Монархическая идея в трудах Николая Михайловича Карамзина

Министерство  науки и образования Российской Федерации

Поволжская  Государственная социально-гуманитарная Академия

Исторический  факультет

Реферат

на  тему:

Монархическая идея в трудах Николая Михайловича  Карамзина.

Выполнил:

Панкратов Иван

III курс, 32 группа

Научный руководитель:

д.и.н., профессор  Храмкова Е.Л.

Самара

2011

Содержание.

Введение.

1. Общие характерные черты монархизма и консерватизма в трудах Н.М. Карамзина
2. Отличительные черты монархических воззрений Н.М. Карамзина.

Заключение

Библиография

Введение

Современный этап развития отечественной общественно-философской  и идеологической мысли ставит ряд  неоднозначных вопросов, имеющих  касательство к животрепещущим проблемам  поиска нынешним российским обществом  дальнейшего пути своего развития, мировоззренческой парадигмы своего бытия и всего того, что объединяется под общим наименованием «национальной идеи» и «государственной идеологии».

В рамках осмысления этих проблем и вопросов, неизбежно  постоянное обращение к опыту  прошедших столетий развития российской государственной и политической философии и историософии.

Одним из наиболее значимых в истории нашего народа, оказавшим колоссальное влияние  на развитие русской ментальности и  всего русского мироосмысления, вне  всякого сомнения, следует признать историческое и философское наследие русского монархизма и консерватизма. И наиболее яркой и значимой фигурой в истории этого направления можно считать выдающегося писателя, величайшего русского историка и мыслителя Николая Михайловича Карамзина. Рассмотрению его взглядов как одного из первых идеологов российского монархизма и консерватизма посвящена данная работа.

Хронологическими её рамками следует обозначить период с 1792г, когда начали выходить в свет «Письма русского путешественника» - первая работа, проливающая некоторый свет на некоторые аспекты политико-философских взглядов Карамзина и до Его смерти в 1826г.

Целью работы является рассмотрение историко-философских и политико-философских взглядов великого русского историка как одного из первых идеологов российского монархизма и консерватизма.

Задачами работы являются:

• Попытаться ответить на вопрос, следует ли вообще считать Н.М. Карамзина монархистом и консерватором.
• Изучить те черты концепции Карамзина, которые были вполне характерны для всей консервативно-монархической мысли в России, его общих с нею черт.
• Выявить отличительные, особенные черты монархической концепции в видении Карамзина; то, что до некоторой степени обособляло его в рядах прочих отечественных консервативно и монархически настроенных мыслителей.

Источниковой  базой работы послужили, в первую очередь, основные труды Николая Михайловича: 12-ти томная «История Государства Российского» в издании 2001г (М: «Рипол-Классик», в 4х томах, серия «Великая Россия») и записка «О древней и новой России в её политическом и гражданском отношениях» (помещена в том же издании в IV томе), а также некоторые малые записки личного свойства («Для потомства» и «Новое прибавление», там же) и публицистические сочинения («Мелодор к Филалету»). Также, для иллюстрации ранних взглядов Карамзина использованы фрагменты из «Писем русского путешественника».

Среди историографических трудов, использованных при написании  данной работы следует отметить: книги  Минакова А.Ю. «Русский консерватизм 1й  четверти XIXв.», Есюкова А.И., Честнейшина Н.В. и  Честнейшиной Д.А. «Социальная философия русского консерватизма», статью Ширинянца А. А. и Ермашова Д. В. «Особенности формирования консерватизма в России и Карамзин», серию статей Смирнова А.Ф. «Как создавалась «История государства Российского»» (публиковавшуюся в качестве вступления к вышеупомянутому четырехтомнику). Также, нельзя не отметить историографический обзор И.В. Родионовой «Русский консерватизм XIX века» и книгу Лотмана Ю. «Сотворение Карамзина».

1. Общие характерные черты монархизма и консерватизма в трудах Н.М. Карамзина

Приступая к  рассмотрению политических взглядов историка, в сознании масс прочно связанного с «государственно-охранительной» идеей, следует, в первую очередь, понять, а был ли Николай Михайлович монархистом и консерватором? Вопрос отнюдь не праздный, как могло бы показаться.

Достаточно  вспомнить, что в период написания «Писем» их автор, в той их части которая была написана в Париже в дни весны-лета 1790 года, отзывается о происходящих во Франции событиях без осуждения. Споры таких важных фигур в истории  Революции, как Мирабо и аббат Мори возвышен до сравнения со спором Ахиллеса и Гектора¹. Подобное снисходительное отношение автора можно, конечно, объяснить тем фактом, что период пребывания Карамзина в Париже был одним из самых спокойных в истории Революции; ужасов якобинского террора и казнь короля он уже не увидит.

Позднее, в издаваемом им журнале «Вестник Европы» также  можно будет усмотреть некоторые  черты нехарактерные для обычной  консервативной публицистики. Так, исследователь и биограф Карамзина Ю. Лотман высказывает даже мысль о том, что в тот период идеалом будущего историка была своеобразная «президентская», бонапартистская форма правления: «Если облечь высказывания «Вестника Европы» 1802—1803 годов в определенную политическую формулу, окажется, что реальным содержанием монархизма  Карамзина  в этот период  было  президентское правление с очень сильной властью президента как в исполнительной сфере, так и в области законодательной инициативы. Главе государства принадлежала высшая воинская власть и роль конечного арбитра во всех государственных вопросах. Однако сохранение ряда республиканских институтов, выборность законодательных органов и свобода печати (попытки ограничить ее во Франции вызывают в «Вестнике» осуждение) не дают превратиться этому правлению в деспотическое. А сила правительства — гарантия от анархии»².

Позднее взгляды  Николая Михайловича претерпели значительную трансформацию, но даже в  августе 1818г (21 августа), уже после публикации многих томов «Истории…», в письме П.А. Вяземскому он обронил фразу, которую весьма любят цитировать некоторые публицисты, пытающиеся ставить под сомнение твердость консервативных убеждений Карамзина (а некоторые даже пробуют упрекать его в «двурушничестве»(!)): «…я   в   душе   республиканец  и таким умру». Однако, как часто бывает, данная фраза дает почву для подобных недоразумений лишь будучи вырванной из контекста: «Россия не Англия, даже не Царство Польское… Самодержавие есть душа, жизнь её, как республиканское правление было жизнью Рима. Эксперименты не годятся в таком случае. Впрочем, не мешаю другим мыслить иначе. Один умный человек сказал: «Я не люблю молодых людей, которые не любят вольности; но не люблю и пожилых людей, которые любят вольность». Если он сказал не бессмыслицу, то Вы должны любить меня, а я Вас. Потомство увидит, что лучше, или что было лучше для России. Для меня, старика, приятнее идти в комедию, нежели в залу Национального Собрания или в Камеру депутатов, хотя я в душе республиканец, и таким умру»³. О специфике же взглядов автора в русле монархической идеологии, поясняющей вышеупомянутое высказывание будет сказано ниже.

Одна из проблем  в изучении политических взглядов Карамзина, как и многих других русских консерваторов начала XIX века, была верно отмечена И.В. Родионовой и «… заключается в том, что взгляды ранних русских консерваторов были достаточно расплывчаты, не отличались развернутостью и яркостью формулировок, столь характерных, например, для Н.Я. Данилевского и К.Н. Леонтьева, М.Н. Каткова  и К.П. Победоносцева»⁴. Действительно, следует признать, что Николай Михайлович не написал того, что можно назвать «политическим проектом».

Однако, тем не менее можно вычленить в трудах Карамзина на протяжении большей части его деятельности те черты, которые со всей очевидностью показали бы его твердую монархическую позицию.

Такие черты, характерные  для всех разнообразных течений  русского консерватизма, великолепно  сформулировал видный современный  исследователь этого вопроса, доктор исторических наук А.В. Репников в книге «Консервативная концепция российской государственности»:

«Признав, что  единой консервативной теории в России так и не сложилось, А.В. Репников тем не менее, выделил характерные  черты национальной консервативной идеологии:

1. Признание собственного пути развития России
2. Этатизм⁵
3. Незыблемость самодержавия в России
4. Наличие религиозной, православной, константы
5. сакрализация царской власти
6. Сохранение общественной иерархии, сословного строя и общины
7. сохранение единой и неделимой Российской империи
8. осторожное отношение к капитализму
9. критика либерализма и социализма»⁶.

Попытаемся  рассмотреть труды Карамзина  с точки зрения наличия в них  указанных черт. Сразу следует  оговориться, что в силу специфики  момента, когда жил историк, когда ещё не сложилось четких теоретических оснований капитализма, либерализма и социализма, а сами эти направления даже не обрели ещё своих наименований, две последние из выделенных Репниковым черт для Карамзина изначально неприменимы.

1. Признание собственного пути развития России.

  Данная парадигма в трудах Карамзина является одной из наиболее неоднозначных и дискуссионных моментов. Следует отметить, что в период написания «Писем», их автор ещё не вполне соглашался с этим тезисом: «По убеждению Карамзина, «путь образования или просвещения один для всех народов; все они идут им вслед друг за другом. Иностранцы были умнее русских: итак, надлежало от них заимствовать, учиться пользоваться их опытами. Благоразумно ли искать, что сыскано? <…> Какой народ не перенимал у другого? И не должно ли сравняться, чтобы превзойти?» В этом же письме отчетливо сформулировано просветительское кредо «раннего» Карамзина: «Все народное ничто перед человеческим. Главное дело быть людьми, а не славянами. Что хорошо для людей, то не может быть дурно для русских, и что англичане или немцы изобрели для пользы, выгоды человека, то мое, ибо я человек!»»⁷

Позднее, в период написания «Записки», взгляды историка в достаточной степени изменились и выражали уже в корне иную позицию. В частности, особенно это проявляется в той части, где автор критикует перегибы петровской политики: «… страсть к новым для нас обычаям преступила в нем границы благоразумия. Петр не хотел вникнуть в истину, что дух народный составляет нравственное могущество государств, подобно физическому, нужное для их твердости. Сей дух и вера спасли Россию во времена самозванцев; он есть не что иное, как привязанность к нашему особенному, не что иное, как уважение к своему народному достоинству. Искореняя древние навыки, представляя их смешными, хваля и вводя иностранные, государь России унижал россиян в собственном их сердце. Презрение к самому себе располагает ли человека и гражданина к великим делам?»⁸.

«Карамзин призывает  прекратить безоглядное заимствование  опыта Запада: “Патриот спешит присвоить отечеству благодетельное и нужное, но отвергает рабские подражания в безделках... Хорошо и должно учиться: но горе...народу, который будет всегдашним учеником”»⁹.

Наконец, сошлемся на уже цитированное выше письмо к  князю Вяземскому: «Россия не Англия, даже не Царство Польское: имеет свою судьбу, великую, удивительную…».

2. Этатизм.

Лучше всего  осознание примата государственных  интересов над всеми прочими  просматривается у Карамзина  в записке «Мнение русского гражданина», поданной Александру I по поводу проектов восстановления Речи Посполитой и датированной 17 октября 1819г: «Вера… выше всех законов – физических, гражданских, государственных – но она их не отменяет… Мы сблизились с Небом в чувствах, но действуем на земле, как и прежде действовали… Как христианин любите своих личных врагов; но Бог дал Вам царство и вместе с ним обязанность исключительно заниматься благом оного»¹⁰.

Также, следует  отметить явственные следы данной парадигмы  в тех метах, где Карамзин касается деятельности Ивана Калиты. Его историк признает одним из лучших государей России, и признавая его несомненные заслуги в деле возрождения Руси, достаточно снисходительно относится к тому факту, что князь неоднократно жертвовал и  христианской нравственностью, и честью народа и благополучием соседних областей в угоду политической целесообразности: «… хитрый Иоанн Калита, заслужив имя Собирателя земли Русской, есть первоначальник ее славного воскресения, беспримерного в летописях мира. Надлежало, чтобы его преемники в течение века следовали одной системе с удивительным постоянством и твердостию, - системе наилучшей по всем обстоятельствам, и которая состояла в том, чтобы употребить самих ханов в орудие нашей свободы… Калита первый убедил хана не посылать собственных чиновников за данью в города наши, а принимать ее в Орде от бояр княжеских… Все ожило, когда хищники перестали ужасать народ своим присутствием: села, города успокоились, торговля пробудилась, не только внутренняя, но и внешняя; народ и казна обогатились - дань ханская уже не тяготила их. Вторым важным замыслом Калиты было присоединение частных уделов к Великому Княжеству...

Глубокомысленная  политика князей московских не удовольствовалась  собранием частей в целое: надлежало еще связать их твердо, и единовластие усилить самодержавием... история наша представляет новое доказательство двух истин: 1) для твердого самодержавия необходимо государственное могущество; 2) рабство политическое не совместно с гражданскою вольностью… Народ, смиренный игом варваров, думал только о спасении жизни и собственности, мало заботясь о своих правах гражданских. Сим расположением умов, сими обстоятельствами воспользовались князья московские, и, мало-помалу, истребив все остатки древней республиканской системы, основали истинное самодержавие»¹¹.

3. Незыблемость и сакрализация самодержавия в России.

Уважение к  самодержавной власти, признание  её лучшей формой правления из всех возможных для России – пожалуй, самая очевидная и наиболее ярко выраженная черта карамзиновской историософии. достаточно привести несколько наиболее ярких и характерных цитат из первоисточников: «…для твердого самодержавия необходимо государственное могущество…»¹², «Самодержавие есть палладиум России; целость его необходима для ее счастья…»¹³, «Дворянство и духовенство, Сенат и Синод как хранилище законов, над всеми - государь, единственный законодатель, единовластный источник властей. Вот основание российской монархии, которое может быть утверждено, или ослаблено правилами царствующих»¹⁴, «…желаем, да не изменится никогда твердое основание нашего величия; да правила мудрого самодержавия и Святой Веры более и более укрепляют союз частей; да цветет Россия...»¹⁵.

«С точки  зрения Карамзина, самодержавие представляет собой “умную политическую систему”, прошедшую длительную эволюцию и сыгравшую уникальную роль в истории России. Эта система была “великим творением князей московских”, начиная с Ивана Калиты, причем, в основных своих элементах,  она обладала качеством объективности, то есть слабо зависела от личных свойств, ума и воли отдельных правителей, поскольку не была продуктом личной власти, а довольно сложной конструкцией, опирающейся на определенные традиции и государственные и общественные институты. Система эта возникла в результате синтеза автохтонной политической традиции “единовластия”, восходящей к Киевской Руси, и некоторых традиций татаро-монгольской ханской власти. Большую роль также сыграло сознательное подражание политическим идеалам Византийской империи.  Возникшее в условиях тяжелейшей борьбы с татаро-монгольским игом самодержавие было безоговорочно принято русским народом, поскольку ликвидировало не только иноземную власть, но и внутренние междоусобицы. “Рабство политическое” не казалось в этих условиях чрезмерной платой за национальную безопасность и единство.

Вся система государственных и общественных институтов была, по Карамзину, “излиянием монаршей власти”, монархический стержень пронизывал всю политическую систему сверху донизу. При этом самодержавная власть была предпочтительнее власти аристократии. Аристократия, приобретающая самодовлеющее значение, могла стать опасной для государственности, например, в удельный период или в период Смуты XVII в.. Самодержавие “встраивало” аристократию в систему государственной иерархии, жестко подчиняло ее интересам монархической государственности»¹⁶.

4. Наличие православной константы русского мировоззрения.

Вновь процитируем  «Мнение русского гражданина»: «Вера  христианская есть тайный союз человеческого  сердца с Богом; есть внутреннее, неизглаголанное, небесное чувство; она выше земли и мира… только возвысилась душа в её сокровенностях, утвердилась в невидимых связях с Божеством, с своим вечным, истинным Отечеством»¹⁷.

«Исключительную роль в данной системе, по Карамзину,  играла православная церковь. Она являлась “совестью” самодержавной системы, задающей нравственные координаты для монарха и народа в стабильные времена и, в особенности, когда происходили их “случайные уклонения от добродетели”. Карамзин подчеркивал, что власть духовная действовала в тесном союзе с властью гражданской и давала ей религиозное оправдание. В своей “Истории...” Карамзин подчеркивал: “история подтверждает истину...что вера есть особенная сила государственная”»¹⁸.

5. Сохранение общественной иерархии и сословного строя.

Отношение Карамзина  к вопросу сохранения иерархически-сословной структуры общества лучше и полнее всего иллюстрируется одной единственной, не требующей комментариев цитатой из «Записки», в ней, что называется, всё сказано: «Самодержавие есть палладиум России; целость его необходима для ее счастья; из сего не следует, чтобы государь, единственный источник власти, имел причины унижать дворянство, столь же древнее, как и Россия… Монтескьё сказал: point de Monarque, point de noblesse; point de noblesse,  point de Monarque¹⁹. Дворянство есть наследственное; порядок требует, чтобы некоторые люди воспитывались для отправления некоторых должностей и чтобы монарх знал, где ему искать деятельных слуг отечественной пользы. Народ работает, купцы торгуют, дворяне служат, награждаемые отличиями и выгодами, уважением и достатком. Личные подвижные чины не могут заменить дворянства родового, постоянного, и, хотя необходимы для означения степеней государственной службы, однако ж в благополучной монархии не должны ослаблять коренных прав его, не должны иметь выгод оного. Надлежало бы не дворянству быть по чинам, но чинам по дворянству, т.е. для приобретения некоторых чинов надлежало бы необходимо требовать благородства, чего у нас со времен Петра Великого не соблюдается: офицер уже есть дворянин…»²⁰.

6. Стремление к Единой и неделимой России.

В период работы историка ещё не стоял столь остро  т.н. «национальный вопрос», «право наций на самоопределение» ещё признавалось тем чем оно в действительности является – бредом; по этой причине  судить о мнении Карамзина по сему вопросу мы можем по единственному, зато красноречивому документу – «Мнению русского гражданина»: «Вы думаете восстановить Польшу в её целости, действуя как христианин, благодаря врагам, Государь! …Вы думаете восстановить древнее Королевство Польское, но сие восстановление согласно ли с законом государственного блага России? Согласно ли с Вашими священными обязанностями, с Вашею любовию к России и к самой справедливости?... одним словом, восстановление Польши будет падением России, или сыновья наши обагрят своею кровию землю Польскую и снова возьмут штурмом Прагу!»²¹.

Т.о., основываясь  на анализе источников, как официального (предназначенного для печати либо подачи на рассмотрение монарху), так  и частного свойства (переписка), можно  прийти к вполне однозначному выводу: Николай Михайлович Карамзин, вне всякого сомнения, был твердым убежденным монархистом-консерватором, государственником и патриотом, в его произведениях ярко выражены такие традиционные для отечественной консервативной идеологии положения как признание собственного, особого пути развития России; этатизм во взгляде на роль государства; незыблемость и сакрализация самодержавия в России; признание наличия православной константы как ключевого ориентира русской духовности; устремление к сохранению общественной сословной иерархии; стремление к сохранению единства и неделимости Российской империи.

2. Отличительные черты монархических воззрений Н.М. Карамзина.

 Рассмотрим  теперь вопрос об отличительных,  до известной степени особенных  чертах каримзиновских монархических идей.

В первую очередь, главнейшей чертой историософии Карамзина следует  отметить тот факт, что несмотря на всё свое преклонение перед  величием Государства, древностью и  сиянием Самодержавия, его несомненными заслугами, Николай Михайлович, тем  не менее, абсолютно чужд какой-либо идеализации этого института вообще, и лиц с ним связанных – в частности. Ярче всего это проявляется, конечно же, при описании бедствий правления Ивана Грозного в IX томе «Истории…».

Если до этого в труде  Карамзина читателям приходилось видеть, по преимуществу, либо вполне добродетельных государей (как Мономах, Невский, Донской), либо князей оставивших после себя память столь же тяжелую, сколь и ничтожную (как Андрей Городецкий, Святополк, Рюрик II), либо наконец, правителей постепенно эволюционировавших от худших качеств к наиболее высоким добродетелям и ставших, в конечном итоге, подлинным украшением нашей истории (лучший пример – Владимир Святой), то в случае с Грозным мы видим принципиально иную картину. Монарх, первоначально бывший подлинным образцом для подражания (все его предыдущие грехи могли бы быть простительны и легко объяснимы тяжелой юностью), внезапно, практически без перехода и, что особенно важно, без всякой видимой причины, превращается в настоящего изверга рода человеческого.

Карамзин, отдавая  должное оставшимся в истории  незыблемыми заслугам Ивана, тем  не менее, в своей критике совершенно бескомпромиссен: «Беспримерными ужасами  тиранства испытав неизменную верность народа; не видя ни тени сопротивления, ни тени опасностей для мучительства; истребив гордых, самовластных друзей Адашева, главных сподвижников своего доброго Царствования; передав их знатность и богатство сановникам новым, безмолвным, ему угодным…»²²; «Между иными тяжкими опытами судьбы, сверх бедствий удельной системы, сверх ига моголов, Россия должна была испытать и грозу самодержца-мучителя: устояла с любовию к самодержавию, ибо верила, что бог посылает и язву, и землетрясение, и тиранов…»²³; «Жизнь тирана есть бедствие для человечества, но его История всегда полезна, для Государей и народов: вселять омерзение ко злу есть вселять любовь к добродетели - и слава времени, когда вооруженный истиною дееписатель может, в правлении Самодержавном, выставить на позор такого Властителя, да не будет уже впредь ему подобных! Могилы бесчувственны; но живые страшатся вечного проклятия в Истории, которая, не исправляя злодеев, предупреждает иногда злодейства, всегда возможные, ибо страсти дикие свирепствуют и в веки гражданского образования, веля уму безмолвствовать или рабским гласом оправдывать свои исступления»²⁴.

Публикация  породила в обществе значительную полемику (кстати, вновь поставив под вопрос «благонадежность» автора): «Цесаревич Константин… прямо заявлял, что нельзя позволять открыто обсуждать и осуждать кровавый произвол Грозного, не нанося удара по престижу царской власти. «Книга его, - заявлял Константин, - наполнена якобинскими поучениями, прикрытыми витиеватыми фразами». То же самое говорил митрополит Филарет. … позже прямо писал, что не может без ужаса вспомнить об этом публичном обнажении зла, обличении мрачных черт Грозного, что впредь надлежит «освещать лишь лучшую часть царствования Иоанна IV»»²⁵.

Трезвый взгляд ученого на вопрос превращения монархии в тиранство отмечает и Ю. Минаков: «Карамзин категорически отказывался отождествлять “истинное самодержавие” с деспотизмом, тиранией и произволом. Он считал, что подобные отклонения от норм самодержавия были обусловлены делом случая (Иван Грозный, Павел I) и быстро ликвидировались инерцией традиции “мудрого” и “добродетельного” монархического правления»²⁶.

Рассматривая  вопрос о месте Грозного в истории  России, Карамзин отходит и от концепции  этатизма, не имея возможности усмотреть  в деяниях царя никаких следов заботы о пользе государства, напротив, все действия самодержца свершаются словно бы вопреки государственной пользе. Действия жестокосердного правителя не находят никакого оправдания в объективности: «Несмотря на все умозрительные изъяснения, характер Иоанна, героя добродетели в юности, неистового кровопийцы в летах мужества и старости, есть для ума загадка, и мы усомнились бы в истине самых достоверных о нем известий, если бы летописи других народов не являли нам столь же удивительных примеров; если бы Калигула, образец государей и чудовище, - если бы Нерон, питомец мудрого Сенеки, предмет любви, предмет омерзения, не царствовали в Риме. Они были язычники; но Людовик XI был Христианин, не уступая Иоанну ни в свирепости, ни в наружном благочестии, коим они хотели загладить свои беззакония: оба набожные от страха, оба кровожадные и женолюбивые, подобно азиатским и римским мучителям. Изверги вне законов, вне правил и вероятностей рассудка, сии ужасные метеоры, сии блудящие огни страстей необузданных озаряют для нас, в пространстве веков, бездну возможного человеческого разврата, да видя содрогаемся!»²⁷.

Также, считаем  необходимым упомянуть об интересном мнении профессора А.Ф. Смирнова, усмотревшего в концепции Карамзина утверждение, что последовавшее вскоре Смутное  Время стало возмездием России за долготерпение: «Все злодеяния простили царю, забыли казни, помнили покорение трех царств. Но ведь было и другое – четверть века измывался над россиянами Ивашка-злодей и тем самым вызвал Смуту великую в Русской земле. Но чтобы вразумить соотечественников, помочь им извлечь уроки из злодейств Ивана IV Нколаю Михайловичу пришлось написать три тома «Истории государства Российского»… Великая смута в государстве Российском, случившаяся в ответ на убиение царевича Дмитрия – великое злодеяние, отголосок «Ивашкиных злодейств» - и была попыткой народа дотла, до основ глубинных искоренить самовластие. Так, Карамзин выходил на последние тома своего труда, посвященные возмездию, последовавшему за то, что слишком долго терпел народ своего тирана»²⁸.

Здесь мы вплотную подходим к вопросу о том, как именно виделась Карамзину подлинная, идеальная монархия. Исходя из его сочинений, можно выделить несколько фигур, в которых он видит эталон настоящего самодержца, на коих стоит равняться любому русскому государю – это Святой Владимир, Мономах, Александр Невский, Дмитрий Донской, Иван III, с некоторыми оговорками – Иван Калита.

По вдумчивом  прочтении работ Николая Михайловича, становится очевидным тот факт, что  для него идея неограниченного самодержавия неотделима от понятия о монарших обязанностях, высочайшей ответственности, которую несет правитель если не перед народом – то перед Господом и историей. Наилучшим образом это положение иллюстрируют уже цитированные нами выше фрагменты из «Мнения русского гражданина» и общий дух IX тома «Истории».

Отношение Карамзина  к идее монаршего долга и обязанностей может быть прослежена и в таком  небольшом собственноручном свидетельстве, как т.н. «Новое прибавление»: «В последней  моей беседе с Ним [Александром I – Прим. ЛК], 28 августа, … я сказал ему, как пророк: Sire, Vous n’avez plus rien a remettre’et Vous avez encore tant de choses a faire pour que la fin de Votre regne soit digne de son beau connencement²⁹»³⁰.

Также можно привести мнение на сей счет исследователя Ю. Лотмана, обоснованно утверждавшего, что подобная концепция самодержавия сложилась у Карамзина ещё задолго до работы над «Историей», «Запиской» и «Мнением»:  «…идея обязанностей, которые имеет перед подданными даже самодержавный монарх, будет нам постоянно встречаться в политических размышлениях Карамзина. Уже в обращенном к Екатерине стихотворении «К милости», написанном по поводу дела Новикова, преданность подданных царю представляется как результат взаимного выполнения обоюдных обязательств: