Культура России на рубеже XX-XXI в

Введение

Сама возможность постановки вопроса о культуре и науке  как о различных вещах (что, безусловно, таит в себе парадокс, поскольку  науку ведь мы всегда определяем как  часть культурного достояния) связана, как мне кажется, с различием  между содержанием тех интеллектуальных или концептуальных образований, которые  мы называем наукой, и существованием этих же концептуальных образований или их содержаний.

В самом деле, каково мыслительное содержание, например, универсальных  физических законов, самым непосредственным образом составляющих суть науки? Ясно, что оно связано прежде всего с их эмпирической разрешимостью согласно определенным опытным правилам, не содержащим в себе никаких указаний на их "культурное" место и время. Это просто следствие того, что формулировка таких законов не может быть ограничена частным, конкретным (и в этом смысле - случайным) характером человеческого существа, самого облика человека как отражающего, познающего и т.д. "устройства". Более того, в своем содержании физические законы не зависят также от того факта, что те наблюдения, на основе которых они формулируются, осуществляются на Земле, т.е. в частных условиях планеты, называемой "Земля". Для этого в науке и существует резкое разграничение между самими законами и их начальными или граничными условиями. Наука с самого начала своего возникновения (не только современная, где эта черта совершенно четко видна, но и античная) ориентирована, так сказать, космически в своем содержании.

Другими словами, наука, взятая в этом измерении, предполагает не только универсальность человеческого  разума и опыта по отношению к  любым обществам и культурам, но и вообще независимость своих  содержаний от частного, природой на Земле  данного вида чувственного и интеллектуального  устройства познающего существа. Не говоря уже о случайности того, в каком  обществе и в какой культуре находится  человеческое существо, которое каким-то образом такие универсальные  физические законы формулирует.

1. Культура России  на рубеже XX-XXI в.

На пороге XXI столетия в  общественном сознании все более  утверждается мысль о том, что  человечество находится на крутом переломе. Об этом свидетельствуют не только катаклизмы нашего века (две мировые войны, ряд революций, в ходе которых проявились отвратительная жестокость, разрушение общечеловеческих ценностей, социальный, нравственный, экономический и интеллектуальный хаос, геноцид в отношении целого ряда народов и т.д.), но и глобальный кризис общества, показатели которого - надвигающаяся экологическая катастрофа, исчерпание невосполнимых ресурсов, наркомания и пр. Вполне естественно, что пользуются популярностью книги В.М. Массона, Л.Н. Гумилева, Н.Я. Данилевского, Л. Февра, К. Ясперса, П. Сорокина, А. Тойнби и Н.Н. Моисеева, посвященные смыслу истории, ее характеру, природе различных цивилизаций и культур, их судьбам. Здесь излагаются размышления о будущем современной цивилизации, делаются попытки осмыслить глобальный кризис культуры как рождение новой цивилизации с присущими ей ценностями и отношением к миру.

Многие социологи, политологи, культурологи и футурологи отмечают противоречия, связанные с формированием  новой глобальной (планетарной) цивилизации. В 20-х годах нашего столетия П. Сорокин  дал великолепную характеристику противоречивости этого процесса, представляющего  собою смену типов культуры: "Все  важнейшие аспекты жизни, уклада и культуры западного общества переживают серьезный кризис. Больны плоть и дух западного общества, и едва ли на его теле найдется хотя бы одно здоровое место или нормально функционирующая нервная ткань. Мы как бы находимся между двумя эпохами: умирающей чувственной культурой нашего лучезарного вчера и грядущей идеациональной культурой создаваемого завтра.

Понятие “культура" означает исторически определенный уровень  развития общества, творческих сил  и способностей человека, выраженный в типах и формах организации  жизни и деятельности людей, а  также в создаваемых ими материальных и духовных ценностях”. Поэтому  мир культуры, любой его предмет  или явление - не следствие природных  сил, а результат усилий самих  людей, направленных на совершенствование, преобразование того, что дано самой  природой. Понять сущность культуры можно  лишь через призму деятельности человека, народов, населяющих планету. Культура не существует вне человека. Раскрывая, реализуя сущностный смысл бытия  человека, культура одновременно формирует  и развивает саму эту сущность. Человек не рождается социальным, а лишь в процессе деятельности становится таковым. Образование и воспитание - это не что иное, как овладение  культурой, процесс передачи ее от одного поколения к другому. Культура означает приобщение человека социуму, обществу. Любой человек, прежде всего, овладевает той культурой, которая была создана  до него, тем самым он осваивает  социальный опыт предшественников. Но одновременно в культурный слой он вносит и свой вклад, тем самым, обогащая его. Овладение культурой может осуществляться в форме межличностных отношений и самообразования.

Для культуры как социального  явления основополагающими, системообразующими являются понятия культурной статики  и культурной динамики. Первое характеризует  культуру в покое, второе - как процесс в движении и изменении. Базисные элементы культуры существуют в двух видах - материальном и духовном. Совокупность материальных элементов составляет материальную культуру, а нематериальных - духовную. Важная особенность материальной культуры - ее нетождественность ни материальной жизни общества, ни материальному производству, ни материально преобразующей деятельности. Материальная культура характеризует эту деятельность с точки зрения влияния ее на развитие человека, раскрывая его способности, творческие возможности, дарования. В материальную культуру входят: культура труда и материального производства, культура топоса, культура отношения к собственному телу, физическая культура. Духовная сторона культурной статики: нормы, правила, образцы и нормы поведения, законы, духовные ценности, церемонии, ритуалы, символы, мифы, знания, идеи, обычаи, традиции, язык. Любой объект нематериальной культуры нуждается в материальном посреднике. Духовная культура является многослойным образованием и включает в себя познавательную, нравственную, художественную, правовую, педагогическую, религиозную и другие культуры. В культурной статике элементы разграничены во времени и в пространстве. Часть материальной и духовной культуры, созданная прошлыми поколениями, носит название культурного наследия. Наследие - важный фактор сплочения науки, средство объединения общества в периоды кризисов. В культурную статику входит понятие культурного ареала - географического района, внутри которого у разных культур обнаруживается сходство в главных чертах. Культурное наследие выражают культурные универсалии - нормы, ценности, правила, традиции, свойства, которые присущи всем культурам независимо от географического места, исторического времени и социального устройства общества. Антропологи выделяют более семидесяти универсалий (число, этика, семья, и т.д.).

Культура - это весьма сложная, многоуровневая система. Принято подразделять культуру по ее носителю. Выделяют мировую  и национальную культуры. Мировая  культура - это синтез лучших достижений всех национальных культур различных  народов. Национальная культура - синтез культур различных классов, социальных слоев и групп соответствующего общества. Культуру часто определяют как “вторую природу”. Такое  понимание восходит к античной Греции. Демокрит определял культуру как  “вторую натуру”. Культура, прежде всего, природный феномен потому, что ее творец - человек - биологическое  создание. Без природы не было бы культуры. Однако если бы человек не переступил пределов природы, он остался  бы без культуры. Культура есть акт  преодоления природы, выхода за границы  инстинкта, сотворение того, что может  надстроиться над природой. Культура предполагает спонтанный, свободный  вид активности, преодолевающий видовую  закрепленность. Для того чтобы создать  культуру, человек должен был обрести  некий дар. Получив этот дар, люди обрели совсем другую жизнь. Культура вовсе не безобидное приобретение человека. Ее рождение чревато неким возмездием, расплатой за приобретенное. Культура - надприродна, культура искусственна. Культура - это какой-то радикальный поворот в органическом развитии мира. Человек претворяет и достраивает природу. Культура - это формирование и творчество. Преобразуя окружающую его природу, человек одновременно перестраивает и себя самого. Чем шире его деятельность, тем более преобразуется, совершенствуется он сам. Человек в определенной мере есть природа. Нет чисто природного человека. Был и есть только “человек культурный”. Освоить природу означает овладеть не только внешней, но и внутренней, человеческой природой, то есть приобрести дар, которым не обладает никакое другое живое существо.

2. Наука России  на рубеже XX-XXI в.

События конца 80-х - начала 90-х годов в СССР очень сильно повлияли на состояние российской исторической науки. Переосмысление истории России, особенно истории XX века, робко начатое еще на исходе 50-х и в 60-е годы, развернувшееся в полную силу в конце 80-х годов и продолжающееся и поныне заметно отразились на изменении общественного, в том числе политического, климата в государстве. Эти два процесса шли параллельно, тесно переплетаясь друг с другом. И сегодняшняя оценка научной и общественной ориентации исторической науки требует учитывать состояние общества, характер его развития, основные тенденции.

Для современной исторической науки характерны: значительная поляризация, дифференцированность, большая независимость  и свобода от "директивных указаний".

Исторической особенностью первой половины 90-х годов XX века явился политический крах тоталитарного государства, в основе идеологии которого лежал  суррогат из марксистских идей, имперских традиций, самодержавной амбициозности, революционного мессианства, утопических общинных иллюзий, убогой гордости невежественных и правителей, и масс.

На смену этому государству  пришел странный полукоммунистический, полукапиталистический, полукриминальный гибрид, жизнь которому дают все  те же люди, кто был рожден, взращен  и воспитан в послевоенный период. Этот режим передал новой России глубоко криминализированную сущность, при которой буквально вся  страна от генсека до последнего дворника жила "не по закону".

Этот странный синтез относится  и к кадрам историков, и к исторической науке в целом. Пожалуй, единственное, чем новый режим коренным образом отличается от прежнего, это известная, почти официальная свобода от сталинизма, без которой, как это выяснилось уже бесповоротно, невозможно дальнейшее движение общества вперед в условиях современной цивилизации. Идеологический вакуум почти мгновенно заполнился единственной мощной, неплохо организованной, имевшей определенные традиции идеологической силой.

Кажется, что это восхождение  к идеологическому официозному  Олимпу началось в период "перестройки" М.С. Горбачева, но реальная энергия  этой силы была освобождена, конечно, в  полной мере лишь с падением либерально-коммунистического  режима "нового мышления", поскольку "санкционированная" горбачевская свобода, не удовлетворявшая радикалов-антикоммунистов, мешала в значительной мере полностью  раскрыться и "шестидесятникам".

Сегодня соотношение сил  поменялось: радикалы и в политике, и в публицистике, и в науке  расчистили завалы сталинизма, а "шестидесятники", верные своим либерально-коммунистическим, "истинно марксистско-ленинским" политическим взглядам, отринутым в  период "застоя" историческим концепциям, обогатившись новыми архивными пластами, огромным, ставшим доступным фактическим  материалом по истории XX века, властно  вступили на научный подиум, безапелляционно  оттесняя оттуда как консерваторов-сталинистов, так и сторонников радикальных  антикоммунистических воззрений, которых они роднят с новым режимом, с дилетантской, официозной, совершенно антикоммунистической публицистикой и т.д.

В этой связи встает вопрос о так называемом кризисе современной  российской исторической науки. Что  есть этот кризис? Ответ на этот вопрос также дается в связи с теми основными направлениями в общественной науке, о которых шла речь выше.

Одни видят кризис в  обвале всей старой идеологизированной исторической науки, неспособности  на основе старых марксистских подходов познать историческую истину и призывают  к поискам новой теории исторического  синтеза.

Другая точка зрения состоит в том, что кризис в  науке объясняется не крахом марксизма, а несостоятельностью его советских, истолкователей, гипертрофированностью  некоторых положений марксизма, в том числе об общественно-экономических  формациях, классовой борьбе как  решающих рычагах общественного  развития.

С этой точки зрения именно отказ от раз и навсегда данных установок в науке, обращение  к новым методологическим ключам познания, не только возрождение обновленного марксизма, но и новое прочтение - с учетом судеб мира и России в XX в., творчества Н. Данилевского, О. Шпенглера, А. Тойнби, М. Вебера, основателей "школы  Анналов", современных западных адептов  социальной истории, эмигрантской русской  историософии и других историософских и методологических течений свидетельствуют о том, что российская историческая наука как раз выходит из кризиса, означающего лишь отсутствие движения мысли, и вступает в новый плодотворный этап своей жизни.

Сегодня российская наука  стремится синтезировать все  лучшее, что дала мировая историография. Историки с успехом осваивают  богатейшее наследие российской исторической науки в лице ее крупнейших представителей, чье творчество в течение долгих десятилетий замалчивалось либо искажалось.

Современный этап развития российской исторической науки отмечен  стремлением в условиях свободы  творчества и бескомпромиссной полемики овладеть всей гаммой познавательских  и исследовательских приемов.

В первую очередь речь идет о методологических проблемах исторической науки. Сегодня бытует представление, будто в этой области царит  полный застой, что историки и историософы  этим просто не занимаются, а ловко  уходят от сложных понятий и категорий, определяющих периодизацию истории, ее критерии и сущность. В частности, вне рассмотрения якобы оказываются  наше отношение к понятиям "формация", "цивилизация", "исторический прогресс" и другие важные методологические категории. Однако это не так. В 90-е гг. и на рубеже XXI в. эти вопросы все чаще поднимаются на страницах научной печати и, хотя они действительно не стали пока еще предметом широких научных конференций, симпозиумов, ощущается все более нарастающее научное напряжение в этой области знаний, расширяется амплитуда их обсуждений, вовлекается все более богатый исторический и философский материал, включая историософские концепции прошлого.

Но все шире пробивает  себе дорогу цивилизационный подход к истории, основанный на разработках  Данилевского, Ламанского, Шпенглера, Вебера, Тойнби, Хантингтона, теоретиков евразийства и других аналитиков. В его основе лежат более широкие  и емкие понятия, охватывающие черты  и признаки развития общества, которые  представляют собой величины более  долговременные, сущностно более  устойчивые, чем социально-экономические  факторы. Они, прежде всего, охватывают территориально-природную, языковую, духовно-нравственную, религиозную, этническую сферы, которые, выражают интересы общества и характеризуют его в целом. Это, конечно, не означает полного отрицания формационного подхода к истории. Факторы, определяющие формацию, могут входить составной частью в характеристику той или иной цивилизации. Эволюция сторонников формационного подхода в сторону отказа от жестких социально-экономических характеристик развития общества порой сама ведет их к сближению со сторонниками цивилизационного похода к истории.

В этой же связи введена  в научный оборот и историософская теория Н.Я. Данилевского об извечном противостоянии России и Европы, о российской цивилизации  как особом историческом феномене. Его знаменитая книга "Россия и  Европа" была впервые за долгие десятилетия  переиздана, а его историософские взгляды получили современную научную  интерпретацию.

Наконец, к разряду новых  методологических подходов следует  отнести и получившие в условиях свободы научного творчества новые  импульсы альтернативного взгляда  на русскую историю, помогающего  понять всю ее многомерность, противоречивость, порой ошеломляющую возможность  круто повернуть ее ход. Если прежде под исторической альтернативой, как  правило, понималось лишь обращение  к судьбам российской революции, к всепобеждающей "прогрессивной" революционной альтернативе, к проблемам  послереволюционного развития страны в XX в. на путях "истинного ленинизма", "альтернативы Бухарина" и т.п., то в 90-е годы этот круг значительно расширился и видоизменился. Претерпевают эрозию прежние, устоявшиеся десятилетиями, представления даже историков традиционной школы. Если мы обратимся к монографиям, сериям статей по истории России как древней, средневековой, так и XX века, то по-прежнему встретим такие категории, как феодализм, капитализм, социализм. Впрочем, сегодня эти понятия наполняются новым смыслом. Историки пытаются дойти до сути вещей, понять, что же такое феодализм, не в жестком социально-экономическом смысле слова, а в широком цивилизационном понимании; что же такое капитализм и как он развивался в России, что же такое социализм в XX в., как он произрастал на российской почве и как соотносился с мировыми социалистическими учениями и движениями. Думается, наличие такого стихийного синтеза - верный признак жизнеспособности российской исторической науки.

Новый исторический пласт  поднят современной исторической наукой в исследовании российской эмиграции. Разрабатываются проблемы эмиграции XIX в., послереволюционной политической эмиграции, третьей ее волны в  послевоенный период и ее новый, так  сказать, "диссидентский" облик  в 60-е-70-е годы. В сфере исследовательского интереса оказываются условия жизни, адаптация, правовой статус российской эмиграции, ее различные общественно-политические, религиозные течения и организации, ее наука и культура, политика различных  зарубежных правительств по отношению  к российским эмигрантам, взаимоотношения  эмиграции с окружающей средой, отношения  между эмигрантами и их бывшей родиной - Россией и СССР.

Практически заново разрабатывается  история русской церкви, монашества. Вновь пробудился потухший было в советские годы исследовательский интерес к истории российских представительных учреждений, истории местного самоуправления. Если прежде этот интерес ограничивался в основном обращением к истории Земских соборов в связи с их ролью в укреплении абсолютистских начал в России, то в 90-е гг. и на рубеже XX и XXI веков этот интерес принял совсем иной характер. Историки стали рассматривать представительные учреждения в России с древнейших времен до начала XX в. как элементы складывавшейся новой цивилизации, как модели, ведущей к будущему переустройству России на новых антиабсолютистских, а позднее и демократических началах. Историю внешней политики России нельзя отнести к новым темам. Тем не менее, в 90-е гг. она зазвучала в историографии по-иному. На новой основе изучается история русской культуры, российского меценатства, филантропии. Прежде историки, как правило, базировались на концепции существования двух антагонистических культур: революционной, демократической, пролетарской, с одной стороны, и буржуазной - с другой. Сегодня есть большие сомнения в правильности такого жесткого подхода к этой теме. Оказывается, что история культуры, как и другие области истории, не терпит таких сектантских подходов. Она богаче, ярче, красочней, наполнена яркими людьми разных общественных направлений: и либералами, и консерваторами, и реакционерами, и радикалами, и революционерами. И все это - история нашей культуры, нашей духовности. Что касается истории филантропии, филантропических учреждений и русских филантропов, то эта тема, запретная для советской историографии, сегодня звучит в полный голос.

Особо следует сказать  об истории России близкого XX века, когда бушевали различные политические страсти, которые до сих пор мешают взвешенному и спокойному изучению этой темы. И все же предпринимаются  попытки анализа этого периода. К сожалению, историки постоянно  находятся под воздействием тенденции, связанной с политизацией истории XX века. Когда берешь в руки труды, касающиеся XX века, сразу чувствуешь, какой политической ориентации придерживается тот или иной автор. Скажем, существует точка зрения, что 1917 год - величайшее событие в истории страны, но одновременно с этим высказывается и полярная концепция, а именно, 1917 год - проклятое  событие в истории России. Существует и такая позиция, что время  с 1917 по 1929 год - благодатный период в нашей истории и лишь с  усилением власти Сталина открылась  эпоха тоталитаризма. Но высказываются  и прямо противоположные суждения, что все это один период и что  Ленин "породил" Сталина, ГУЛАГ, именно он заложил основы тоталитарного  государства. Такой разброс мнений вполне корреспондирует и с основными направлениями научных исследований истории XX в. в России, ведущихся на Западе.

На одно из первых мест в  переосмыслении истории России и  СССР выдвигается проблема Великой  Отечественной войны СССР 1941-1945 годов, Наряду с традиционной историографией, не выходящей в основном за рамки  официальной концепции войны, сформулированной в свое время И.В. Сталиным и в  последующих партийных документах, разрабатывается и другая версия, подчеркивающая значительную ответственность  советского режима за развязывание войны  в рамках реализации концепции мировой революции, подготовку сталинского руководства к превентивной войне против Гитлера. Сегодня, кажется, уже никто не сомневается в наличии у Сталина такого намерения. Яростные споры идут лишь в отношении возможных ее сроков.

В России эти подходы  оформились как самостоятельное научное направление и представлены группой ученых (в том числе молодых). Эта дискуссия нашла отклик и на Западе. Все это сегодня обсуждается, отражается на страницах журналов "Отечественная история", "Вопросы истории" и других, в многочисленных статьях, монографиях, на заседаниях "круглых столов". В этом политическом накале видны истоки реального научного плюрализма, в котором так нуждается настоящая историческая наука, стремящаяся стать объективной, неидеологизированной.

Под этим объективным углом  зрения изучается революция и  гражданская война, "военный коммунизм" и коллективизация, создание тоталитарной системы в СССР, проблема репрессий, в частности, расправа с Еврейским  антифашистским комитетом в 1948 г., вопросы  государственного антисемитизма в  СССР, время "оттепели", история  военно-промышленного комплекса  СССР, внешняя политика СССР, особенно в 1939-1941 гг., возникновение "холодной войны", история ГУЛАГа, голода в  СССР, смысл деятельности ЦК КПСС и Политбюро, направленной на складывание, совершенствование тоталитарной системы в стране, тайные пружины этой политики, облик "народных" вождей, их взаимоотношения между собой, и т.д.

3. Наука как  часть культуры

Мы ведь не просто видим  через "сущности" мир, но сами должны занимать место в нем в качестве мыслящих. Не чистый же дух, витающий над миром, познает! (Яркий свет на понимание культуры бросило бы, видимо, осуществление анализа того, как и в какой мере сами физические законы допускают возможность в мире существ, способных открывать и понимать эти законы.) Знание, следовательно, - не бесплотный мыслительный акт "видения через", а нечто, обладающее чертами события, существования и, забегая несколько вперед, я добавил бы, культурной плотностью.

В этом феноменологическом срезе выступает перед нами проблема наличия разницы между тем, что  мы видим в научном знании в  качестве универсального физического  закона, который от нас не зависит  и к тому же живет как реальное явление какой-то своей "естественной жизнью" во Вселенной (поскольку  владеющее им существо - часть ее), и тем, как мы ассимилировали, освоили  то, что мы сами же знаем и можем мысленно наблюдать, и его источники; как мы владеем всем этим в постоянном воспроизводстве условий и посылок соответствующего познавательного акта, предполагающем актуализацию и реализацию определенной организованности самого мыслящего существа во всем целом его сознательной жизни и в общении с себе подобными. Резюмируя этот ход мысли, скажем в несколько иных выражениях так: есть различие между самим научным знанием и той размерностью (всегда конкретной, человеческой и, теперь замечу, - культурной), в какой мы владеем содержанием этого знания и своими собственными познавательными силами и их источниками. Вот это последнее, в отличие от природы, и называется, очевидно, культурой, взятой в данном случае в отношении к науке. Или это можно выразить и так - наукой как культурой.

Знание объективно, культура же - субъективна. Она есть субъективная сторона знания, или способ и технология деятельности, обусловленные разрешающими возможностями человеческого материала, и, наоборот, как мы увидим далее, что-то впервые конституирующие в нем в качестве таких "разрешающих мер" (о последних тогда мы и должны будем говорить как о культурно-исторических, а не природных продуктах, вводя тем самым понятие культуры на фоне отличения ее от природы). Такова же она в искусстве и т.п.

Таким образом ясно, что под проблемой "наука и культура" я не имею в виду внешнюю проблему отношения науки в культуре в целом с ее другими составными частями - обыденным сознанием, искусством, нравственностью, религией, правом и т.д., не пытаюсь вписать науку в это целое. Нет, я просто, выбирая тропинки, выбрал ту, в границах которой рассматриваю саму науку как культуру, или, если угодно, культуру (а точнее - культурный механизм) в науке. Повторяю, культурой наука является в той мере, в какой в ее содержании выражена и репродуцируется способность человека владеть им же достигнутым знанием универсума и источниками этого знания и воспроизводить их во времени и пространстве, т.е. в обществе, что предполагает, конечно, определенную социальную память и определенную систему кодирования. Эта система кодирования, воспроизводства и трансляции определенных умений, опыта, знаний, которым дана человеческая мера, вернее, размерность человечески возможного, система, имеющая прежде всего знаковую природу, и есть культура в науке, или наука как культура.

Но, определив так науку, мы получили странную вещь. Взятая со стороны культуры, она похожа на все остальные виды человеческой деятельности (на искусство, мораль, право и т.д.), которые также ведь должны быть культурой, т.е. содержать в себе меру, исторически меняющуюся, согласно которой происходит сохранение, кодирование и трансляция какого-то опыта и умений, преобразующих и окультуривающих спонтанные отношения каждого отдельного индивида к миру и другим индивидам. Но я думаю, что такое отождествление науки с другими культурными явлениями полезно для нас, а не вредно. В каком смысле?

Вдумаемся в следующий  простой факт. В науке считается  давно установленной аксиомой, что  не существует и не возможна наука  уникальных явлений, т.е. таких, которые  не могут быть поставлены в семью  подобных же явлений. Например, язык, который  нельзя поставить в языковую семью, не поддается лингвистическому анализу. А вот феномен самого научного знания мы в нашем повседневном словоупотреблении тем не менее рассматриваем как уникальный (он - и не искусство, и не мораль, и не право, и т.д.). Но тогда, следовательно, нельзя построить знание о знании. Каким же образом мы можем претендовать на то, чтобы иметь научную теорию познания, эпистомологию и т.д.? Ясно, что о науке можно сказать что-то научное, если мы сможем научный феномен поставить в качестве равноправного члена в какую-то более широкую семью. А такой более широкой семьей, безусловно, и является тот способ, каким наука, в ряду других феноменов культуры, относится к человеческому феномену, как раз с точки зрения той проблемы, о которой я говорил в самом начале. А именно: каким образом в зависимости от науки (в зависимости от искусства, феномена морального сознания, правопорядка - перечисление можно продолжить) человеческий феномен определяется в космосе и как он в нем множественно устойчиво воспроизводится в качестве этого особого (т.е. не природой данного, хотя в природе же объективно наблюдаемого)? Нельзя естественным образом быть человеком: "к человечному" в нем (включая сюда и "мысль") нет вынуждения или причинения. Взяв в этом разрезе науку, мы можем получить дальнейшие определения науки как культуры, относящиеся также и к другим видам культурной деятельности, но отличающие ее, вместе с ними, от природы или от натуральных явлений.

Двигаясь по силовым  линиям противоречия, которое было сформулировано в начале (т.е. противоречия между содержанием знания и его  существованием), мы сразу же увидим здесь следующее обстоятельство. Говоря о космической ситуации, в  которую человека ставит наука, о  ситуации, которая отличает его от его частного образа и которую  он стремится понять, прорвавшись  через этот образ, мы неминуемо должны подразумевать существование во Вселенной определенных явлений, процессов, событий, которые, хотя и наблюдаются  в ней физически, тем не менее не имели бы места сами собой, т.е. самодействием природных сцеплений и законов, без присутствия человека. Ведь колеса во Вселенной, сами по себе, как натуральное явление, не вращаются, снаряды не летят, электроны не оставляют следов в камере Вильсона, а человеческие существа не совершают героических или вообще нравственных поступков, противоречащих любой природной целесообразности или жизненному инстинкту. Хотя, повторяю, раз они уже случились, они являются физически наблюдаемым фактом. То есть в составе Вселенной имеются явления, которые по законам природы как таковой не происходили бы, но, произойдя, наблюдаются извне вполне физически и законами природы допускаются. И это - существования, а не просто содержания мысли или какие-либо ценностные значения, вообще-то почему-то к сфере долженствования относимые.

Другими словами, существуют особые предметы, которые нельзя, с  одной стороны, свести к чистому "духу", к рассудочным изобретениям ума, а с другой - дедуцировать их из имеющихся или возможных в  будущем физических законов. По отношению  к ним последние не определены полностью и не уникальны. Такого рода предметы и есть материал культуры. Это - вещи живого сознания, вещи разума. Культура и в науке, и в других сферах деятельности вырастает из того, что не могло бы в них произойти по природным законам, но все же как-то происходит и, произойдя, наблюдается в качестве определенного рода существований, расширяющих возможности человека и являющихся, при всей натуральности и материализованности своей формы (язык, инструменты, приборы, образы произведений искусства, числа, научные модели, личностные исполнения всего целого жизни в героическом образце и т.п.) лишь органами воспроизводства человеческой жизни. Маркс в свое время заметил интересную вещь: приравнивая теорию Дарвина к первой истории "естественной технологии", т.е. к истории органов как средств производства животными своей жизни, он считал, что аналогичным образом должна быть создана и история продуктивных органов общественного человека.

Следовательно, беря научное  знание в его отношении к человеческому  феномену и к тем условиям, которые  природой не даются, я выделяю прежде всего то, что делается в мире потому, что сделаться другим путем, естественным, не может и должно, следовательно, иметь для этого "органы". Эти предметы или культурогенные явления структурируют, порождают вокруг себя силовое поле, в котором может происходить то, что само собой в причинно-следственном сцеплении и последовательном действии природных механизмов не происходит; например, то состояние, в котором (или из которого) мы видим в мире универсальный физический закон.

С другой стороны, культурные явления - это такие явления, которые  заменяют физические, естественно человеку данные способности, преобразуя их работу в некоторую структуру и в  некоторый способ действия, результат, устойчивость и однозначность которого не только не зависят от случайности  индивидуальных способностей и умений, но и дают их преобразованием нечто  совсем иное. Например, винт - это культурный предмет, потому что в нем преобразуется  действие физических сил в результате, который иначе (т.е. любым сложением  их или их простым продолжением) быть получен не может. В такой же роли можно рассматривать и законы науки, системы уравнения и методы их решения и т.д. по отношению, конечно, к способностям ума и восприятия. Но, с этой точки зрения, снимается тогда проблема различения материальной и духовной культуры. Есть проблема просто культуры. И понятая таким образом наука есть также культура, поскольку под "культурой" я понимаю некий единый срез, проходящий через все сферы человеческой деятельности (художественной, нравственной и т.д. и т.п.) и формально, типологически им общий в смысле определенного предметно-знакового механизма, а не содержания. Мы можем рассматривать научные образования в качестве сложных преобразователей или аппарата преобразований наших естественных возможностей и способностей. А это означает, что то, что мы не могли бы сделать как природные существа, мы делаем как существа культуры в науке - не прямым действием ума и восприятия, а именно преобразованиями, для которых должны быть, конечно, "органы", "орудия". Проблема с точки зрения поддержания уникальности человеческого феномена во Вселенной и состоит, как мне кажется, в наличии таких культурных орудий, вбирающих в себя нечто изобретаемое "впервые и однажды" (науку как познание). Без них наша сознательная жизнь и психика, предоставленные природным процессам, являли бы собой хаос и беспорядок, исключая тем самым возможность выполнения задач познания.