Ирина Эланс

Автор который поможет с любыми образовательными и учебными заданиями

Культура Японии. 8

Культура Японии

СРЕДА ОБИТАНИЯ

Островам Японского архипелага присущ ряд разнообразных и разнохарактерных экологических факторов, которые оказали значительно влияние на стиль жизни японцев, их менталитет, культуру и историю.

Одной из основных особенностей географического положения Японии принято считать ее изолированность от материка, что оказало огромное влияние на жизнь ее обитателей. Однако следует иметь в виду, что отдаленность нынешней Японии от материка – явление историческое, то есть временное. Таким образом, ранняя культура обитателей Японского архипелага, их хозяйственный уклад формировались в результате тесного взаимодействия различных этнических элементов. Достаточно заметные инокультурные этнические вливания продолжались вплоть до VII в. н.э.

Подобным же разнообразием отличается территория Японского архипелага с точки зрения рельефа и — в силу своей вытянутости в меридианном направлении — в климатическом отношении.

Современная Япония представляет собой страну, образованную приблизительно четырьмя тысячами островов. Однако ее основная территория – это четыре крупных острова (Хонсю, Кюсю, Сикоку и Хоккайдо). На их территории не существует точки, откуда расстояние до моря или океана превышало бы сто плюс несколько десятков километров. Рельеф являет собой сочетание гор (около 75% суши) и равнин. Причем на любом широтном срезе представлены как равнинные, так и горные участки. Таким образом, каждый из регионов Японии обеспечивает существование трех зон, весьма отличных по своим природным условиям, на основе которых в самой непосредственной близости друг от друга в исторический период получили полноформатное развитие три хозяйственно-культурных комплекса: морской, равнинный и горный (рыболовецкий, земледельческий, охотничье – собирательско - земледельческий).

ПРИРОДНЫЕ РЕСУРСЫ

Еще одной важнейшей особенностью среды обитания японцев явилась исключительная бедность архипелага минеральными ресурсами. Собственно говоря, кроме песка, глины, камня и воды, Япония не располагает сколько-нибудь значимыми природными ресурсами. Несмотря на это, вплоть до новейшего времени японцы не предпринимали сверхусилий в области международной торговли, предпочитая довольствоваться тем, чем они располагают: способы хозяйственной адаптации к природным условиям позволяли это.

Поэтому быт японцев, даже в среде самых влиятельных групп, никогда не отличался роскошеством, а разрыв между «верхами» и «низами» не был слишком кричащим. Основу же повседневной жизни всего населения составляло дерево. Камень для строительства почти не использовался из-за многочисленных землетрясений. Традиционную материальную культуру Японии вполне возможно определить как «деревянно-глиняную» с ограниченным употреблением.

Тем не менее, утверждение о бедности архипелага ресурсами верно только с существенными оговорками: длительные периоды автаркического и полуавтаркического существования (существенное сокращение связей с материком в IX – XII вв. и почти полная самоизоляция при сёгунате Токугава) доказывают, что территория Японии достаточно велика, а ее ресурсы достаточно богаты для обеспечения замкнутого доиндустриального цикла жизнедеятельности, который способен удовлетворить не только первичные физиологические потребности человека и постоянный рост населения, но и в состоянии генерировать высокоразвитую культуру, которая невозможна без достаточного уровня прибавочного продукта. И в этом смысле Японию можно определить как маленький материк.

ОСТРОВНОЕ СОЗНАНИЕ

Японцы жили как бы двумя стихиями – сухопутной (равнинной и горной) и водной, чем и определяются многие особенности их менталитета. Изолированность Японии от континента, удаленность от основных мировых культурных, политических, торговых и событийных центров способствовали и закрепляли тот тип сознания, который мы называем «островным».

Разумеется, термин этот весьма условен. Ведь другая «классическая» островная страна – Англия – продемонстрировала, что островное положение может стимулировать не только пассивный изоляционизм, но и энергичное стремление обрести свое место в мире. Дело в том, что японцы не желали выходить за пределы своего архипелага, ибо весь модус их хозяйственной адаптации к существующему вмещающему ландшафту предполагал интенсивные способы ведения хозяйствования, в то время как скотоводческий комплекс Англии буквально выталкивал часть ее населения во внешний мир, провоцировал экспансионистские устремления. Японцы же, постоянно расширяя посевы заливного риса и совершенствуя агротехнику и способы рыболовства, достаточно рано решительно вступили на интенсивный путь развития, который был прерван лишь во второй половине XIX века после серьезного знакомства с Западом и началом промышленного развития, что потребовало минеральных ресурсов в том количестве, которое территория Японии обеспечить не могла. Отсюда – империалистическая экспансия, закончившаяся полным поражением во Второй мировой войне.

КУЛЬТУРНАЯ ОДНОРОДНОСТЬ

Высокая плотность населения способствует культурной гомогенности. Говоря о культурной гомогенности, следует иметь в виду, однородность населения страны с точки зрения этнической, языковой, религиозной, социальной и имущественной – то есть те факты, которые служат источником конфликтов в других странах. Межконфессиальных противоречий удалось избегнуть, поскольку действительной основой японского менталитета всегда оставался синтоизм. Его контаминация с буддизмом (религией по своему духу малоагрессивной) была достигнута, в основном за счет мирного межкультурного влияния. Имущественное расслоение никогда не было в Японии чересчур велико, а жесткая система предписанных социальных ролей с обоюдными правами/обязанностями верхов/низов обеспечивала четкое функционирование социального механизма.

Относительная перенаселенность Японии в условиях невозможности «исхода» (или же психологической неготовности к нему) диктовала необходимость в выработке строгих правил бытового и социального общежития. «Китайские церемонии» японцев, которые до сих пор являются отмечаемой всеми чертой национального характера, - внешнее следствие такого положения вещей, когда существует жизненная необходимость гармонизирования самых различных групповых и индивидуальных интересов. Обладая чрезвычайно высоким средним уровнем образованности, развитой и культивируемой индивидуальной рефлексией, японцы, тем не менее, известны на Западе своими коллективными формами поведения, понимаемыми зачастую как «недоразвитость индивидуальности». Это, безусловно, не так. Речь должна идти о выработанном веками модусе поведения в критически перенаселенном пространстве. Можно сказать, что свободный и осознанный выбор японцев заключается в отказе от индивидуальной свободы ради гармонизации общественных интересов в целом.

С другой стороны, ограниченность среды обитания отчасти компенсируется мягким климатом с обилием осадков, что создает благоприятные возможности для ведения интенсивного земледелия. В этом отношении особенно важным является то, что основной сельскохозяйственной культурой был рис, продуктивность которого принципиально выше урожайности других известных человеку зерновых. В противном случае не мог бы быть обеспечен постоянный рост населения, численность которого составляет около 130 миллионов человек, что вполне сопоставимо с населением России, площадь которой, однако, в 40 раз больше территории Японии.

ЯПОНСКАЯ КУЛЬТУРА И МАТЕРИКОВАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ

Психологическое нежелание выходить за пределы собственного архипелага привело к тому, что страна не знала ничего похожего на эру великих географических открытий.

Однако это не означает, что японцы не знали, что происходит на материке. Контакты осуществлялись постоянно.

Япония на протяжении почти всего известного нам исторического периода никогда, за исключением последних полутора столетий, не претендовала на роль культурного, политического и военного центра. Потоки информации, направленные с континента в Японию и из Японии во внешний мир, до самого последнего времени не были сопоставимы по своей интенсивности.

Не только сама Япония ощущала себя как периферию ойкумены: внешний мир также воспринимал ее в этом качестве.

Общепризнанным является факт широкого заимствования японцами достижений континентальной цивилизации практически на всем протяжении истории этой страны. Трудно обнаружить в японской культуре и цивилизации хоть что-нибудь, чего были лишены ее дальневосточные соседи. Тем не менее, японская культура всегда была именно японской. То есть своеобразие культуры проявления не столько на уровне изолированно рассматриваемых «вещей» или «явлений», сколько в характере связей между ними, из которых и вырастают доминанты той или иной культуры.

Закрытость японской культуры, малочисленность контактов с материком основной части населения приводила к консервации особенностей местного менталитета и стиля жизни, вырабатывала стойкое убеждение в некоей «особости» Японии, ее культуры и исторического пути. Спору нет – Япония действительно страна во многом особая. Однако так же бесспорно, что при непредвзятом подходе при сравнении разных культур и народов, сходств все-таки оказывается несравненно больше, чем различий. Массовое же японское сознание склонно даже ныне делать большой акцент на том, что отличает японцев от других народов, чем подчеркивать их общность.

Исторический изоляционизм Японии привел к тому, что люди этой культуры оказались малоспособны к ведению реального межкультурного диалога. Отношения японцев с представителями других культур до сих пор часто ограничиваются высокоформализованными проявлениями этикетности. Когда же дело доходит до реального взаимодействия, то тогда с неизбежностью возникают довольно серьезные конфликтные ситуации. Достаточно посмотреть на отношение к японцам в странах, где сильнее всего ощущается их экономическое присутствие – почти всюду они воспринимаются местным население как инородное образование.

И это не случайно, ибо в сознании японцев чрезвычайно строго разграничена пространственная и социально-культурная оппозиция внутреннее/внешнее (свое/чужое). К «внешнему», «чужому» пространству не применимы те нормы поведения, которые действуют в пространстве «внутреннем». Дом должен быть чистым, а улица или горная туристская тропа - может быть грязной; изысканнейшая вежливость и этикетность поведения внутри страны при пересечении границы с легкостью может сменяться безразличием к формам собственного поведения в «чужом» пространстве, где привычные формы поведения действовать перестают.

Это — психология деревенской общины (своего рода островка в социальном море), получившая тотальное распространение. В японском обществе большое значение имеет не критерий неповторимости личности, а ее принадлежность к определенной структуре (семейной, фирменной, региональной, национальной и т.п.). Каталог социальных групп, к которым принадлежит японец, и представляет собой то, что в европейской традиции именуется «личностью». При достаточно большой идеологической терпимости (Япония не знает феномена «религиозных войн»), то есть терпимости межгрупповой, внутреннее устройство каждой группы таково, что исключает малейшее проявление инакомыслия.

Чрезвычайно важно, что заимствования осуществлялись Японией на большей протяженности ее истории совершенно добровольно, а значит, Япония имела возможность выбора – заимствовались и укоренялись лишь те вещи, идеи и институты, которые не противоречили уже сложившимся местным устоям.

РЕЛИГИЯ

Религия и по сей день занимает заметное место в жизни как японского общества в целом, так и его индивидуальных членов. Многочисленные обряды, являющиеся обязательным элементом повседневной жизни японцев, связаны по своему происхождению с религией, а отправление их практически немыслимо вне рамок культовых учреждений или по крайней мере без участия служителей культа.

Синто – национальная религия японского народа. Синто (буквально: «путь богов») представляет собой религиозную систему, начавшую оформляться в VIII в. основными составляющими синтоизма следует считать развитый культ предков и культы природных (ландшафтных) божеств.

Культ предков предполагает, что каждый род имел своего божественного прародителя, «действовавшего» в мифологические времена и считавшегося полифункциональным охранителем рода (получается, таким образом, что адептами синтоизма могут быть только японцы). Связанные узами родства, эти божества образуют пантеон синто, закрепленный в мифологическо-летописных сводах и генеалогических списках (авторитет такого рода памятников в японской культуре следует признать чрезвычайно высоким).

Японская мифология представляет собой рассказ о последовательном появлении на свет различных божеств, каждое из которых имеет своих потомков. Характерным свойством этого мифологического рассказа является отсутствие конфликтов между поколениями божеств (в отличие от мифологических систем Запада). Возникающие конфликты, как правило, имеют место между представителями одного поколения. Череда «человеческих» предков семьи, являющихся потомками божеств, также является объектом поклонения для своих потомков. В этой системе каждый человек, имеющий потомков, превращается в божество, и ему совершаются приношения – вне зависимости от его прижизненных заслуг и деяний. Почтительное отношение к предкам распространяется и на прошлое время вообще – поскольку оно было «временем предков». Отсюда – та выдающаяся роль, которая принадлежит в менталитете японцев истории.

Социальной проекцией этих установок является постоянное стремление обеспечить преемственность времен. Именно поэтому история Японии не знает революций, означающих прежде всего разрыв времен, отказ от преемственности и традиции.

Японцы в массе своей воспринимают синто не как религию, а как обычай или, лучше сказать, как нечто составляющее неразрывную часть их собственного окружения, среды, в которой они живут и действуют. Иными словами, в их представлениях синто связывается с чувством принадлежности ко всему японскому.

Именно синтоистская вера воспитала в японцах чуткость к природе, умение наслаждаться ее бесконечной переменчивостью, радоваться ее многоликой красоте.

Синто не требует от верующего ежедневных молитв – достаточно лишь присутствия на храмовых праздниках и приношений за исполнение обрядов. В быту же исповедующие синто проявляют себя лишь религиозным отношением к чистоте. Поскольку грязь отождествляется у них со злом, очищение служит основой всех обрядов.

Сложившийся первоначально как культ земледельческой общины, синто развивался на базе активного взаимодействия с заимствованиями из материковой Азии – буддизмом, религиозным даосизмом и конфуцианством. В частности, догмы синто, его обрядность формировались на основе синтеза с буддизмом и космогонической концепцией позитивного и негативного начал (инь–ян), составляющей важную часть религии даосизма.

Но несмотря на столь высокую степень, какой достиг синто-буддистский синкретизм, синто сохранил свой оригинальный характер как национальной религии, отличающей его и от буддизма, и от других иностранных заимствований. Идеологи японского национализма неизменно ссылаются на это обстоятельство как на одно из проявлений необычайной мощи национального духа, способного не только выстоять перед любым чужеземным влиянием, не только преодолеть его, но в конечном счете японизировать чужеземные заимствования, превратив их в составную часть собственной традиции.

В наши дни судя по некоторым данным статистики получается, что число верующих в стране вдвое превышает численность населения. Это означает, что каждый японец причисляет себя и к синтоистам и к буддистам.

Это можно объяснить своеобразным разделением труда. Синто оставил за собой все радостные события в человеческой жизни, уступив буддизму события печальные. Если рождение ребенка или свадьба отмечаются синтоистскими церемониями, то похороны и поминания предков проводятся по буддистским обрядам.

На фоне религиозной терпимости, издавна присущей японцам, проповедники христианства предстали в весьма неприглядном виде. Сама идея о том, что обрести спасение и обеспечить себе загробную жизнь в человеческом образе можно лишь взамен за отказ от всякой другой религии в пользу учения Иисуса Христа, – сама эта идея казалась японцам торгашеской и унизительной. Но может быть опять-таки из-за терпимости японцев, христианство постепенно обрело своих приверженцев, так и не заняв главенствующего места в жизни японского общества.

НРАВСТВЕННОСТЬ

Мерами красоты у японцев служат четыре понятия, три

из которых (саби, ваби, сибуй) уходят корнями в древнюю религию синто, а четвертое (югэн) навеяно буддистской философией.

Слово первое – «саби». Красота и естественность для японцев – понятия тождественные. Все, что неестественно не может быть красивым. Но ощущение естественности можно усилить добавлением особых качеств.

Считается, что время способствует выявлению сущности вещей. Поэтому японцы видят особое очарование в следах возраста. Их привлекает потемневший цвет старого дерева или даже обтрепанность – следы многих рук, прикасавшихся к краю картины.

Все эти черты древности именуются словом «саби», что буквально означает «ржавчина». Саби, стало быть, это неподдельная ржавость, архаическое несовершенство, прелесть старины, печать времени.

Если такой элемент красоты как саби, воплощает связь между искусством и природой, то за вторым элементом – «ваби» виден мост между искусством и повседневной жизнью. Понятие «ваби», подчеркивают японцы, очень трудно объяснить словами. Его надо почувствовать.

Ваби – это отсутствие чего-либо вычурного, броского, нарочитого. То есть в представлении японцев вульгарного. Ваюи – это прелесть обыденного, мудрая воздержанность, красота простоты.

Воспитывая в себе умение довольствоваться малым, японцы находят и ценят прекрасное во всем, что окружает человека в его будничной жизни. В каждом предмете повседневного быта. Не только картина или ваза, а любой предмет домашней утвари. Будь то лопаточка для накладывания риса или бамбуковая подставка для чайника, может быть произведением искусства и воплощением красоты. Практичность, утилитарная красота предметов – вот что связано с понятием «ваби».

«Ваби» и «саби» – слова старые. Со времени они стали употребляться слитно как одно понятие – «ваби-саби», которое затем обрело еще более широкий смысл, превратившись в обиходное слово «сибуй».

Если спросить японца, что такое сибуй, от ответит: то, что человек с хорошим вкусом назовет красивым. Сибуй, таким образом, означает окончательный приговор в оценке красоты. На протяжении столетий японцы развили в себе способность распознавать и воссоздавать качества, определяемые словом «сибуй» почти инстинктивно.

В буквальном смысле слово «сибуй» означает «терпкий», «вяжущий». Произошло оно от названия повидла, которое приготовляют из хурмы.

Сибуй – это первородное несовершенство в сочетании с трезвой сдержанностью. Это красота естественности плюс красота простоты. Это красота, присущая назначению данного предмета, а также материалу, из которого он сделан. Кинжал красив не потому, что украшен орнаментом. В нем должна чувствоваться острота лезвия и добротность закалки. Чашка хороша, если из нее удобно и приятно пить чай и если она при этом сохраняет первородную прелесть глины, побывавшей в руках гончара. При минимальной обработке материала – максимальная практичность изделия. Сочетание этих двух качеств японцы считают идеалом.

Когда знакомишься в музее с историей японского искусства, невольно рождается вопрос: где же здесь последовательное развитие стилей? Такая преемственность не сразу бросается в глаза, ибо оказывается она не в форме, а в содержании.

Японское искусство подобно напитку, который народ издавна готовит по собственным рецептам. Сколь ни совершенным было искусство, пришедшее когда-то из соседнего Китая, японцы заимствовали его лишь как сосуд. Да и нынешние западные веяния, вплоть до самых модернистских, остаются не более, чем сосудом, в который японцы по прежнему наливают напиток того же терпкого, вяжущего вкуса.

Понятия «ваби» и «саби» или «сибуй» коренятся во взгляде на вещи как на существа одушевленные. И в этом слышится отзвук древней религии синто.

Можно сказать, что понимание красоты заложено в японцах от природы – от природы в самом буквальном смысле этого слова. И здесь уже можно говорить не только о влиянии синто, но и о том глубоком следе, который оставил в японском искусстве буддизм.

Тайна искусства состоит в том, чтобы вслушиваться в несказанное, любоваться невидимым.

В этой мысли коренится четвертый критерий японского представления о красоте. Он именуется «югэн» и воплощает мастерство намека или подтекста, прелесть недоговоренности.

Заложенная в природе Японских островов постоянная угроза непредвиденных стихийных бедствий сформировала у народа душу, очень чуткую к изменениям окружающей среды. Буддизм добавил сюда свою излюбленную тему о непостоянстве мира. Обе эти предпосылки сообща привели японское искусство к воспеванию изменчивости, бренности.

Радоваться или грустить по поводу перемен, которые несет с собой время, присуще всем народам. Но увидеть в недолговечности источник красоты сумели, пожалуй, лишь японцы. Не случайно своим национальным цветком они избрали именно сакуру.

Весна не приносит с собой на Японские острова того борения стихий, когда реки изламывают ледяные оковы и талые воды превращают равнины в безбрежные моря. Долгожданная пора пробуждения природы начинается здесь внезапной и бурной вспышкой цветения вишни. Ее розовые соцветия волнуют и восхищают японцев не только своим множеством, но и своей недолговечностью. Лепестки сакуры не знают увядания. Весело кружась, они летят к земле от легчайшего дуновения ветра. Они предпочитают опасть еще совсем свежими. Чем хоть сколько-нибудь поступиться своей красотой.

Поэтизация изменчивости, недолговечности связана со взглядами буддистской секты дзэн, оставившей глубокий след в японской культуре. Смысл учения Будды, утверждают последователи дзэн, настолько глубок, что его нельзя выразить словами. Его можно постигнуть не разумом, а интуицией; не через изучение священных текстов, а через некое внезапное озарение. Причем к таким моментам чаще всего ведет созерцание природы, умение всегда находить согласие с окружающей средой, видеть значительность мелочей жизни.

С вечной изменчивостью мира, учит секта дзэн. Несовместима идея завершенности, а потому избегать ее надлежит и в искусстве. В процессе совершенствования не может быть вершины, точки покоя. Нельзя достигнуть полного совершенства иначе, как на мгновение, которое тут же тонет в потоке перемен.

Совершенствование прекраснее, чем совершенство; завершение полнее олицетворяет жизнь, чем завершенность. Поэтому больше всего способно поведать о красоте то произведение, в котором не все договорено до конца.

Чаще намекать, чем декларировать, - вот принцип, который можно назвать общей чертой двух островных наций – японцев и англичан. И те и другие придают большое значение подтексту. Японский художник умышленно оставляет в своем произведении некое свободное пространство, предоставляя каждому человеку по-своему заполнять его собственным воображением.

У японских живописцев есть крылатая фраза: «Пустые места на свитке исполнены большего смысла, нежели то, что начертала на нем кисть». У английских актеров существует схожая заповедь: «Если хочешь выразить свои чувства полностью, раскрой себя на восемь десятых».

Японское искусство взяло на себя задачу быть красноречивым на языке недомолвок. И подобно тому как японец воспринимает иероглиф не просто как насколько штрихов кистью, а как некую идею, он умеет видеть на картине неизмеримо больше того, что на ней изображено.

Югэн, или прелесть недосказанности, – это та красота, которая лежит в глубине вещей, не стремясь на поверхность. Ее может вовсе не заметить человек, лишенный вкуса или душевного покоя.

Считая завершенность несовместимой с вечным движением жизни, японское искусство на том же основании отрицает и симметрию. Мы настолько привыкли делить пространство на равные части, что, ставя на полку вазу, совершенно инстинктивно помещаем ее посередине. Японец же машинально сдвинет ее в сторону, ибо видит красоту в асимметричном расположении декоративных элементов, в нарушенном равновесии, которое олицетворяет для него мир живой и подвижный.

Симметрия умышленно избегается также потому, что она воплощает собой повторение. Асимметричное использование пространства исключает парность. А какое-либо дублирование декоративных элементов японская эстетика считает грехом.

Посуда на японском столе не имеет ничего общего с тем, что мы называет сервизом. Приезжие изумляются: что за разнобой! А японцу кажется безвкусицей видеть одну и ту же роспись и на тарелках, и на блюдах, и на чашках.

Итак, наслаждаться искусством значит для японцев вслушиваться в несказанное, любоваться невидимым. Таков жанр сумие – словно проступающие сквозь туман картины, сделанные черной тушью на мокрой бумаге, живопись недомолвок и намеков.

Таковы хайку – стихотворения из единственной фразы. Из одного поэтического образа. Эта предельно сжатая форма способна нести в себе поистине бездонный подтекст. Отождествляя себя с одним из четырех времен года, поэт стремится не только воспеть свежесть летнего утра в капле росы, но и вложить в эту каплю нечто от самого себя, побудить читателя пережить его настроение по-своему.

Таков театр Лио, где все пьесы играются на фоне одной и той же декорации в виде одинокой сосны и где каждое движение актера строго предписано и стилизовано.

Во всем этом проявляется сознательная недосказанность, отражающая не бедность ума или недостаток воображения, а творческий прием, который уводит человека гораздо дальше конкретного образа.