэтому Трубецкой убежден, что "всякое познание как таковое есть некоторое откровение абсолютного сознания".

Развивая эту гносеологическую концепцию, Е.Н.Трубецкой не только следует программе Вл. Соловьева, но и как бы завершает замысел своего брата Сергея Николаевича, изложенный в его статье "О природе человеческого сознания" (1890). С.Н.Трубецкой писал в ней о необходимости признать существование некоего "вселенского сознания", без которого "не было бы никакого сознании и не было бы развития, ибо одна возможность, одна потенция не может сама собою осуществиться".

По поводу этой работы Е. Н. Трубецкого Г.Г. Шпет в свое время  не без оснований недоумевал: "Совершенно непонятно, зачем кн. Трубецкому в анализе сознания понадобилось обеспечить себе критерий познания: это ведь и есть ересь "протестантского субъективизма" – гносеологизм" . Замечание Шпета в равной мере может быть отнесено и к Е.Н.Трубецкому. В явном противоречии со своими глубокими вероисповедными убеждениями E.H. Трубецкой утверждает, что "было бы неправильно определять истину как сущее или отождествлять ее с бытием" . Но пророку Моисею Господь сказал: "Аз есмь сый (сущий)", а ученики услышали из уст Христа: "Аз есмь Путь, и Истина, и Живот"... Так что позиции Трубецкого соответствует скорее всего принцип "двойственной истины": одна − Христос (чего он, разумеется, и не думал отрицать), другая − Абсолютное сознание.

Любопытно, что совершенно отвлекшись от православной богословской традиции, Трубецкой не почувствовал, что именно эта концепция Абсолютного сознания является логическим пределом все того же ложного антропологизма. Бог, Абсолютное сверхразумно и сверхсознательно, а наше сознание, любая конкретная реализация гносеологического отношения, предполагающего противопоставление субъекта и объекта, есть горький плод Древа Познания, следствие отпадения от Бога, и преодоление этого греховного состояния на пути умной молитвы предполагает преодоление самого сознания.

Любопытна в связи со сказанным полемика Е.Н.Трубецкого с о. Павлом Флоренским, сосредоточенная именно на гносеологической проблематике. Платоник и гностик Флоренский предстает здесь едва ли не как сторонник крайнего номинализма, а стремящийся к последовательному преодолению платонизма Трубецкой внезапно выступает как реалист. Но если для Флоренского противоречия между главами одного и того же труда не значили ровным счетом ничего, то Трубецкой, конечно, стремился к последовательному развертыванию системы мировоззрения, но не вполне преуспел в этом − ему явно недоставало апофатики.

Во всяком случае, В.В.3еньковский, на скорую руку взявшийся систематизировать "христианскую гносеологию", хотя и попытался использовать для этой цели Абсолютное сознание Е.Н. Трубецкого, но без особого успеха. В своей гносеологии Трубецкой не только не преодолел В.Соловьева, но с необходимостью вернулся к схемам Августина, некогда им решительно отвергнутым: ведь трактуемое в контексте Абсолютного сознания учение о providentia неизбежно влечет за собою и концепцию praedestinatio… Если есть свобода воли, самоопределения, то не может быть предопределения и пред-знания − Абсолютного сознания…

Значителен вклад Е.Н.Трубецкого в русскую религиозную эстетику. Триптих его работ о древнерусской  иконе − "Умозрение в красках" (1915), "Два мира в древнерусской иконописи" (1916) и "Россия в ее иконе" (1918) явился своеобразным откровением, ибо до него икона, пожалуй, никогда не становилась предметом столь углубленной и утонченной философской рефлексии. В первую очередь икона для Трубецкого была, наиболее точным и наглядным ответом на вопрос о смысле жизни; иконостас представлялся ему развернутым выражением христианской метафизики. В его предположениях и обобщениях порой весьма ощутим дух историко-церковного романтизма, готовность оправдать и принять даже такие древние изображения, в которых человеческая фантазия явно затмевала богословскую трезвенность. Но в целом среди русских религиозных мыслителей Трубецкой стал своего рода первооткрывателем иконы, ее философского содержания, нераздельно связанного с живописной выразительностью.

К смыслу иконы Е.Н. Трубецкой  обратился в годы Мировой войны, когда на его глазах водоворот  безумия, жестокости и бессмысленности  грозил уничтожением высоких ценностей  культуры. Он не хотел уйти от политики, но стремился к тому, чтобы политические лозунги и программы проходили поверку религиозной совести. Определившись однажды чисто теоретически в отношении христианской теократии, он тем самым выявил для себя и единственно возможное отношение ко всякого рода этатизму. Разумеется, он не стал и не мог стать единомышленником кн. П.А. Кропоткина, но всякого рода "эрос государственности" вызывал у него глубокую озабоченность как симптом маловерия или искажения христианского сознания. Одно из свидетельств тому − его полемика с Н.А.Бердяевым и П.Б.Струве накануне Февральской революции 1917 г.

Раскрытие своих политических взглядов, тесно сплетенных с историософскими, Е.Н. Трубецкой нередко опосредовал  соловьевскими и платоновскими  реминисценциями. Такова, например, статья "Древний философ на современные темы. Беседа с Платоном", опубликованная впервые в 1907 г. в "Московском Еженедельнике (19 апреля, № 16), а затем перепечатанная в новом и еще более красноречивом политическом контексте в сборнике "Два зверя (старое и новое)" (1918). В этой статье Трубецкой предлагает посмотреть на революционный процесс в России с точки зрения известной платоновской схемы, изложенной в диалоге "Государство": она предполагает неизбежный переход от олигархии к демократии, а от нее к диктатуре. Сознавая почти фатальный характер этого движения, особенно в перспективе апокалиптических откровений, Трубецкой считает своим долгом противостоять ему, варьируя в зависимости от ситуации политические средства, но неизменно идет "против течения". Не будучи принципиальным монархистом, он длительное время стоял на близких имперским позициях.