«Норманнская теория» происхождения русской государственности: ее апологеты и критики

Cамарский Государственный Университет

Гуманитарное отделение  в г. Тольятти

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

«Норманнская теория»  происхождения русской государственности: ее апологеты и критики.

 

 

 

 

 

Курсовая работа студента гр.2111

специальность «документоведение»

Колесникова В.В.

 

Научный руководитель:

д. и. н., профессор 

Кабытова Н. Н.

 

 

 

 

 

 

 

Тольятти 2002

 

Содержание

Введение ……………………………………………………………..2

1.Постановка проблемы……………………………………………..4

2.Противоречия норманнской  теории……………………………..10

3.Противоречия славянской  версии……………………………….18

Заключение………………………………………………………….22

Список источников и литературы…………………………….…...24

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Введение

Выбранная автором тема является, безо всякого сомнения, важнейшей  для всех изучающих русскую историю. К сожалению, в последнее время происхождению нашей государственности историками уделяется меньше  внимания, чем в не таком далеком прошлом, и по мере своих скромных сил (и знаний) мы попытаемся восполнить этот пробел. Разумеется, очень трудно будет выступать оппонентом такого корифея отечественной исторической науки, каким был Николай Михайлович Карамзин, но попытаемся «привлечь» на свою сторону работы не менее известных знатоков. Дмитрий Иловайский и Лев Гумилев достойны не меньшего уважения. Было бы неплохо включить в число своих гипотетических союзников и великого Ломоносова, но бедность тольяттинских общественных библиотек не позволяет сделать этого, а в ресурсах всемирной информационной сети проще найти методику изготовления бомбы из подручных материалов, нежели сочинения Михайло Васильевича.

   Достаточно самонадеянной  выглядела бы попытка полностью  решить проблему, над которой  трудились сотни ученых мужей  в России и за ее пределами.  А потому целью этой работы  мы поставим попытку проведения  исторических параллелей: норманизм и западничество (как русофобские теории), антинорманизм и славянофильство (не правда ли истинно русские ярлыки для патриотических идей). И найти некоторые их связи с государственной политикой тех лет, когда одна из версий была доминирующей (поскольку не секрет, что в качестве знамени поднимают не истину, а то, в каком свете она выгоднее смотрится для "власть имущих").

   Попытаемся рассмотреть,  как развивалось изучение происхождения  русской государственности в  научных трудах, к коим несомненно, должна быть отнесена Повесть Временных Лет -–первейшая из широко известных.

   К своему великому сожалению  автору не удалось раздобыть  летописание Нестора в современном  печатном варианте, а потому пришлось  удовольствоваться ее электронной  версией и пересказом в книге С.М. Соловьева «Чтения и рассказы по истории России».

Первым летописным сводом Древней  Руси был Киевский летописный свод 996 - 997 годов. Позднее, в 1037 - 1039 годах, он перерабатывался и вошел в  состав древнейшего Киевского свода, который велся при храме св. Софии по повелению князя Ярослава Мудрого. Этот свод впоследствии также многократно перерабатывался и переписывался иноками Киево-Печерского монастыря, пока не принял окончательный вид и стал называться “Повестью временных лет".

Эта дошедшая до нас летопись излагает события русской истории до 10-х годов 12 века. Ее первая редакция была составлена около 1113 года Нестором, монахом Киево-Печерского монастыря, по заказу князя Святополка II Изяславича. Ее вторая редакция относится к 1116 году и была составлена Сильвестром, игуменом Киевского Выдубицкого монастыря, для  Владимира Мономаха. А в 1118 году в Переяславле безымянным летописцем была создана третья редакция "Повести временных лет" для князя Мстислава Владимировича.

На этом работа летописцев в 12 веке над текстом "Повести" не закончилась. Согласно вероятному предположению ряда ученых (М.Х.Алешковский и др.) в 1119 году пресвитер Василий, близкий к Владимиру Мономаху, в четвертый раз отредактировал текст "Повести временных лет" и его сохранила нам Ипатьевская летопись. Этот Василий - автор "Повести об ослеплении князя Василька Теребовльского", вошедшей в "Повесть временных лет". В 1123 году в Переяславле епископ Сильвестр, бывший игумен Выдубицкого монастыря, скопировал текст Васильевой редакции. В процессе многократных переписок текст Васильевой редакции "Повести временных лет" вошел в состав Тверского свода 1305 года, который дошел до нас в Лаврентьевской летописи 1377г. Только Новгородская первая летопись старшего извода (Синоидальный список) сохранила до наших дней более или менее цельный текст первой редакции "Повести" в составе свода 1118 года, с поправками Добрыни Ядрейковича 1225 - 1228 годов.

Из вышесказанного мы вполне можем  сделать вывод: нельзя относиться к  тексту «Повести», как к абсолютно достоверному источнику, ведь при многократных переписываниях и копированиях возникали многочисленные ошибки (которые сейчас именуются механическими), а так же могла несколько искажаться информация в угоду заказчикам (PR существовал всегда, даже не нося красивого заграничного названия). Не будем забывать также и о том, что описываемые события, в нашем случае связанные со становлением государственности, отстояли от времени летописца почти на 200 лет, а потому были знакомы ему  (в лучшем случае) по устным легендам.

Достаточно серьезным выглядит аргумент историка: «Нестор, писавший свой труд в 1100 – 1113гг., - сторонник великого князя Святополка Второго, который  был другом немецких и датских  феодалов, противником греческой  митрополии и ее защитника Владимира Мономаха…понимал историю как «политику обращенную в прошлое» и защищал интересы своего монастыря и своего князя, ради чего грешил против истины»¹.

 

 

 

 

 

 

 

1.Постановка проблемы

 

 Достаточно большое количество  куда более образованных людей,  чем автор, изучали проблему происхождения русской государственности и силами последующего поколения коллег были разделены (вполне обоснованно) на норманистов и их противников. Разберемся же в терминологии.

Итак, норманисты – это те, кто  однозначно выводил русское государство от пришлых варягов, опираясь на следующее утверждение «Повести Временных Лет»: «и не было среди них правды, и встал род на род, и была у них усобица, и стали воевать друг с другом. И сказали себе: «Поищем себе князя, который бы владел нами и судил по праву». И пошли за море к варягам, к руси. Те варяги назывались русью, как другие называются шведы, а иные норманны и англы, а еще иные готландцы, - вот так и эти. Сказали руси чудь, словене, кривичи и весь: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами». И избрались трое братьев со своими родами, и взяли с собой всю русь, и пришли, и сел старший, Рюрик, в Новгороде, а другой, Синеус, - на Белоозере, а третий, Трувор, - в Изборске. И от тех варягов прозвалась Русская земля.»² Из вышесказанного делался логичный на первый взгляд (и отвечающий велениям времени) вывод о том, что отсталые славянские племена, сами не имевшие возможности создать систему государственного управления, обратились к передовым и развитым европейцам. А уж те постарались на славу, да так замечательно, что благодарные за науку народы забросили свои племенные именования и дружно начали именоваться Русью.

    Соответственно политика  преклонения перед Западом имеет  глубокие корни и приводит  российское государство исключительно к славным победам, а те, кто говорит об исключительности и непохожести своей родины на другие страны, есть ретрограды, стоящие на пути прогресса.

    Не спорим, логическая  цепочка доказательств выстроена  убедительно и долгое время ей сложно было что- либо противопоставить, а потому первые антинорманисты сводили свои возражения лишь к происхождению названия Русь, предлагая различные варианты (вплоть до хазарского), но никак не решались развить тему о собственном развитии славянами государственных структур. Эта позиция понятна, образованные люди тогда щеголяли совершенным знанием иностранных языков и культуры – признать же простой народ России носителем славных традиций предков было можно, но эти традиции отличались от «общеевропейских», а потому правильными быть не могли. Не будем забывать о том, что норманнская теория возникла и получила мощный импульс развития в 30-40 годы 18 века, когда в России правила Анна Иоановна, окруженная немцами и доверявшая им. Не случайно члены Академии Наук Миллер и Байер, писавшие русскую историю, выводили нашу государственность от викингов, а никак не от славян. Викинги всегда пленяли воображение немцев своей мифической доблестью, и как представители германских племен  были вполне подходящим инструментом для идеологического обоснования отсталости славянских народов. И не викингами ли восхищался бесноватый фюрер, готовивший очередное покорение восточных недочеловеков?

    Против названных теоретиков  немедленно выступил М.В.Ломоносов,  известный своим устойчивым патриотизмом, но он был один, а желающих угодить престолу несколько больше.

    Как уже было сказано  первоначально противникам скандинавской  теории происхождения русской  государственности и самим не  приходило в голову опереться  на славян – в пику варягам. А потому предлагались различные варианты происхождения племени Русь, сам же факт завоевания им господства над коренными народами под сомнение не ставился. « Большею частью они, точно так же, как и скандинавоманы, принимали призвание или вообще пришествие князей за исходный пункт Русской истории и расходились только в решении вопроса: откуда они пришли и к какому народу принадлежали? Так, Татищев и Болтин выводили их из Финляндии, Ломоносов - из славянской Пруссии, Эверс – из Хазарии, Гольман – из Фрисландии, Фатер – из черноморских готов, Венелин Морошкин, Савельев, Максимович (и в последнее время Гедеонов) – от балтийских полабских славян, Костомаров – из Литвы. (Есть еще мнение, примыкающее к Эверсу, о происхождении русских князей от угро-хазар…».³  Мы не видим, чтобы исследователи, занимавшиеся норманнским вопросом, обратили внимание на фактическую достоверность самого призвания варягов и вообще об иноземном происхождении княжеских династий. Напротив, все исследователи идут от вышеупомянутой легенды и только различным образом толкуют ее текст; например: что она подразумевает под варягами и Русью? На какое море она указывает? И в каком смысле понимать слова «Пояша по себе всю Русь». Историки спорили о правописании, о знаках препинания в летописном тексте, стараясь заставить его работать в пользу своей версии. В то время как весь этот текст нисколько не в состоянии выдержать исторической критики, незатемненной предвзятыми идеями и толкованиями.

   Итак, базой доказательств  норманистов и основанием  опровержения для их противников являлась в первую очередь «Повесть временных лет», но кроме нее имелся ряд других спорных моментов. Вкратце их перечислим, а затем попытаемся разобрать:

1. Описание в летописи «пути из варяг в греки» и связанные с ним названия порогов на Днепре (приведенные Константином Багрянородным).
2. Имена князей и дружинников указанные в договорах Олега и Игоря с Византией.
3. Упоминания византийских писателей о варягах и Руси.
4. Известия арабских писателей.
5. Финское наименование шведов Руотсы и название  шведской Упландии Рослагеном.
6. Скандинавские саги.
7. Связи русских князей со Скандинавией.

Не сомневаемся, что историки-норманисты делали свое дело от чистого сердца, желая досконально изучить доступными им способами историю России и  довести  до сведения тех, кому недоставало времени и желания самому заняться подобной проблемой, ее течение. Но, как бы ни был беспристрастен ученый, роясь в древних фолиантах, он все равно не может отрешиться от реалий «текущего момента», а значит, внесет в толкование описываемых событий свое понимание взаимосвязи прошедшего с настоящим.

     Ни в коей мере  нельзя упрекать в отсутствии  патриотизма великого Карамзина,  равно как и, придерживавшихся  подобных взглядов Полевого, Гедеонова,  Соловьева, но любовь к родине  у каждого выражается по-своему. Можно, желая отчизне всяческого процветания, тащить из-за границы готовые модели государственного устройства, – насаждая их не считаясь с жертвами среди собственного народа, сопровождая указы о всеобщем благе конкретным перечнем наказаний - так делал Петр Первый. А можно, постепенно подготовив почву и изучив традиции, заняться реформированием внутри государства – как поступала Екатерина (несмотря на свое немецкое происхождение, ставшая настоящей русской «матушкой-государыней»). И не случайно ли почти все историки называют их обоих Великими, причем на Западе таковым чаше именуют Петра Алексеевича, поступавшего так, как хотела Европа; Екатерину же сначала вспоминают в связи с ее многочисленными фаворитами – еще бы именно она первая начала ставить интересы России выше общеевропейских (впрочем, виноват, Елизавета поступала так же). А потому наши  заклятые друзья, уверенные в своем предначертании диктовать миру правила поведения, всячески приветствуют наше «европейничайнье» (Н.Я.Данилевский), осуждая попытки идти своим путем.

     Следовательно, и  те наши ученые, что считали  Европу (сейчас ее место заняла  Америка) передовой силой цивилизации,  невольно начинали искать ее  связей со стариной русской,  чтобы вывести преемственность  политики.

    Сторонники же собственного  исторического пути России, наоборот, изыскивали доказательства того, что и «во времена оные»  мы были ничуть не глупее  кичливого и инфантильного Запада. Взять удачные находки соседних  держав никогда не стыдно, но  незачем при этом биться головой об пол: «…одна забота у нас – развеять нашу темноту и глупость, поучиться у вас, наши милостивцы»⁴. Смею надеяться, что подобных взглядов придерживались Ломоносов, Татищев, Надеждин, Иловайский и другие непримиримые противники норманнской теории происхождения государства Российского. В которой их силами найдено огромное количество нестыковок и изъянов, делающих саму постановку вопроса о происхождении наших государственных институтов, по меньшей мере, некорректной.

    На рассмотрении вышеназванных недостатков скандинавской версии мы и остановимся в следующей главе, благо пункты, по которым будет проходить эта работа, уже намечены ранее (признаемся честно, не без помощи исторических сочинений г-на Иловайского).

 

 

 

 

 

 

2. Противоречия норманнской теории

Итак, опора сторонников скандинавской  версии – упоминание о призвании  князей-варягов, в правдивости которого норманисты не сомневались: «…они не сказывали всего, что бывает любопытно  для потомства; но, к счастию, не вымышляли, и достовернейшие из летописцев иноземных согласны с ними.»,⁵ нами рассмотрена в предыдущей главе, и ее недостатки указаны. Попытаемся же выяснить, насколько оправданными выглядят другие аргументы, коих придерживались наши идейные противники.

   Известно, как  сильно норманисты упирали на днепровские пороги, упоминаемые Константином Багрянородным, приводящим их названия в двух видах: русском - Ульворси, Галандри, Айфар, Варуфорос, Леанти и Струвун; и славянском – Островунипраг, Неясыть, Вулнипраг, Веруци, Напрези. Кроме того, один из порогов именовался – Есупи, в обоих вариантах. Немало сил потрачено представителями скандинавской школы, чтобы русские (предполагаемые скандинавские) названия объяснить при помощи северогерманских языков и наречий, а при недостаче таковых в ход шли и другие, вплоть до кельтских. В частности Ульворси транскрипировалось в Хольмворси, якобы из-за того, что греки потеряли М перед В. Далее не представлялось затруднительным вывести происхождение: Хольм в шведском, датском и других языках означает «остров», а вторая половина названия напоминает Worth или Warothe, англо-саксонские обозначения крутого берега, впрочем, подходило и Fors (порог). Но почему не толковать от похожих славянских слов, или не принять версию о том, что Ульворси, это искаженное Вулнипраг, а не Островунипраг. Самое же интересное происходит с объяснением общего именования – Есупи (причем Константин поясняет сам, что это значит «не спи»), норманисты нашли в германских наречиях вполне подходящее – ne suefe, что означает то же самое. Подобная картина и с толкованиями имен всех порогов, не может быть сомнения в том, что венценосный историк несколько исказил их, это неизбежно в устах иноземца (да и нам самим южнославянские слова порой кажутся странными). Однако почему норманисты, считавшие Русь пришлым племенем, пытаются доказать, что славянские географические названия были этими самыми варягами переведены. Подобного не наблюдалось ни ранее, ни сейчас. Вновь поселившийся народ принимает старые названия, несколько приспосабливая их к своему произношению (исключения чрезвычайно редки и носят единичный характер) или же дает собственные. Мы же не пытаемся переводить название великой реки, на берегах которой живем, именуем ее Волгой, презрев тюркский Итиль. Горы у нас Жигули, как и звали их народы жившие здесь ранее, да и самый большой город США мы спокойно называем Нью-Йорк – не пытаясь переводить даже очевидное первое слово.

    Норманисты много опирались  на договоры Олега и Игоря  для подтверждения своей теории. Действительно, нет никаких серьезных оснований сомневаться в их подлинности – это почти единственные документальные источники, занесенные на первые страницы нашей летописи. И их содержание во многом противоречит тем легендарным рассказам, которыми они обставлены.

   Впрочем, начало Олегова договора с византийцами достаточно убедительно свидетельствует о правомерности некоторых положений скандинавской версии, ибо названные имена послов никак нельзя отнести к славянскому корню: «Мы от роду Русского, Карл Ингелот, Фарлов, Веремид, Рулав, Гуды, Руальд, Карн, Флелав, Рюар, Актутруян, Лидулфост, Стемид, посланные Олегом, Великим Князем Русским и всеми сущими под его рукой…»⁶, пожалуй, лишь Веремид и Стемид подходят к нему. Но почему не предположить такой вариант развития событий: Олег послал к своим соседям в качестве своих представителей именно дружинников из варягов (ведь их службу в качестве воинов при государях различных земель никто не отрицает) по известной ему одному причине. Удивление вызывает тот факт, что, признавая главенство пришлого племени, норманисты не обращают внимания на клятву, которую приносят стороны при подписании договора: «Цари же Леон и Александр заключили мир с Олегом, обязались уплачивать дань и присягали друг другу: сами целовали крест, а Олега с мужами его водили присягать по закону русскому, и клялись те своим оружием и Перуном, своим богом, и Волосом, богом скота, и утвердили мир»⁷. Крестоцелование христианских владык понятно, но скандинавам уместнее было бы упоминать Одина и Тора, или, покорив славян, варяги покорились их родовым богам? Почему-то ни Карамзин, ни иные сторонники норманской версии на это внимания не обращали, хотя добросовестно передавали сей факт в своих научных трудах.  Если Русь – народ, пришедший из Скандинавии, то как он мог так быстро изменить своей религии и кто мог бы его к этому принудить? – задает вопрос известный противник норманистов Иловайский. «Даже если принять положение, что это был не народ (что совершенно невероятно), а скандинавская династия с своею дружиной, которая составила только высшее сословие, так называемую аристократию в стране славян, и тогда нет никакой вероятности, чтобы господствующий класс так скоро отказался от своей религии в пользу религии подчиненных. Удивительно как эта несообразность не бросилась в глаза норманистам. Впрочем и их противники слишком мало обратили внимания на это обстоятельство.»⁸

   Договоры Олега  и Игоря убеждают нас в том,  что «русь» существовала на  Днепре и Черном море  задолго  до мнимого призвания князей, а также и на довольно развитые  и следовательно давние торговые сношения. Подобные сношения, сопровождаемые формальными договорами, не могли завязаться ни  с того, ни с сего, без ряда соответствующих обстоятельств. И, действительно, те же договоры имеют прямые указания на то, что они являются продолжением прежних мирных трактатов: «…на удержание и на извещение от многих лет бывшия любви между Христианами и Русью, по воле наших князей…следующими главами уже не словесно, как прежде, но письменно утвердили сию любовь…»⁹. Таким образом, мы убеждаемся все больше в том, что норманская теория имеет явно надуманный характер, и, мастерски используя выгодные для себя моменты, ее сторонники не замечали ярко выраженные несоответствия. Впрочем, не остановимся на достигнутом и укажем еще на некоторое количество противоречий.

      Одним из самых серьезных возражений, против чисто норманнской теории можно назвать то обстоятельство, что этнос русь был известен на Днепре и в других южных славянских землях задолго до 8 века, т.е. еще до начала великого исхода викингов из Скандинавии.

  Об этом мы находим  и у С.Соловьева: «... название  «русь» было гораздо более  распространено на юге, чем  на севере, и что, по всей  вероятности, русь на берегах Черного моря была известна прежде половины IX века, прежде прибытия Рюрика с братьями»¹⁰.

  Конечно, ряд современных  историков на первый взгляд  имеют прямо противоположную  точку зрения на исходную локализацию  руси. Причем эта точка зрения становится как бы производной от концептуальной позиции, которая формулируется достаточно безапелляционно: «Итак, можно исходить из того, что первоначальные русы (7 - 9 в.в.) были скандинавы, пришедшие в страны Восточной Европы с севера, из областей, населенных финнами. Уже в конце VIII в. они основали свои северные фактории, из которых наиболее известна Ладога (Старая). Затем эти проторусы, как их правильнее именовать, установили связи со славянскими землями», как говорится в книге изданной Институтом российской истории РАН.  Отсюда и предшествующий выводу посыл о предшествующей IX веку локализации руси: «Вопрос о происхождении термина «Русь» в нашей историографии, к сожалению, довольно искусственно запутан. Ныне, однако, в общем, вполне доказано, что термин этот пришел с севера: так называли финские аборигены пришельцев из Скандинавии, а от них этот же термин стал использоваться и славянами первоначально в том же смысле. Правда, сходный термин (форма «рось») существовал издавна и на юге. В иранских языках он означал «светлый» и как таковой фигурировал в различных иранских же этнонимах (роксоланы - светлые аланы, роксамоны - светлые мужи и т.д.). Одно время ряд учений предполагал двойное происхождение термина «Русь» от своеобразного слияния северного «русь» и южного «рось». В принципе это могло случиться, однако нельзя забывать, что местная «туземная» форма этнонима, и от него - название земли, страны, именно «рус, Русь», тогда как «Рос, Россия» появились первоначально в греческом языке по ассоциации с библейским северным народом Рос (древнеевр. «рош»), которым Библия запугивала цивилизованные народы Средиземноморья еще со времен ветхозаветных пророков. Любопытно, что на Руси форма «Рос» (Россия) появилась поздно  и стала общепринятой лишь с 18 в.»¹¹.

  И тем не менее, несмотря на безаппеляционность этого мнения, эти же современные историки не могут оспорить того обстоятельства, что на севере, в Скандинавии следов руси практически мы не находим. Зато на юге, вплоть до Крыма мы сталкиваемся с ними довольно часто, причем именно задолго до 8 века. Так у Л.Гумилева мы находим: «Как ныне установлено, славяне не были аборигенами Восточной Европы, а проникли в нее 8 в., заселив Поднепровье и бассейн озера Ильмень. До славянского вторжения эту территорию населяли русы, или росс, этнос отнюдь не славянский»¹².

  Конечно, Гумилеву  тоже свойственна не всегда  оправданная категоричность, однако  цитируемые им свидетельства  все же вряд ли могут быть  оспорены именно в той части,  о которой мы говорили: следы  руси в изобилии находятся, прежде всего, в поднепровье и вообще юге, а не на севере среди собственно скандинавов.

   Немалое внимание  для подтверждения своей правоты  сторонники норманской теории  уделяли известиям западных историков,  что вполне понятно. На кого  еще опираться им,  как не на разлюбезных представителей цивилизованной Европы. Главными источниками были Бертинские летописи и сочинения епископа кремонского Лиутпранда, который дважды был послом в Константинополе в середине 10 века. К первым достаточно критично относился С.Ф.Платонов: «В них говорится, что в 829 г. цареградский император Феофил отправил послов к Людовику Благочестивому, а с ними людей: «Rhos vocari dicebant» – т.е. людей, называвших себя россами и посланных в Византию их царем, называемым Хаканом  («rex illorum Chacanus vocabulo»). Людовик спросил у них о цели их прихода; они отвечали, что желают вернуться к себе на родину через его, Людовика, землю. Людовик заподозрил их в шпионстве и стал разузнавать, кто они и откуда. Оказалось, что они принадлежат к шведскому племени… таким образом в 839г. русь относят к шведскому племени, чему в то же время противоречит имя их царя – Хакан, вызвавшее много различных толкований. Под этим именем одни разумеют германское, скандинавское имя «Гакон», другие же прямо переводят это «Chacanus» словом «каган», разумея здесь хазарского хана… Во всяком случае, известие Бертинских летописей сбивает до сих пор все теории»¹³

   Ненамного убедительнее  оказываются при ближайшем изучении  и сообщения епископа Лиутпранда, каковых набирается немалое количество - целых два: «На севере от Константинополя живут Угры, Печенеги, Хазары, Русы, которых мы называем Нордманами, и Булгары, ближайшие соседи» и в другом месте он вспоминает рассказ своего отчима о нападении Игоревой Руси на Константинополь, и прибавляет: «это есть северный народ, который греки по наружному качеству называют Руссами, а мы по положению их страны Нордманами.»¹⁴

  Вопрос заключается  в том, имел  ли в виду  почтенный епископ под именем  норманнов только скандинавские  народы, или он дает более обширный смысл, относя вообще северные народы? Если принять слово нордманы в смысле скандинавском, то оказывается, что руссы поселившиеся на Днепре, все еще продолжают называться так, несмотря на то, что со времени их выхода из Скандинавии прошло уже более 100 лет. Если же подразумевается собственное происхождение руси, то кто мешал прямо указать на него, а не выражаться неопределенными терминами? Лиутпранд прямо помещает руссов в соседстве с уграми, печенегами и хазарами, а это соответствует положению приднепровской Руси и нисколько не стыкуется с понятием о Скандинавии.

   В качестве  не менее убедительных контраргументов  норманистам можно привести еще  немало известий арабских авторов,  в квалификации которых сомневаться  не приходится, а также провести параллели с легендами о призвании иноземных князей, имеющихся у других народов. Но все же наиболее убедительным выглядит следующий довод. Почему такое замечательное событие, как покорение большой страны на юге никак не отражено собственно скандинавами в их знаменитых сагах? Казалось бы, подвиги могучего конунга Рюрика должны быть должным образом воспеты оставшимися на его родине сладкоголосыми скальдами, но они хранят молчание об этом. О небольших же и менее славных победах викингов (вся суть которых заключалась в быстрых набегах и грабежах побережий) известий более чем достаточно. Даже если вышеупомянутый Рюрик и натворил чего непотребного у себя дома, перед уходом на юг, то остались бы свидетельства о его позорном бегстве от праведной мести какого-нибудь Эрика Кровавой Секиры. Но, увы, ничего подобного пока не найдено, и смеем надеяться, никогда найдено не будет. А значит, норманнская версия происхождения русской государственности является обыкновенной притянутой за уши теорией, в плен которой попадали, впрочем, весьма уважаемые личности. Выгодна же она была тем, кто всячески пытался оправдать правомочность своего временного главенства над великим и могучим народом, при этом всячески его презирая.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

3. Противоречия славянской версии

Было бы нечестным не указать  на имеющиеся в славянском варианте недостатки, коих не так уж и много, Но на их существенность нельзя не обратить внимания, что и сделал Л.Н.Гумилев. Работа же по их изучению лишь позволит сделать саму патриотическую идею более жизнеспособной.

    Древние летописи, в том числе «Повесть Временных  Лет», всегда четко разделяют  русь и русских славян. Причем  это подчеркивается в весьма  характерных деталях. Не будем  перечислять все случаи, но вспомним  хотя бы описание возвращения Олега после похода на Царьград в 907 году: «И сказал Олег: «Сшейте для руси паруса из паволок, а славянам копринные», и было так»¹⁵.

  Любопытно, но по  С.Соловьеву разделение руси и  русских прослеживается в древних  наших источниках вплоть до XIII века. Так говоря о борьбе князя владимирского с мордовским князем Пургасом в 1229 году, Соловьев отмечает: «в том же году сын русского присяжника Пуреша напал с половцами на Пургаса, избил всю его мордву и русь...».

  Весьма серьезным  для этнического разделения, безусловно, является и четко фиксируемое различие характерных бытовых навыков и социальных функций у славян и русов. «Бытовые навыки у славян и русов были тоже различны, особенно в характерных мелочах: русы умывались перед обедом в общем тазу, а славяне под струей. Русы брили голову, оставляя клок волос на темени, славяне стригли волосы «в кружок». Русы жили в военных поселках и «кормились «военной добычей, часть которой продавали хазарским иудеям, а славяне занимались земледелием и скотоводством. Авторы 10 в. никогда не путали славян с русами… русы известны как самостоятельный этнос авторам 6 в. Иордану и Захарии Ритору. Единственной непротиворечивой версией является заявление епископа Адальберта, назвавшего княгиню Ольгу царицей ругов, народа, западная часть которого погибла в Норике и Италии в 5 в., а восточная удержалась в Восточной Европе до 10 в., оставив в наследство славянам династию и название державы. Этот факт наводит на размышления».¹⁶ Известно также, что славяне вышли к среднему Днепру в 5 веке Собственно поляне же поселились там, в восьмом веке. Однако русь, которую славянисты возводят из полян, известна там до прихода последних. В этом отношении интересен существенный эпизод, зафиксированный в Житии св. Стефана, епископа сурожского. Из текста жития вытекает, что во второй половине именно 8 века русы вошли в Крым из Доно-Донецкого ареала и, прежде чем достичь Сурожа, ограбили все побережье Крыма, от Херсонеса до Керчи. Сомнительно, чтобы в период переселения столь малочисленное с точки зрения славянистов племя русов (оно даже не зафиксировано в летописной этнографии) могло одновременно вести также столь масштабные военные действия на юге. Так кто же такие русы?