Личности. Царевна Софья

Министерство Образования  и науки РФ.

Всероссийский Заочный Финансово  – Кредитный Институт.

Филиал в  городе Архангельске.

Реферат На тему:

«Личности»

Царевна Софья

Студентки: Мазур  Анны Сергеевны

Специальность: Финансы и  кредит

Курс: 1

Группа: День. Город

Форма обучения: договор.

Руководитель: Шумилов Валерий Вячеславович.

Архангельск

2005 год.

Царевна Софья

Карамзин назвал Софью Алексеевну «одной из величайших женщин, произведенных Россиею», хотя  он же и вынужден был признать, что полная превратностей жизнь царевны наложила на него как на историка « печальный долг  быть её обвинителем». Но как же быть! – задача, которую поставила перед собой эта женщина, требовала особых решений. Значительность замысла Софьи – верховная власть, сосредоточенная  в женских руках, - впечатляет и сегодня. Она была первой из дерзнувших…

Даже такая  просвещённая и весьма эмансипированная дама, как императрица Екатерина II, называла новорожденных августейших дочек «бесполезным украшением дворца», а уж об отношении к женскому потомству в княжеском тереме XVII века и говорить не приходиться. Трудно сказать, как тогдашний государь Алексей Михайлович относился к наличию девяти дочерей, но даже если и без особого восторга, то эту печаль ему могли компенсировать семеро сыновей. Правда, по какому – то злому року каждый из них имел изъяны в здоровье, то которых дети либо умирали в младенческом возрасте, либо едва достигнув совершеннолетия. Даже младший и самый крепкий из сыновей, Петруша, страдал припадками, заставляя его родителей время от времени впадать в трепет. Зато дочери вызывали гораздо меньше тревог, в основном по поводу того, что с ними делать дальше?

 Замуж русских царевен не выдали: заморские женихи в государстве Российском тогда ещё были не в чести, свои же для царской крови считались слишком худородными. А потом кончали свой век принцессы, как правило в монастырях, в зрелые года становились инокинями, зачастую возглавляя жизнь обители. Но, как писал российский историк М. И. Семевский, «никакой монастырь не мог быть скромнее и благочестивее царских теремов».

На обособленной женской половине, среди исключительно женского окружения, в молитвах и постах, занятиях рукоделием, в чтении  церковных книг да невинных девичьих забавах  проходила жизнь, в которой царевны были невидимками. Ни один посторонний взгляд не проникал на эту половину. В церквях они стояли на месте, где их никто не мог увидеть. Паломничество в святые места, на богомоле, совершалось в рыдванах с плотно завешанными оконцами.

Словом, достаточно познакомиться с классическим трудом российского историка и археолога И. Е. Забелина «Домашний быт русских царей в XVI и XVII столетиях», дабы поистине возрадоваться тому, что вам повезло родиться не царской дочерью и не в те времена (особенно если вы - женщина).

Там, на этой женской, даром что царской, половине, были, кажется, подавлены все человеческие чувства и стремления, не оставлявшие места ни проблеску инициативы, ни мечте, ни поступку ни личному мнению, одна лишь – тишь безгласие, смирение, испуг и жажда тени.

И вот представьте, что сквозь  это вековечное наслоение запретов и послушного следования им, вспарывая дремоту и благолепие, отмежевываясь от вереницы совершенно одинаковых, неотличимых друг от друга царственных невольниц появляется небывалая женская фигура. Она – воплощённый вызов времени и нравов, отстаивает право не на какое – нибудь необычное или скандальное замужество. Она метит куда выше – ей нужен трон и звание первого лица государство.

Софья – третья по счёту дочь царя Алексея Михайловича от первого брака с Марией Милославской – родилась в 1657 году. Отношение к её появлению на свет было вполне традиционным, и если верить бытописателю, то «не только стола и именинных пирогов, но очень часто и выхода к обедне в день ангела Софьи не бывало». 

Нет точных  указаний, при каких обстоятельствах и когда именно царь – батюшка заметил, что эта его дочь разительно отличается от других. Но что заметил, сомнений не вызывает. Доказательством этому служит то, что учили Софью совершенно по – особому. К девяти годам уже полностью освоила грамоту, она стала ученицей самого, пожалуй, просвещённого и разностороннего человека той эпохи – Симеона Полоцкого, проповедника, писателя и поэта известнейшего общественного и церковного деятеля. Он был первым мужчиной, кому было доверено воспитания царской дочери. Понятно, сколь глубоким было влияние этого мудрого и опытного человека на царевну, Всё хватавшую с лета и засыпавшую своего учителя вопросами, выдававшими далеко не детское мышление.

Софья демонстрировала  острый, пытливый ум и, как писали, способность «к самым нежным проницательствам». Она легко постигала суть сложных понятий, явлений и их взаимосвязь. Среди прочих наук она особенно выделяла «гишторию». Герои древности – Византия, Рим, Запад – вот что подстёгивало воображение юной царевны.

Великолепная  память позволяла Софье с лёгкостью  осваивать языки, и это обстоятельство явилось ключом к библиотеке отца, которая была вскоре передана в её распоряжение. Самые разнообразные  книги на греческом, польском, латыни проглатывались с жадностью, совершенно не наблюдаемой у братьев, обучавшихся вместе с нею. По природе же своей Софья явно была заводилой и командиршей, умевшей настоять на своём и подчинить себе разновозрастную ватагу братьев и сестёр. Выдавалась царевна Софья и своим физическим развитием – крепкая, с по – мужски  резкими, угловатыми движениями, лишённая малейших признаков девичий нерешительности и застенчивости.

Она при любой  возможности пыталась разнообразить  постылую теремную жизнь, и  это ей удавалось. Справедливости ради надо сказать, что её батюшка, внёс свою лепту в более светское, чем полагалось по правилам, воспитание дочери: он часто брал их с содой в загородные поездки и даже, дал взглянуть на театральные представления с «французской пляскою». Эти впечатления отразились в Софье звонким эхом. Она начала писать стихи о красотах божьего мира, потом сочинила пьесу и разыграла в тереме её представления, в которое , разумеется, солируя вовлекла братьев и сестёр.

Впрочем разносторонняя одарённость Софьи сказалась и в таком исконно девичьем занятии как рукоделие. О том, что и в нём она оставила позади себя многих, свидетельствует тот факт, что в апартаментах царя лежал, для вящей отцовской гордости, ковёр, сотканный её руками.

Софье было 19 лет, когда в 1676 годы Алексей Михайлович внезапно скончался. На похоронах за гробом покойного несли на носилках нового царя – хворого 15 – летнего брата Софьи, Фёдора. Затем шла вдова, вторая жена Алексея Михайловича, Наталья Нарышкина, а следом – царевна Софья, исполненная вражды к мачехе – молодой, красивой, успевшей познать личное счастье, да к тому же имевшей сына Петра – будущего наследника престола. Смерть государя практически сразу обнажила беспощадное, не на жизнь, а на смерть, соперничество  между роднёй его первой жены – Милославскими  и второй – Нарышкиными.

Софья действовала  хитро. В первую очередь она поставила  себе целью навсегда вырваться из постылой женской половины царского терема. А потом как только здоровье Фёдора Алексеевича ухудшилось, она, притворно или нет, причитая и рвя на себе волосы, добилась права постоянно находиться возле больного. Она кормила и поила его из своих рук, давала ему лекарства и всячески хлопотала над ним. Ну а по сути пребывала в непосредственной близости от трона, среди бояр, военачальников, влиятельных лиц, умея слышать все разговоры и во все вникать с пользой для себя. Когда ей это было надо, Софья умела приноровиться к каждому не жалея льстивых слов. В свою очередь и окружения умершего царя не могло надивиться на ум, обширное знания и благочестие, столь старательно демонстрируемые царевной.

В конце апреля 1682 года, во время похорон брата, Софья, опять же вопреки всем обычаям  единственная из всех царевен присутствовала, громко стеная, на этом печальном обряде до самого конца. А народ, как -  то уже забывший о самом невероятном факте явления вчерашней затворницы, вовсю сочувствовал горю громко рыдающей сестры усопшего.

Итак, первый ход  был сделан, и едва ли сыскалась  бы сила, способная загнать Софью  обратно в терем.

Между тем ситуация с престолом начала накаляться. Преемником покойного царя мог стать либо 16 – летний Иван (сын Милославской), либо 10 – летний Пётр (сын Нарышкиной). При обсуждении кандидатов разноголосица мнений достигла придела. Причём «несогласие» было как среди привилегированной верхушкой, так и среди площадных. Дело решил голос патриарха Иоакима, являвшегося согласно тогдашнему закону первым лицом в государстве в случае смерти царя и высказавшегося за Петра. 27Апреля 1682 года царём был провозглашен Пётр, реальной же правительницей становилась его мать, вдовствующая царица Наталья Кирилловна.

Казалось бы, далеко идущие планы амбициозной  царевны развеялись в прах. Но что  для одних конец, то для других  начало. Софья не могла допустить возвышения ненавистной мачехи.  Ей и в голову не могло прейти отступиться. Напротив, уже с открытым забралом она вступила в политическую борьбу. Смелости ей было не занимать, но она хорошо понимала, что для успеха своего плана ей необходимо иметь определённую поддержку, точнее, как минимум две её разновидности: одну - интеллектуальную – силу мысли, умеющею найти нужные ходы в хитросплетениях борьбы, другую – физическую – стихийную и при необходимости карающею. И то, и другое ею было найдено.

Ещё будучи вхожей в апартаменты брата Фёдора, Софья особенно для себя отмечала Василия Васильевича Голицына, представителя боярской знаменитой семье.

Голицын, уже  зрелый человек, был счастлив в браке  со своей второй женой, от которой  имел четырёх сыновей и двух дочек. Судя обширной корреспонденции, боярин Голицын был отменным семьянином, редким хозяином. Он постоянно заботился как о воспитании всех своих отпрысков, так и о благополучии своей супруги. Дом его, первейший в Москве, был устроен совершенно на западный манер: с изящной мебелью и обширной библиотекой. Помимо этого, Голицын был «прозападником» - его живо интересовало устройство европейской жизни тамошние нравы и обычаи казались ему не в пример разумнее своих. Все прибывавшие в Москву иностранцы, непременно были гостями Голицына, и неизменно приходили в восхищения от общения с этим умнейшим человекам. « Я думал, что явился к какому – нибудь итальянскому герцогу, всё в доме Голицына блистало великолепием и вкусом», - писал один из иностранных вояжёров.

Василий Васильевич начал быстро возвышаться ещё  при правлении Алексея Михайловича. Позже, уже при Федоре, достигнувший боярства Голицын высказывал блестящие дипломатические способности и к тому же задумывал провести обширные реформы как в гражданской так и в армейской жизни. Но болезненность царя да запутанный клубок интриг возле трона отодвигали все его устремления в неясное будущее.

Другой силой, на которую вознамерилось опереться  Софья в предстоящей схватке за власть, были стрельцы. При дворе её батюшки они представляли собой род дворцовой гвардии, охранявшей царя, и поэтому считались людьми привилегированными. Со смертью же Алексея Михайловича они лишились некоторых льгот (освобождения от городских служб и права беспошлинной торговли), а стало быть, и значительной части дохода, что привело к назреванию в их среде недовольства, усугублявшегося недоступным превышением власти со стороны командиров стрелецких  полков. Царица Наталья Кирилловна хоть и старалась частично удовлетворить их требования, до конца погасить опасные тлеющие угли злобы не смогла.

Софья же, уловившая эти настроения и понимавшая, что Нои вполне способны перерасти в вооруженное выступления против власти, умело направляла стрелецкий гнев. Её и её сторонниками был пущен слух, что Нарышкины – де царица с родственниками, «извели» отвергнутого престола наследника Ивана.

Со стороны царевны  эта была откровенная провокация, свидетельствующая, что средств  для победы она не выбирала. И  этой пообедай – неправедной, оплаченной кровью многих людей – она добилась.

15 мая 1682 года под гул  набата с развёрнутыми знамёнами стрельцы ворвались в кремль. Не смотря на то, что царица вывила на крыльцо невредимого царевича Ивана, и вместе с ним Петра, разъяренную толпу это уже не останавливала. Началось кровавое побоище, в результате которого практически все Нарышкины были перебиты. Залив кровью Москву, стрельцы, ловко направляемые Милославскими, почуявшими час его торжества подданные ими челобитные потребовали чтобы царями стали оба брата: Иван V и Петр вторая челобитная, появившаяся через несколько дней, содержала ещё одно требование: чтобы по случаю их малолетства, страной правила Софья. И боярская дума, видимо, ещё не отошедшая, от недавно кровавых событий, сочла это прошение справедливым.

Встав наконец у руля власти, Софья тем не менее осознавала, что радость по случаю этой победы может оказаться преждевременной – слишком уж реальной силой стали обладать после бунта стрельцы во главе со вновь назначаемым князем Хованским, крайне почитаемым ими. В своих опасениях она не ошиблась и спустя некоторое время решилась на новую интригу. Под благовидным предлогом она выманила князя Хованского из столицы в село Воздвиженская, где он предстал перед судом по обвинению в государственной измене как явствовала из присланной ему анонимки, в угрозе «царский корень извести». Хованский был казнен. У исследователей этого вопроса бытует устойчивое мнение, что бумага, стоившая ему головы, была «организованна» ближайшем окружением Софьи, а может быть и ею сомой.

В итоге стрелецкое войско осталось без предводителя, Софья  же бросила, кличь о мобилизации дворянского ополчения для охраны царской власти и трона убедившись что у стрельцов нет сил на новое выступление она дола знать из лавры в Москву о подготовке её торжественного въезда. Так началось семилетнее правление Софьи Алексеевны государством Российским.

     Каким же  оно было, это правление, и что  чувствовала, сидя на троне,  женщина, добравшаяся до него  через кровь, казни, измены, клевету?  При ведем мнение сторонника  Петра,  князя Б.И. Куракина, человека, которого трудно заподозрить в симпатиях к ней: «Правление царевны Софьи Алексеевны началось со всякою прилежностью и правосудием всем и ко удовольствию народному, так что никогда такого мудрого правления в Российском государстве не было».

      Главой  правительства Софья назначила  Голицына, и многие достигнутые в годы ее правления успехи явились итогом их политического и человеческого альянса.

      Всегда  настороже, всегда лавируя между  то и дело возникающими группировками,  они тем не менее делали  свое государственное дело.

      Софья отменила смертную казнь за непристойные слова, заменив сие прегрешение ссылкой, теперь женщины, убившие своих мужей, уже не карались страшной смертью – «окапыванием», что означало зарывание виноватой живьем в могилу. Ужесточилась борьба с произволом местных властей, взятками, поборами.

Софья проявила ряд инициатив по оживлению торговли с Западом, развитию промышленности. Особенно это коснулось ткацкого производства. В России стали изготавливать дорогие ткани: бархат, атлас и парчу, которые ранее привозили из-за моря. Для обучения русских мастеров выписывались специалисты-иностранцы.

      В 1687 году Софья закончила начатое  еще при Федоре по инициативе Симеона Полоцкого дело создания Славяно-греко-латинской академии.  Ею поощрялись строительство каменных хором в Москве, западные заимствования более удобных бытовых условий жизни, введение «политеса», изучение языков, разного вида искусств. Удовлетворялась также потребность в широко, по-европейски образованных людях – отпрыски благородных фамилий посылались для обучения за границей. Пошла Софья навстречу своему фавориту и в деле развития школьного образования.

      Нельзя было отказать ей и  в политическом такте. Так, например, Софья сочла нужным поддержать своего явного недоброжелателя, патриарха Иоакима.

В его борьбе с расколом. Используя свое влияние  и умение как обольщать, так и  устрашать противника, она весьма чутко держала руку на пульсе государства, по возможности гася искры недовольства, распрей, интриганства.

      Заметны были успехи и во  внешнеполитической сфере. 21 апреля 1686 года был заключен Вечный  мир с Польшей. Согласно выговоренным  Голицыным условием Речь Посполитая  юридически признала переход Киева к Русскому государству и подтверждала принадлежность ему  Левобережной Украины, Смоленских и Северских земель.

Еще одним, крайне важным для России политическим событием стал так называемый Нерченский договор  с Китаем (1689 год), с которым соприкасались границы русских владений в Сибири. Но были и явные провалы, в конце концов, внесшие свою лепту в крушение Софьи и ее фаворита.  Голицын, без сомнения, был на редкость умен и опытен, но, зная свою силу дипломата, совершенно не метил в полководцы. Софья же, ослепленная любовью и желающая видеть на его седеющей голове лавры императора, тем не менее настояла на том, чтобы именно он возглавил злосчастный Крымский поход.  К тому же ей со всех сторон твердили,

что именно этот человек  способен стать гарантом победы. Для Голицына эта задача была явно не по зубам. Лесть же застлала Софьино сознание, и она не сумела почувствовать, что как раз таким образом недруги Голицына хотели избавиться от слишком авторитетного и влиятельного лица. И  владычица клюнула на эту наживку.

      В результате из похода 1687 года  войско вернулось с полпути:  татары подожгли степь. Протии  в огня и безводицы было бесполезно новейшее по тем временам вооружение армии: ружья с кремниевыми замками и «винтовые пищали», разработка которых началась еще при царе Алексее Михайловиче. Однако даже бесславное возвращение армии Софья обставила с торжественностью и помпой – ей хотелось поддержать реноме фаворита, о котором в открытую говорили, что он зря погубил людей.

      Не менее неудачным оказался и второй Крымский поход, предпринятый два года спустя. Опасаясь попасть в огненную ловушку, ранней весной русская армия в колоннах прошла через непреодолимое, по мнению западных стратегов Дикое поле и в полном порядке добралась до Перекопа. Европа была удивлена, а Софьино окружение снова разочаровано: ощутимых итогов от того, что стотысячное войско грелось под южным солнцем, никто не видел. По Москве же носились слухи, что крымский хан откупился от Голицына двумя бочками золотых монет, на поверку оказавшихся фальшивыми.

      Так или иначе, но все эти  неудачи и осуждение бессмысленных  потерь и урона казне били  по престижу Софьи как государыни. Вероятно, для нее было бы гораздо  лучше продемонстрировать свое  недовольство Голицыным, хотя  бы на время отстранив его от дел или даже услав в наказание из столицы. Но именно в это момент влюбленная женщина говорила в Софье куда явственнее, нежели государыня.

Она совершенно извелась от долгой разлуки со своим  галантом, и то, что он вернулся живым  и невредимым, было для нее главным и самым приятным итогом обеих крымских кампаний.

Какое удивительное по пронзительной нежности нескрываемому  любовному восторгу письма писала Софья  Голицыну. Будь Василий Васильевич менее умен, мог бы под потоком ее славословий вообразить себя единственной «надежей» государства, без которого все рухнет и превратится в пыль. Исследователи утверждают, что осталось лишь два письма государыни Голицыну, настоящие гимны во славу обожаемого человека: «… А мне, свет мой, веры не имеется, что ты к нам возвратишься; тогда веры пойму, когда увижу в объятиях своих тебя … Свет мой, батюшка, надежда моя, здравствуй на многие лета! …Велик бы мне день тот был, когда ты, душа моя, ко мне будешь. Если бы мне возможно было, я бы единственным днем поставила тебя перед собою».

      Весточки от него во время  долгого отсутствия были для  нее воздухом, необходимым для  тог, что бы жить. Однажды Софья  пешком шла на поклонение от  села Воздвиженского в Троице-Сергиеву  лавру, а это более десяти  километров. И совсем на подходе к монастырю ей, уже немало уставшей в то время, передали письмо Голицына. Земля словно качнулась под ней. В ответ Софья отписала своему любезному, что не чувствуя земли под ногами, не помнила, как вошла во двор монастыря и, сгорая от нетерпения, читала на ходу строки, написанные любимой рукой.

      Хотелось ли Софье выйти за  него замуж? При всей осторожности  мнений на этот счет, многие  высказывались за то, что это  было ее горячим желанием. А  ведь и здесь ситуация для  нее складывалась драматично: как быть с Голицынской женой Евдокией Ивановной? Вероятно, и сам Василий Васильевич оказался во власти противоречивых чувств. С одной стороны, ни в чем неповинная примерная жена, с которой счастливо прожита жизнь, с другой – «как честный человек» он имел моральные обязательства перед доверившейся ему «девицей Софьей». Тогда многих из их окружения интересовало, как же разрубит Голицын этот  узел? Иностранный дипломат Невель уловил сомнения фаворита. «На удаление жены он не мог решиться, во-первых, как человек благородный, во-вторых, как муж, имеющий за нею большие имения». Совершенно очевидно, что развод уронил бы Голицына в глазах соотечественников, да и материальную сторону он не мог не учитывать.  Был ли готов к таким жертвам царский фаворит?

      Не стоит обращать внимания  на хвалебные отзывы иностранцев  относительно ее наружности никогда  не видевших Софью, равно как  и мнение того же Вольтера, упоминавшего о ее «прекрасной  наружности»по прошествии ста  лет.

      Софья, с далеко не женственными, оплывшими чертами лица, со следами золотухи на неровной коже, с широкой и короткой талией, не по возрасту тучная, в 25 лет казалась 40-летней. Так свидетельствовали очевидцы, не находившие ни одной «прельстительной» черты. Да и дошедшие до нас изображения лишь подтверждают это. Но как же значительны и ярки должны были быть ее внутренние дарования, чтобы, бросая свой отсвет на это непривлекательное лицо,   совершенно преображать его. А ведь наверное, так и было! К некрасивости так же можно приглядеться, как и не замечать прекрасных черт, коли они перед тобой днем и ночью. Нечто подобное случилось и с Голицыным. И мало-помалу обожающая его молодая государыня – у них с Софьей была значительная разница в возрасте – стала видеться ему в роли новой супруги. Самой Софье инициативы было, как всегда не занимать.

      Во всяком случае, Семевский так  описывает развитие их связи:  «…пылкая, любящая Софья уговорила  своего министра убедить жену  постричься в монахини, затем  испросить дозволения у патриарха  и жениться на ней. Добрая жена Голицына не прекословила, не противилась»…

Но увы! «Царское время» Софьи истекало.

 Ее постоянные  стычки с взрослеющим сводным  братом Петром давали обоим понять, что скорее всего дело добром не кончится. Взаимные обиды нанизывались одна на другую. Софья была оскорблена тем, что Петр отказался «по-царски» принять возвратившегося из Крыма Голицына. Петра возмутило, что она посмела участвовать в соборном Крестном ходе, что для женщины было недопустимо. Когда же он остывал, мать Наталья Кирилловна показывала ему различные официальные бумаги, подписанные Софьей, на что она фактического права не имела. И досада Петра неуклонно крепчала.  Софья вместе со своим окружением с подозрительностью поглядывала в сторону села Преображенское, где уже женатый государь упражнялся со своим «потешным» войском, которое на самом деле могло оказаться прекрасным оружием для смещения ее с трона.

      И Софья решила упредить удар. Для этого надо было убрать  с дороги Петра. Как и в  первый удачный для себя раз, она сделала ставку на стрельцов. Казалось, осечки не будет – теперь во главе их сто ял ее верный слуга Федор Шакловитый. Из покоев Софьи в стрелецкие полки поползли слухи, что Нарышкины опять обижают Милославских: обещают-де не только «извести» царевича Ивана, но называют «великую государыню царевну «девкою», не ставят ее ни во что. Но желаемого озлобления против ненавистных ей Нарышкиных вызвать не удалось: стрельцы всегда имели претензии к обоим противоборствующим семействам. И  как не старался Шакловитый, ему не удалось добиться от стрелецких начальников подписей на челобитной с просьбой, чтобы Софья венчалась на царство.

      Между тем как Кремль, так и  Преображенское жили в напряженном  ожидании близкой развязки. В  такой ситуации любая ложна  тревога, чей-то пьяный клич могли сыграть роль горящей тряпки, брошенной в пороховой погреб. Так и случилось. В ночь с 7 на 8 августа 1689 года кто-то пустил слух, что «потешные» из Преображенского идут в Кремль извести «государыню-царевну». Суета и бряцание оружием среди стрельцов, которые готовились к отражению атаки, ввели в заблуждение сторонников Петра. Те помчались в Преображенское с вестью, что стрельцы идут на него.

      Страх, испытанный Пет ром во  время первого стрелецкого мятежа  и учиненной в его ходе резни Нарышкиных, овладел им с новой силой. И вот 17-летний Петр, бросив мать, беременную жену Евдокию и своих «потешных», вскочил на лошадь и в одной рубашке умчался в Троице-Сергееву лавру. Лишь на следующий день к нему, нашедшему защиту у архимандрита, подтянулось «потешное войско», оставшиеся ему верными стрельцы и мать Наталья Кирилловна. Так образовалось два непримиримых лагеря: Софьин – в Кремле и Петров – в Лавре.

Софья обратилась к патриарху с просьбой посодействовать  смягчению ситуации. Но тот напомнил ей, что она всего лишь правительница  при государях, подтвердив тем самым  свою верность законным государям: Петру  и Ивану. Несколько ободренный Петр написал брату: «Срамно, государь, при нашем совершенном возрасте, тому зазорному лицу государством владеть мимо нас». Он призывал брата «государство наше успокоить и обрадовать вскоре» жестко и окончательно, показав кто есть кто.

      Василий Васильевич Голицын, большой дока в государственных вопросах, не мог не понимать, что «сидение на троне» дамы его сердца – нелегитимно. Но в создавшейся ситуации ничем помочь ей не мог. Более того, ему было совершенно ясно, что предстоящее падение Софьи увлечет в бездну и его, что приведет не просто к окончанию блестящей карьеры, но и, возможно, к плахе. К чести его, надо сказать, что он не сделал ни малейшей попытки уйти от печальной участи.

      Между тем, пристыженные голосом  патриарха стрельцы пришли к  «зазорному лицу», Софье, с требованием выдать им их начальника, склонявшего их к государственной измене и даже убийству «государя Петра». Ей ничего не оставалось, как выдать Шакловитого, который был отправлен в Лавру, а затем казнен.

      Дальше Софья начала стремительно  терять сторонников. Как- то незаметно ее покидали недавно клявшиеся в верности бояре, крупное и мелкое начальство, как обычно облеплявшее ступеньки трона. Стрельцы устроили ехавшему в Москву Петру покаянную встречу, положив в знак покорности свои головы на плахи, выставленные вдоль дороги.