Личность Сократа. 2

Введение

Первый философ-афинянин Сократ — современник Демокрита. Сократ интересен не только своим учением, но и своей жизнью поскольку его жизнь была воплощением его учения. Сократ ока­зал огромное влияние на античную и мировую философию.

Сократ высказывается против письменности: письменность делает знание внешним, меша­ет глубокому внутреннему усвоению; письмена мертвы, сколько их ни спрашивай, они твердят одно и то же, благодаря пись­менности знания доступны всем и всякому. Сократ предпочитал записанному монологу живой разговорный диалог.

Личность Сократа

В историй философии, пожалуй, нет фигуры более известной и вместе тем, более загадочной, чем Сократ. До сих пор философы пытаются подойти к его разгадке. Искусный мастер вопросов, таивший в себе парадоксальный ответ («Я знаю, что я нечего не знаю») Сократ оставил после самый  неразрешимый вопрос: кто же он был на самом деле?

Загадочен и страшноват был его облик, резко контрастирующий с внутренними душевными талантами. В представлении древних греков Сократ был безобразен: небольшого роста, с большой лысой головой и огромным выпуклым лбом, приплюснутым и вздернутым носом, толстыми губами и большими выпученными глазами. Однако этот человек обладал огромным личным обаянием и своеобразием. По словам ученика Сократа Алкивиада, «Сократ и в повадке  своей, и в речах настолько своеобычен, что ни среди древних, ни среди ныне живущих, не найдешь человека, хотя бы отдаленно похожего на него». Самым  поразительным в нем была «колдовская» сила речи. Выступления даже хороших ораторов, говорил Алкивиад, не волнуют, беседы же Сократа и в плохом пересказе потрясают и увлекают слушателей, мужчин, женщин и юношей. Он часто приводил людей в такой состояние, что казалось нельзя больше  жить так, как они живут.

Образ жизни Сократа

БЕСЕДЫ

Беседа Сократа составляла стиль его жизни, подчиненной поискам истины. Это была его стихия, в которой он пребывал до самой смерти.      Представление о его жизни и учении сохранилось в веках благодаря сочинениям Платона, Ксенофонта и Аристотеля. Сам же Сократ выступая в защиту живого общения, утверждал, что письменные сочинения создают иллюзию власти над памятью и вселяют забывчивость. Диалог – это подлинная «живая и одушевленная речь знающего человека».

Он прибегнул к своеобразному эксперименту, состоящему в сравнительном анализе  себя и других, точнее, в «испытании» (elenchos) себя и тех других, который слывут мудрыми и сведущими в чем-либо. Так, он пошел к одному из государственных мужей, считавшемуся весьма мудрым человеком, и вступил с ним в беседу на тему о том, что есть справедливость, закон, власть и т.п. Результат беседы оказался довольно неожиданным: Сократ убедился в том что «этот человек только кажется мудрым и многим другим людям, и особенно самому себе, но самом деле не мудр». «Уходя оттуда, - продолжает Сократ у Платона, - я рассуждал сам с собою, что этого-то человека я мудрее, потому что мы с ним, пожалуй, оба ничего хорошего и дельного не знаем, но он, не зная, воображает, будто что-то знает, а я если уж не знаю, то и не воображаю».

После встреч с государственными людьми Сократ направился к поэтам. Из бесед с ними он узнал, что они творят не благодаря мудрости, но вследствие некоей природной способности, как бы в исступлении – в состоянии неосознанной вдохновенности, которую никто из них не может толком объяснить. Тем не менее, это не мешает им считать себя «мудрейшими из людей и во всем прочем», хотя на деле это не так. Аналогичное впечатление вынес Сократ и из бесед с ремесленниками, с людьми ручного труда. Он замечает, что они сведущи в своей профессии и знают много полезного. Однако, как и поэты, каждый из этих людей считает себя «мудрым и во всем прочем, даже в самых важных вопросах…».

Сократ бродил по Афинам и всюду - на площадях, на улицах, в местах общественных собраний, на загородной лужайке или под мраморным портиком - вел «беседы»   с афинянами и заезжими чужестранцами, ставил перед ними философские, религиозно-нравственные проблемы, вел с ними длительные споры, старался показать, в чем заключается, по его убеждению, действительно моральная жизнь.

     Учение Сократа

ФИЛОСОФИЯ В ПОНИМАНИИ СОКРАТА

Сократ внес в понятия «философия» и «философ» новое значение, которое и поныне считается одним из поворотных пунктов во всей истории греческой философии. Эти термины означали исследование «космоса» и наблюдаемых явлений природы. Сократ же сконцентрировал свое внимание на человеке и человеческом поведении и считал эти проблемы важнейшими для философии. Исследование природы он считал бесполезным занятием на том основании, что познание того, по «каким законам происходят небесные явления», не позволяет ни изменять эти законы, ни создавать явления природы, такие как, «ветер, дождь, времена года и тому подобное» (Платон, Апология). В глазах Сократа науки о человеке обладают огромным преимущество перед науками о природе. Это преимущество состоит в том что первые, изучая человека, дают ему то, в чем он более всего нуждается, - познание самого себя и своих дел, определения программы и цели своей деятельности, ясное осознание того что есть добро и зло, прекрасное и безобразное, истина и заблуждение.

Хотя переориентация космологии на антропологию была начата софистами, тем не менее, они были слишком погружены в открывшийся им бесконечный мир чувственных ощущений, которыми и ограничивались все горизонты доступного им самосознания духа. Однако самосознание духа не есть только одни чувственные ощущения и жажда острых переживаний. Духовное самосознание – это проблема жизни в целом, и потому Сократ, отталкиваясь от софистов, идет дальше.

Метод, предложенный Сократом для решения этой фундаментальной проблемы, есть метод самопознания. Неслучайно дельфийское изречение «Познай самого себя» стало для Сократа формулой не только мудрости, но и жизни. Самопознание в устах древнего философа означало прежде всего познание человеком своего внутреннего мира, осознания того, что осмысленная жизнь, духовное здоровье, гармония внутренних сил и внешний деятельности, удовлетворение от нравственного поведения составляют высшее благо, высшую ценность. С этой ценностью не сравнимы никакие знания, какими бы полезными они не были, потому что они не гарантируют благополучия и не делают человека счастливым. Более того, и знание добра и зла, по Сократу, не являются подлинным благом, если оно остается только голым знанием и не ведет к «врачеванию души».

ЭТИЧЕСКИЙ РАЦИОНАЛИЗМ СОКРАТА

Сократ вел пропаганду своего этического рационализма. Разработка идеалистической морали составляет основное ядро философских интересов и занятий Сократа. В беседах и дискуссиях Сократ обращал внимание на познание сути добродетели. Как может человек жить, если он не знает, что такое добродетель? В данном случае познание сути добродетели, познание того, что есть "нравственное", являлось для него предпосылкой нравственной жизни и достижения добродетели. Сократ отождествлял мораль со  знанием. Нравственность - знание того, что есть благо и прекрасное и вместе с тем полезное для человека, что помогает ему достичь блаженства и жизненного счастья. Нравственный человек должен знать, что такое добродетель. Мораль и знание с этой точки зрения совпадают. Для того, чтобы быть добродетельным, необходимо знать добродетель как таковую, как "всеобщее", служащее основной всех частных добродетелей.

Таким образом, одним из отличительных признаков истинной философии и подлинного философа являлось по Сократу, признание единства знания и добродетели. И не только признание, но также стремление к реализации этого единства в жизни. Сообразно с этим, философия в понимании Сократа не сводилась к чисто теоретической деятельности, но включала в себя также практическую деятельность – правильный образ жизни, благие поступки. Эта позиция Сократа получила в философии определение – этический рационализм.

Ирония Сократа 

     Сократ на протяжении всей жизни подвергал «испытанию» многих из тех, за которыми закрепилась слава мудрых и знающих что-либо. Отличительной чертой сократовских бесед являлась ирония. Об этом свидетельствуют диалоги Платона, среди которых нет почти ни одного, где бы Сократ не иронизировал, не выражал своей тонкой насмешки. Он то и дело принижал себя и превозносил других, делает вид, что нечего не смыслит в предмете обсуждения, и просил своего собеседника («мудрость» которого несомненна!) вразумить его, Сократа, наставить на путь истины. Далее, добываясь поддакивания собеседников в начале разговора, Сократ неприметно заводил их в тупиковую ситуацию, сбивая с толку и вынуждая отказываться от прежних «да». Чем больше был ироничный прикуп, тем чувствительнее для иронизируемого оказывалась потеря в ходе беседы тех иллюзорных достоинств, которые тонко подсунул ему для подвоха и искусно развеял его опасный собеседник. Течение сократовской беседы исподволь и незаметно размывало ее начальное допущение, которое в конце концов оказывалось применительно к данному случаю несостоятельным. Его ирония была скрытой насмешкой над самоуверенностью тех, кто мнил себя «многознающими». Но его цель состояла не в том что бы разоблачить и уничтожить, а в том чтобы помочь человеку стать свободным, открытым для истины, заставить его осознать свое незнание и задуматься над образом жизни. Она порождала «в душах людей чувство идеального, какой -то внутренний опыт высших реальностей.»  Он хотел при помощи своей иронии активно вмешиваться в человеческой жизнь, изменять ее и сознательно совершенствовать. ( Этим Сократ принципиально отличался от софистов, для которых спор был нацелен на достижение внешнего эффекта победы над оппонентом.)   

И о чем только он ни говорил: о богах и людях, полисе и законах, уме и глупости, знании и незнании, добре и зле, благе и  справедливости, свободе и долге, добродетелях и пороках, богатстве и бедности, дружбе и взаимопомощи, самопознании и образовании, душе и теле, жизни и смерти. Собеседники и темы бесед менялись, но суть оставалась одна: во всеоружии разумного слова Сократ был в постоянном поиске истины, справедливости, нравственности.

Диалектика

ОПРЕДЕЛНИЕ

Диалектика, в понимании Сократа, являлась методом исследования понятий, спо­собом установления точных определений. Опреде­ление какого-либо понятия для него было рас­крытием содержания этого понятия, нахождени­ем того, что заключено в нем. С целью установ­ления точных определений Сократ разделял понятия на роды и виды, преследуя при этом не только теоретические, но и практические за­дачи. По сообщению Ксенофонта, Сократ был убежден, что разумный человек, «разделяя в теории и на практике предметы по родам», смо­жет этим методом отличить добро от зла, вы­брать добро и быть высоконравственным, счаст­ливым и способным к диалектике. «Да и слово «диалектика»,—говорит Сократ у Ксенофонта,— произошло оттого, что люди, совещаясь в со­браниях, разделяют предметы по родам. Поэто­му надо стараться как можно лучше подготовиться к этому и усердно заняться этим: таким путем люди становятся в высшей степени нрав­ственными...» («Воспоминания»).

О сократовском понимании диалектики как метода разделения понятий на роды и виды свидетельствует также Платон  («Софист»): «Различать все по родам, не принимать один и тот же вид за иной и иной за тот же самый—неужели мы не скажем, что это [пред­мет] диалектического знания?» Сохранив это сократовское понимание диалектики и в зрелый период своего творчества, Платон пошел даль­ше: для него диалектика стала наукой об «истинно сущем» и методом познания «истинно сущего», т. е. мира идей. Аристотель писал: «А так как Сократ занимался исследо­ванием этических вопросов, а относительно всей природы в целом его совсем не вел, в названной же области искал всеобщего (to katholou) и первый направил свою мысль на общие опреде­ления (horismon), то Платон, усвоивши взгляд Сократа, по указанной причине признал, что такие определения имеют своим предметом нечто другое, а не чувственные вещи; ибо нельзя дать общего определения для какой-либо из чувственных вещей, поскольку вещи эти посто­янно изменяются. Идя указанным путем, он подобные реальности назвал идеями» («Мета­физика»).

Для Сократа диалектика, вопросно-ответный способ обнаружения истины, была прежде всего методом определения этических понятий, т. е. методом нахождения в данном понятии общих и существенных признаков, выражающих его сущ­ность. В ранних («сократических») диа­логах Платона много примеров диалектики Со­крата, его попыток дать определение общепри­нятым этическим понятиям и поступкам с помощью вопросов и ответов, посредством «ис­пытания» собеседника. Вот один из этих при­меров, посвященный определению понятия «справедливость».

Сократ отдавал себе отчет в сложности про­блемы. Определение понятий в этике, осущест­вляемое Сократом, служило опровержению эти­ческого релятивизма софистов. Не случайно Аристотель увидел одну из главных заслуг Сократа в поиске им общих этических определений. Ранее уже упоминалось, что для Сократа определить какую-либо добродетель (мужество, благочестие или справедливость) означало выяснить то, что есть «одно и то же во всем», т. е. найти в рас­сматриваемой добродетели то единое, которое охватывает все случаи ее проявления. Важно также подчеркнуть, что это единое (общее и тождественное), по учению Сократа, существует скорее всего реально, чем номинально. Точнее, единое, о котором идет речь у Сократа, имеет объективный характер, не зависит от сознания человека, от его субъективного состояния и на­строения. Поэтому этическое понятие для Со­крата есть не просто условный, номинальный термин для обозначения столь же условного яв­ления нравственной жизни, как это вытекало из учения софистов, но, напротив, термин, отобра­жающий объективно существующее единое, общее и тождественное в данной добродетели. Становится понятным, почему вопрос о том, что есть «сущность вещи», Сократ выдвинул на первое место: в определении добродетелей он увидел основное средство познания нравствен­ной сферы и выход из трясины этического реля­тивизма софистов. Сказанное означает также, что Сократ, исследуя этические понятия, пре­следовал конструктивную положительную цель, которая состояла в познании добродетелей че­рез определение.

В установлении общих определений Сократ исходил из наблюдаемых в обыденной жизни (или же воображаемых) примеров человеческого поведения. И то, что Аристотель называет «индукцией» («индуктивными рассуждениями») Сократа, есть метод определения, метод отбора тех существенных черт, которые являются об­щими для поступков, получивших одну и ту же этическую оценку. Операция отбора позволяет восходить от единичных примеров и частных случаев к общим определениям, к «сущности вещи».

Сократ решается на ино­сказательное определение этого понятия, кото­рое, собственно говоря, оказывается не столько определением, сколько рассказом о некоем сне, подсказавшем ему, что самое главное и решаю­щее для человека — это знание о добре и зле, умение отличать одно от другого. Это знание является, согласно Сократу, руководящим прин­ципом в жизни, в поведении и воспитании. И никакое другое знание, кроме знания добра и зла, не может стать источником той гармонии душевных сил и нравственной деятельности, ко­торая доставляет нам истинное блаженство и делает нас добродетельными и хорошими (kaloikagathoi).

Обращает на себя внимание еще одна свое­образная черта метода Сократа и всего его уче­ния. Свою задачу Сократ видел в том, чтобы «на­вести» собеседника на путь раскрытия содержа­ния тех понятий, которыми владеет определяю­щий, но настолько смутно, что не в состоянии дать им точное и всеохватывающее определение. Сделать это оказывается, впрочем, не под силу и Сократу. «Наведение» или «приведение» по-гречески обозначается термином «epagoge». Это и есть «индукция» Сократа, его «индуктив­ные рассуждения».

ИНДУКЦИЯ.

«Индукция» Сократа—это то же, что и его «определение», с той лишь разни­цей, что индукция устанавливает общее в част­ных добродетелях, путем их анализа и сравне­ния, а определение, решая ту же задачу, разде­ляет, кроме того, понятия на роды и виды, выясняет их соотношения.

Индукцией как методом восхождения от еди­ничных примеров к общим определениям Сократ пользовался часто, причем настолько часто, что некоторые из его современников видели в этом забаву, считая примеры, к которым он обра­щался, недостойными внимания философа, чрез­мерно банальными и не относящимися к суще­ству дела.

Сократ широко использовал «индуктивные доводы» на всех этапах диалога, привлекая мно­жество случаев и обстоятельств, с намерением придать обсуждаемому вопросу ясный и точный характер. Мы ви­дели, что Сократ постоянно исправляет своего собеседника, критикует его определения, пока­зывая, что приводимые примеры справедливости являются недостаточными для определения соответствующего понятия. Сократ направлял собеседника на поиск этического об­щего, заставляя его изменять свое мнение и уточнять определения.

При этом обращает на себя внимание техника ведения беседы, виртуозно отработанная Сократом, который то и дело ловит собеседника на противоречиях, а также тщательно продуман­ный набор примеров, позволяющий выявлять моменты сходства в одних случаях и черты раз­личия в других. Сократовская индукция и есть определение добродетелей путем установления в единичных и частных поступках сходств и раз­личий.

   Умелый отбор черт сходства и различия в разнообразном множест­ве конкретных случаев позволял Сократу в ин­дуктивных построениях искусно использовать в качестве аргумента аналогию. Так, в плато­новском «Евтидеме» Сократ приводит ряд примеров, из которых следует, что знания и навыки, приобретенные моряком, вра­чом, воином или плотником, являются предпо­сылками успешной деятельности в соответствую­щей профессии (моряка, врача и т, д.). Вместе с тем, исходя из того, что знания позволяют человеку выбрать правильный образ поведе­ния — правильное использование своих матери­альных средств, интеллектуальных способностей и физических сил, наклонностей и свойств ха­рактера, Сократ проводит параллель между успехом в профессиональной деятельности и удачей (счастьем) в моральном поведении. Ина­че говоря, в знании Сократ нашел то общее, то сходное, что объединяет два типа деятельно­сти. Это и позволило ему сделать заключение, что «знание есть добро, а невежество — зло» («Евтидем»).

Итак, прибегая к аналогиям, сравнениям и сопоставлениям, Сократ соблюдал значительную осторожность, оставался предусмотрительным: выделяя черты сходства в рассматриваемых яв­лениях, он не забывал о чертах различия между ними. Кроме того, Сократ сочетал индукцию с дедукцией: от найденного с помощью индукции общего положения он переходил к частным слу­чаям, не входившим в индукцию. Это давало ему возможность проверять истинность общих положений, корректировать и уточнять полу­ченные выводы и определения.

ГИПОТЕЗА

То, что Аристотель преувеличивал непонима­ние Сократом отличия науки от диалектики, видно из уже рассмотренного нами диалога «Гиппий Меньший», в котором Сократ приходит к выводу о существенном различии между профессиональными навыками и моральным поведе­нием, о невозможности проведения полной ана­логии между ними. Сократ отдавал себе отчет в том, что противоположности хорошего и плохого не являются объектами одной и той же науки. Во всяком случае, он понимал, что распространение противоположностей из сферы профессио­нальной деятельности на область морального поведения приводит к неприемлемым результа­там. Ведь из того, говорится в диалоге, что в профессиональных навыках знание «как сделать хорошо» предполагает знание «как сделать пло­хо», еще не следует, что эти противоположности (хорошего и плохого) применимы в области эти­ческого поведения.

То, что гипотеза (предварительные определе­ния) играла значительную роль в «индуктивных рассуждениях» Сократа, в его поисках общих этических определений, было отчасти показано при анализе «сократических диалогов» Платона и «Воспоминаний» Ксенофонта. Здесь же доба­вим следующее: хотя так называемые досократики не использовали понятия «гипотеза», тем не менее, их натурфилософские учения представ­ляли собой гипотетические (предположитель­ные) теории, развитие которых происходило в процессе критики предыдущей теории последу­ющей. Эта критика сопровождалась не только отбрасыванием ряда положений предыдущей теории, но и изменением и восприятием опреде­ленных моментов критикуемого учения.

То же самое можно сказать относительно уче­ния Парменида о едином бытии, явившегося результатом плодотворной критики, творческого преобразования предыдущих космологических учений. Атмосфера свободы критики и борьбы мнений, в которой развивалась философская и научная мысль греков, создала традицию критического мышления, которая подготовила почву для возникновения диалога и диалектики, при­вела к пониманию Сократом гипотезы как пред­положения, как допущения, с помощью которого становится возможным всесторонний поиск исти­ны, т. е. такой анализ проблемы, который поз­воляет, с одной стороны, проверить истинность выводов, вытекающих из предположения, а с другой — изменить и уточнить данное пред­положение, заменить его более верным и надеж­ным. И это до тех пор, пока не будет найдено удовлетворительное определение, достоверная истина.

Разумеется, сократовская гипотеза и гипотеза в современном смысле этого слова не одно и то же. Как исследовательский прием гипотеза в современной науке есть теоретическое построе­ние, теоретическое предположение, основанное на ряде фактов, но не вполне доказанное. Это значит, что собранные факты еще недостаточны для объяснения причинной зависимости явлений и остается потребность в этом объяснении. Этой потребности и отвечает гипотеза. Мы уже гово­рили, что вопрос о причине чего-либо не зани­мал Сократа. Что касается собирания фактов и вообще экспериментальной базы, предполагае­мых гипотезой в современном понимании, то все это у Сократа возмещалось многочисленными примерами, взятыми из обыденной жизни или вымышленными. Критерием истинности выдви­гаемого гипотетического положения он считал последовательность в суждениях, отсутствие противоречий при поиске общих определений, а не проверку гипотезы соответствующими фак­тами и экспериментом, как это принято в совре­менной науке.

Отметим также, что указанные различия не исключают черт сходства между сократовским и современным пониманием гипотезы. Достаточ­но сказать, что в обоих случаях гипотеза есть предположение, которое после той или иной проверки («испытание» у Сократа, «верифика­ция» в современной науке) подлежит видоизме­нению и преобразованию.

Рассмотрим один из примеров использования Сократом гипотезы как средства нахождения этических определений. С этой целью обратим­ся к диалогу Платона «Евтифрон», в котором речь идет о благочестии.

По определению Евтифрона, благочестие — это преследование преступника, виновного в убийстве, в святотатстве и других подобных де­лах,— будь это отец, мать или кто другой. Сократ считал, что Евтифрон дал просто пример благочестия, в то время как от него требова­лось общее определение понятия, которое охва­тило бы все случаи благочестивых поступков. Евтифрон предлагает новое определение, соглас­но которому благочестие — это то, что любезно богам, а нечестие—то, что им ненавистно (Платон. Евтифрон). В этом пункте Сократ, говоря, что ему неизвестно еще, являет­ся ли верным это определение, замечает не без иронической интонации, что его собеседник до­кажет, конечно, справедливость выдвинутого положения. Получив утвердительный ответ, Со­крат спрашивает: можно ли считать опреде­ление благочестия, данное Евтифроном, верным, если признано, что между богами бывают раз­ногласия, ссоры и взаимная вражда? Ведь если среди богов нет единого мнения, то нет и гаран­тии, что один и тот же поступок, например поступок Евтифрона, будет одобрен одними из них и осужден другими.

В попытке избежать противоречия Евтифрон предполагает, что боги не будут придерживать­ся разных взглядов относительно человека, незаконно убившего другого, и согласятся в том, что убийца должен быть наказан. Сократ замечает, что это соображение Евтифрона ниче­го не доказывает, ибо и среди людей никто не считает, что преступник не должен быть нака­зан: разногласия начинаются, когда приступают к рассмотрению дела и выясняют, кто и за что должен понести наказание. Сказанное в пол­ной мере применимо и к богам. Стало быть, рассуждение возвращается к исходному пунк­ту — к тому, что один и тот же поступок одними из богов будет одобрен, а другими нет.

Евтифрону, оказавшемуся в тупике, Сократ предлагает внести поправку в последнее из определений благочестия, а именно в определе­ние, согласно которому благочестие — это то, что любезно богам, а нечестие — то, что им не­навистно. После внесения поправки определение получает следующий вид: «То, что ненавистно всем богам,— это нечестие, а то, что любезно всем,—это благочестие». Согласившемуся с этим определением Евтифро­ну, Сократ предлагает подумать: благочестивое потому ли благочестиво, что любезно богам, или же потому любезно богам, что есть нечто благо­честивое.

Евтифрону, не понявшему смысла вопроса, Сократ разъясняет: благочестивое благочестиво не потому, что оно любимо богами, но, напро­тив, потому оно любимо ими, что благочестиво. Иначе говоря, благочестивое не зависит от одобрения или неодобрения бо­гов; любовь богов, их единодушное одобрение или неодобрение не есть еще существенный при­знак благочестия, не определяет существа бла­гочестия, как такового, а указывает всего лишь, как оно, благочестие, действует на богов. Бла­гочестие, будучи первичным по отношению к богам, представляет собой тот принцип и ту норму, которыми боги руководствуются при оценке, при одобрении или неодобрении того или иного поступка.

Итак, в приведенном отрывке Сократ пока­зывает, что определения благочестия, которые выдвигает Евтифрон, являются не определения­ми, а предположениями (гипотезами), в кото­рые необходимо внести коррективы, изменения и поправки. Поэтому, когда Евтифрон опреде­ляет благочестие как то, что любезно богам, Сократ заявляет, что неизвестно, верно ли это определение. Установив, что данное определение неудовлетворительно (в силу существования разногласий среди богов), Сократ направляет собеседника на изменение определения, на вне­сение в него новых поправок. Когда же собеседник затрудняется, эту задачу Сократ берет на себя. Так, обращаясь к Евтифрону, он говорит: «Я освобождаю тебя от ответа, Евтифрон; до­пустим, если угодно, что все боги признают этот поступок несправедливым и ненавистным им. Но не следует ли теперь внести поправку...».

Нарастающее внесение изменений и поправок в предварительные (гипотетические) определе­ния является характерным для метода Сократа, его поиска всеобщих определений. Важно также отметить, что, «испытывая» собеседника, заставляя его корректировать свои гипотетические определения, Сократ преследовал конструктив­ные цели, а не просто полемические, как это было у софистов.

Однако мы уже установили, что поиски Сократом общих определений заканчивались без­результатно. Безрезультатной оказалась и его попытка определения благочестия в диалоге Платона «Евтифрон». Не свидетельствует ли этот факт о скептицизме и агностицизме Сокра­та? И, как быть с его знаменитым высказывани­ем «Я знаю, что ничего не знаю»? Не является ли это признание лишним подтверждением его скептицизма, если не принципиального агности­цизма? Наконец, привлекает внимание специ­фическая форма отрицания, названная «сокра­товской иронией». Известно, что Сократ не пере­ставал иронизировать не только над другими, но и над самим собой. Возникает вопрос: не связа­на ли «сократовская ирония» со скептическим отрицанием возможности познания истины? И нельзя ли сказать, что диалектика Сократа определялась его иронией, служила его иронии? Не была ли она отрицательной диалектикой, т. е. диалектикой, которая ставила перед собой не конструктивную, а, напротив, деструктивную, разрушительную задачу, направленную на показ тщетности человеческих усилий найти объектив­ную истину и связанные с ней положительные определения и утверждения?

Полагаем, что нет. Прежде всего, следует сказать, что известная доля сомнения (скепсиса) — признак мудрости и одно из условий развития познания, углубле­ния знаний. Познание, говорил Аристотель, есть «разрешение прежнего сомнения». Разрешение все вновь возникающих сомнений есть постоян­ный поиск. Для Сократа поиск — это состояние интеллектуального бодрствования, отсутствие же поиска — явный признак умственной спячки. И нет ничего неожиданного в том, что в своих попытках нахождения общих этических опреде­лений Сократ не приходил к каким-либо абсо­лютным, окончательным результатам. Ведь у поиска (познания) нет конца. Нет конца поиску и в диалогах Сократа. Выражаясь парадоксаль­но, можно ска­зать, что диалоги Сократа оканчиваются, не за­канчиваясь: они предоставляют простор для дальнейших изысканий, открывают новые гори­зонты для поиска.