Образ Петербурга в русской литературе

Министерство  общего и профессионального образования

 Свердловской  области

Муниципального  общеобразовательного учреждения

«Средней  общеобразовательной школы №1 с  углубленным изучением отдельных  предметов» 

Предмет МХК

Петербург

в русской

литературе 
 
 

Выполнила: ученица 11Б класса

Прокопьева  Лариса  Алексеевна

Проверила: учитель I категории

русского  языка и литературы

Москалейчикова  О.В. 
 
 
 
 
 
 
 
 

г. Верхняя  Пышма

2008г.

   Петербург – это не только великий город, но и важнейшая тема русской литературы. Поэтому, начиная уже с первой половины 18 века, его образ находит отражение в творчестве Н.Д. Кантемира, В.К. Тредиаковского, М.В. Ломоносова, А.Н. Радищева. Противоречивость Петербурга отобразили художники более позднего периода: А.С. Пушкин, Ф.М. Достоевский. Этой проблемы коснулись и литераторы нашей эпохи: А.А. Блок, В.В. Маяковский, А.А. Ахматова, В.В. Набоков, О.Э. Мандельштам. Трагедию блокадного города запечатлели стихи О.Ф. Берггольц,  А.М. Адамовича, Д.А. Гранина, В.С. Шефнера.

   Петербург, это окно в Европу (он же – окно из Европы в Россию), дал вторую, необходимую для творческого равновесия точку опоры не только русской истории, но и русской словесности. Он явился своего рода лабораторией, где русская национальная культура разрабатывала связи и взаимодействия с иноязычными культурами, как российскими , так и зарубежными.

   Даже  в самом имени города соединились  три языка: Санкт (SANTA-святой) – слово латинское, Петр (PETER, в голландской или немецкой огласовке – слово по происхождению греческое: PETROS-камень, скала), бург (BURG-замок, крепость) – слово немецкое.

   От  этого «триязычного» и тем  не менее русского названия тянутся  нити связей к античному язычеству, к изначальному христианству, к европейскому возрождению. Облик Петербурга создавался в результате слияния художников, архитекторов и скульпторов России, Италии, Германии, Голландии, Англии, Испании. Город вбирал в себя культуру, религии, быт, языки народов Европы, Азии, Ближнего и Дальнего Востока. Но при этом Санкт-Петербург остается крупнейшим архитектурным, научным, литературным центром Русского Севера, памятником РУССКОЙ культуры.

   В данной работе сделана попытка сопоставить  и раскрыть многогранный образ Петербурга, созданный А.С. Пушкиным, Н.В. Гоголем, Ф.М. Достоевским и художниками  начала 20 века; показать соединение образа города, его судьбы с судьбами писателей.

   Важно отметить исследования А.М. Туркова, М.А. Христенко, Н.И. Якушина, М.Ф. Пьяных, В. Виленкина, Д.С. Лихачева, С.Ю. Куняева. Они провели глубокий анализ произведений писателей о Петербурге.

   Станислав Юрьевич Куняев (р. 1932) – советский  поэт, автор многих критических статей. В 1989 году в своей статье «К столетию со дня рождения А.А. Ахматовой» он отразил  взгляд поэтессы на Петербург –  Петроград – Ленинград.

   Дмитрий Сергеевич Лихачев (1906-1994) – русский литературовед, академик, опубликовавший множество своих трудов о русской культуре и наследовании ее традиций. Проживший всю жизнь в Петербурге, он никогда не мог забыть всех тягот, связанных с Октябрьской революцией, с голодными блокадными днями. На его глазах менялся облик города на протяжении последнего столетия.

   История  Петербурга начинается со взятия крепости  Ниеншанц  Петром Первым в войне  со Швецией. Одна писательница прошлого века  в своей  книге говорит  о выборе русским государем места «соединения русских с европейцами», «столицы их образованности, их будущей славы»: «Для него всего важнее выгоды народа, для которого он готов переносить труды бесчисленные»¹. Выбор Петра выпал на остров Льюст Элант (в переводе со шведского – «остров веселья»), который теперь мы знаем под именем Петербургской стороны. Здесь было заложено первое строение новой столицы – Петропавловская крепость. Позже на территории крепости был торжественно заложен деревянный собор «Во имя апостолов Петра и Павла», что впоследствии дало и всей крепости название Петропавловской. Таким образом, Петр и Павел стали покровителями города.

   По  церковному преданию Петр был первым, кто провозгласил Иисуса мессией (Христом). В ответ ему тогда Иисус  сказал: «Ты Петр (камень), и на сем камне Я создам церковь мою, и врата ада не одолеют её. И дам тебе ключи царства небесного; и что свяжешь на земле, то и будет связано на небесах, и что разрушишь на земле, то будет разрушено на небесах». (Матф. Гл.XVI, 13-28). Возможно, эти «ключи» и хранятся в Петропавловской крепости, которая как бы «связывает» Санкт-Петербург, а вместе с ним и всю Россию, в единое целое.

   Павел же был по учению фарисей. Он «гнал  даже до смерти последователей учения Христова» (Деян. ХХII, 3,4), будучи твердо убеждён, что преследованием христиан он угождает Богу. Строгая последовательность Павла (Савла) не могла уступать тому, что шло вразрез с его пониманием в данную минуту; пламенная душа его  не могла мириться с  тем, что ему казалось оскорблением возлюбленного им Моисеева закона… Он мог быть остановлен только сверхъестественной силы. И Иисус явился ему, «и тот час как бы чешуя отпала от глаз Савла, и вдруг он прозрел».(Деян.IХ, 10-17). С тех пор он стал проповедником, как и Петр. Но больше всего интересуют нас его послания. В послании Коринфянам Павел усердно убеждал их сохранить  единство веры. Единство же веры влечет за собой и единство народа, который, в свою очередь, «да будет покорен властям, ибо нет власти не от Бога». (Посл.1-ое к Римл. ХIII, 1-5). «Подражайте мне, как я Христу», - взывает письменно ап. Павел к Коринфянам. (Посл. 1-ое к Кор. IV,16). Пожалуй, этот призыв «подражать» и стал символом взаимоотношений всей России и Петербурга. Этот город по праву можно считать примером того нового, что Петр I стремился дать России. Понадобились десятилетия, чтобы ростки этого нового окрепли и распространились по всей стране, но начало было положено, и процесс стал необратимым.

   Петербург всем казался уникальным городом  не только по своему архитектурному обличию, но и по складу жизни, быта. В то время как генерал-полицейместер столичного города хлопотал, чтобы его население  

^1.  Ишимова А.О. История России в рассказах для детей. М., 1995, с.375

носило башмаки, Русь за вычетом нескольких городов  еще два столетия

шлепала в лаптях и одевалась в длиннополое платье. Поэтому, новая столица не олицетворяла всю Россию.

   Анонимный автор, современник строительства  города на Неве, начинает свое описание Петербурга 1710-1711гг. с Петропавловской  крепости. Автор  описания был очевидцем того «что всю землю к строению рабочие носили… в полах своей одежды или на плечах в небольших рогожих мешках». Жизнь в шалашах-землянках, изнурительный труд от зари до зари, нищенская оплата труда работников не позволяли приобрести минимум продуктов. Строптивых усмиряли тростью, батогами, «…говорят даже, будто бы свыше ста тысяч при этом погибло»¹. Но мрачная репутация Петербурга как кладбища людей строго хранилась в секрете, так как она исключила бы всякую возможность перевода работ в городе на наемный труд.

   В тот  же время Петр I заботился и о просвещении нового города. В этих целях он использовал выставленные скульптуры в Летнем саду. Эту сторону петровских преобразований отметил Яков Штелин в «Анекдотах о Петре Великом». Петр хотел, чтобы люди, гуляющие в саду, находили бы в нем что-нибудь поучительное: «Я думаю, - сказал он, - поместить здесь изображения Эзоповых басен…»² . Государь, думая, что весьма немногие из прогуливающихся в саду будут знать содержание этих изображений, а ещё менее понимать их значение, приказал возле каждого фронта поставить столб с белой жестью, на которой четким русским письмом написана была бы каждая басня с толкованием.

   Таким образом, Петербург был не только любимым детищем и гордостью  Петра, но и символом его царствования, выражением эпохи преобразований. Уже со строительства города мы начинаем  ощущать противоречивость его образа.

   Итак, Петербург – новая столица  России, которая сзывает, притягивает  к себе молодые таланты. Окончив  Лицей, сюда приезжает и юный А.С. Пушкин. Он поселяется в стороне от шумного, блестящего центра столицы, так как жить в центре города было не по средствам. Но он не остаётся в стороне от светского общества. Иван  Пущин вспоминал, что А.С. Пушкин «кружился в большом свете³».Да! Он любит балы, развлечения, влюбляется в светских дам, посвящает им стихи, но и, кроме того, всегда стремится к участию в литературных делах. А.С. Пушкин часто бывает у братьев Тургеневых, в старинном доме князя Голицына на Фонтанке. Оттуда поэт подолгу смотрит

На грозно спящий средь тумана

Пустынный памятник тирана,

Забвенью  брошенный дворец⁴.

^1. См. кн.: Н.И. Павленко. Петр Великий. М., 1990, с.514-549

^2. Штелин Я. Указ. Соч. ч.1, с.224-226

^3. См. в кн.: Марацман В.Г. Литература. М., 1992, с.187

^4. Ода «Вольность», 1917

 Такое неприятие вызывает Михайловский замок, в котором убили ПавлаI. Создавая свой конный памятник, Э.М. Фальконе говорил, что важнее всего личность созидателя, а не полководческие заслуги. А.С. Пушкин вслед за М.В. Ломоносовым, Г.Р. Державиным прославляет строителя Петербурга:

                        То академик, то герой,

                        То мореплаватель, то плотник,

                        Он всеобъемлющей  душой

                        На троне вечный был работник.

(«Пир  Петра Первого»)

   Несколько лет спустя в «Медном всаднике»  эта похвала вдруг испытывает головокружительную метаморфозу:

Добро, строитель чудотворный! –

Шепнул  он, злобно задрожав, -

Ужо тебе!..

   А.С. Пушкин далеко опережал в предвидениях свой век. Он назвал «роковой» волю Петра  по поводу основания города. И этот рок мы видим в описании страшного  наводнения, постигшего Петербург в 1824 году:

И всплыл Петром, как тритон,

По пояс в воду погружен.

   Здесь, в поэме «Медный всадник» мы наблюдаем  горестную участь личности, страдающей как бы вследствие избрания места  для новой столицы, где подверглось  гибели столько людей, и мы сочувствуем герою, но вдруг, посмотрев на изваяние ПетраI, снова склоняемся в священном трепете, будто в создании тяжкого греха, хотим бежать, думая слышать за собой

Как будто  грома грохотанье,

Тяжело  – звонкое скаканье

По потрясённой  мостовой…

   Мы  понимаем вдруг, что не произвол, а разумная воля олицетворены в этом Медном всаднике, который как бы любуется городом… И нам чудится, что из его медных уст исходит творящее: «да будет!», а простертая рука гордо повелевает утихнуть разъяренным стихиям… При взгляде на великана, гордо и неколебимо возносящегося среди всеобщей гибели и разрушения и как то символически осуществляющего собою несокрушимость его творения, мы сознаемся что этот бронзовый гигант не могут уберечь участи индивидуальностей, обеспечивая участь народа и государства, что за него историческая необходимость и что взгляд его на нас уже его оправдание…

   За  картиной величия стихии следует  картина крушения веры Евгения. Совершается  полный поворот. Восстановившаяся жизнь  города куда как далека от той, красивой, что дана во вступлении. «Порядок прежний» означает, что  «со своим бесчувствием голодным ходил народ», что «чиновный люд на службу шел», что действовал «торгаш отважный». Именно в ряду таких новостей сообщается, что граф Хвостов «уж пел бессмертными стихами несчастье невских берегов». А.С. Пушкин вполне осознавал, что сам-то он делает нечто иное. У него город восторга больше не вызывает, а Евгению, утратившему веру в незыблемость града Петрова, остается без толку скитаться да спать на пристани. Он уже раздавлен.

   Тему  негостеприимного города продолжает А.С. Пушкин в «Евгении Онегине». Петербург  нарисован им как царство строгих  правил благопристойного лицемерия. Начиная  с «пожилых дам в чепцах и розах, с виду злых», до «диктатора больного», румяного, «как вербный херувим», - все играет какую-нибудь роль.

   Образ Петербурга – маскарада был закреплен  дальнейшей историей русской литературы.

   Автору  «Евгения Онегина» и «Медного всадника»  холодность, жестокость, призрачность великолепия Петербурга известны. Но А.С. Пушкин видит здесь и другое. Его музу любуется «шумной теснотою, мельканьем платьев, и речей, явленьем медленным гостей». Достоинство, отточенность форм, напоминающая высшие образы искусства («И темной рамою мужчин вкруг дам, как около картин»), сдержанность аристократизма, отсутствие вульгарности, стройность упорядоченности и ума, синий лед Невы, на котором играет солнце, - поэт и в Петербурге видит то, что позволяет его любить. Недаром именно с восхищения Петербургом начинает А.С. Пушкин свой вдохновенный гимн:

Люблю тебя, Петра творенье,

Люблю твой строгий, стройный вид,

Невы  державное теченье,

Береговой ее гранит.

(«Медный  всадник»)

   Набережные  Невы – одно из самых лучших украшений  города. Еще К.Н. Батюшков восклицал  в статье «Прогулка  в Академию художеств» (1814): «Какой город! Какая река! Взгляните… на набережную, на сии огромные дворцы…, на сии домы.… С каким удовольствием мой взор следует вдоль берегов и теряется в туманном отдалении между двух набережных, единственных в мире!».¹ В этом отрывке из статьи К.Н. Батюшкова мы внезапно узнаем будущий мощный запев пушкинского «Медного всадника».

^1. Турнов А. Высокое небо. М., 1977, с.16

Прошло  сто лет, и юный град…

Вознесся  пышно, горделиво.

   Отдав должную дань его предшественнику, только и можно по достоинству оценить, что внес А.С. Пушкин в «чужой сюжет» и каким новым, грандиознейшим содержанием наполнил его.

   Тут очень  уместно вспомнить приведенные  в статье К. Батюшковым французские  стихи:

   Souvent un faible gland recele un chene immense¹, потому что соотношение батюшковского эскиза, наброска, самого по себе прекрасного, и пушкинской «картины» - это, конечно же, родство желудя и дуба.

   Таким образом, А.С. Пушкин все-таки предстает  перед нами державником, его покоряет энергичность Петербурга, вдохновение, которым насыщена была жизнь и деятельность Петра – и сам А.С. Пушкин в известной мере тот же Петр – только в иной области, иного покоя.

   С какой  безжалостностью «выбрасывает»  Петербург на улицу пушкинского  Евгения, с такой же негостеприимностью встречает город Н.В. Гоголя. «…Оно бы и хорошо, когда бы я мог ничего не есть, не нанимать квартиры и не изнашивать сапог», - пишет Н.В. Гоголь матери.

   Спустя  десять лет он, что называется, с  полным знанием дела опишет мытарства, которые претерпел в столице  просителем капитан Копейкин. У юного Н.В. Гоголя не было заслуг, подобных солдатским доблестям этого героя, но было горячее желание быть полезным Отечеству.

   «Во сне  и наяву мне грезится Петербург, с ним вместе и служба государству», - признавался он матери.

   Он  рвется в Петербург, мечтая соединиться с таким же прекраснодушным ревнителями общественной пользы. Но на дворе стоит 1829 год, четвертый от начала николаевского царствования. Все должно быть смирно. «Свое суждение иметь» - дерзость! Лучшая порука безопасности – с солдатской, нерассуждающей готовностью исполнять, что велят.

   Мертвый штиль встречает рвущегося к  деятельности юношу в Петербурге.

   «Тишина в нем необыкновенная, - пишет  Н.В.Гоголь матери, - никакой дух не блестит в народе, все служащие да должностные, все толкуют, о своих департаментах, все подавлено, все погрязло в бездельных, ничтожных трудах, в которых бесплодно издерживается жизнь их».

   Но, может  быть, это просто придирка озлобленного первыми неудачами человека? Нет, другие современники сходными чертами описывают даже петербургские празднества:

   «Пестрая  толпа чинно, почти угрюмо бродила  по дорожкам; нигде веселья, а везде  только одно любопытство. Гуляющие казались не живыми лицами, а тенями, мелькающими  в волшебном фонаре»².

^1. «Часто малый желудь заключает в себе огромный дуб»(франц.) – несколько видоизмененный стих из поэмы Ж.Н. Делиля «Воображение»

^2.  См. в кн.: Турков А. Высокое небо. М., 1977, с.84 

   Такой беспощадный портрет города, в  котором гибнет и искажается все  человеческое, создает Н.В. Гоголь в течение работы над «Петербургскими повестями». Этот термин условный , сам Н.В. Гоголь не давал им такого названия. Тем не менее, оно верно, точно и оправдано, так как через все повести проходит образ Петербурга, и все они были задуманы и написаны также  в Петербурге. В 1835 году повести «Невский проспект», «Портрет», «Записки сумасшедшего» впервые были напечатаны в сборнике «Арабески». Они представляют собой серию сюжетно связанных картин, изображающих одну или несколько сторон жизни Петербурга 30-х годов XIX века.

   Повесть «Невский проспект» рассказывает нам  об обманчивости одной из петербургских  улиц.

   Невский проспект показан в разные часы дня. От двух до трех часов полудни он являет собой парадную витрину империи  Николая I. Все на нем блестит, сверкает. В этот час на Невском появляются люди, словно маски: «превосходные бакенбарды», «усы, сверкающие в изумлении», «платья, платки, дамские рукава, похожие на два воздухоплавательных шара», галстуки, шляпки, сюртуки, «талии тоненькие, узенькие», «ножки в очаровательных башмачках».

   Основная  черта этой улицы – беспечная  праздность: «Если только взойдешь на Невский проспект, как уже пахнет одним гуляньем».

   Если  же мы выйдем на улицу в раннее петербургское  утро, то Невский проспект будет  выглядеть совсем иначе: мальчишки, которые бегут «молниями» «готовыми сапогами в руках»; мужики «в сапогах, запачканных известью», «толкующими о семи грошах меди»; лакеями, «швыряющими нищим объедки»… Невский проспект для Н.В. Гоголя олицетворяет весь Петербург. Поэтому, показывая проспект в разное время суток, автор представляет нам социальные слои Петербурга, те контрасты, которые он включает в себя.

   «Нет  ничего лучше Невского проспекта…» - начинает Н.В. Гоголь свою повесть, постепенно переходя на более сатирические ноты в описании столичного великолепия. Но этот тон не покидает его даже в лирических отступлениях.

   В сложности  воспроизведенной в «Невском проспекте» картины жизни Петербурга говорят  нам истории, случившиеся с Пискаревым и Пироговым.       Во сне Пискарева Н.В. Гоголь вернулся к образу привилегированного Петербурга, он отмечает, что сюжет повести на том и строится, так как на Невском «все не то, чем кажется». Пискарев – мечтатель, живущий вне действительности. Он противостоит главной улице – «улице-красавице», с ее светской толпой, чванливо выставляющей свои великолепные сюртуки и бакенбарды. Пирогов же, напротив, был весь от повседневного быта этой улицы, он рядовой участник всей пошлости, что встречалась на проспекте.

   Петербург в повести Н.В. Гоголя предстает городом двойственности. Писатель подчеркивает противоречие между его видимостью и сущностью, между выставкой дорогих «чепчиков» и равнодушием к человеку и ко всему живому.

   В конце  повести Н.В. Гоголь срывает красивые покровы города и высказывает  всю ненависть к нему.

   Столица теперь представлялась писателю не стройной, строгой громадой, а кучей набросанных  друг на друга домов, царством мертвых  душ, быть может, - самым холодным и  законченным его проявлением.

   Но  времени правления Александра II образ имперской столицы уже претерпел глубокую ароморфозу. Блеск его стерся, вода его сгнила. «Мне не раз, среди этого тумана, сдавалась страшная, но навязчивая греза: «А что, как разлетится этот туман и уйдет кверху, не уйдет ли вместе весь этот гнилой склизлый город, подымится с туманом и исчезнет как дым, и останется прежнее финское болото…». Этот пассаж из романа Ф.М. Достоевского «Подросток» (1875) не уступит в пафосе ненависти к Петербургу восторгу перед ним К.Н. Батюшкова.

   Оба эти  образа имели определенную топографическую привязку. Петербургов было уже два, враждебных и противостоящих и социально, и культурно. К.Н. Батюшков и А.С. Пушкин воспевали аристократический Петербург дворцов и набережных Невы. Ф.М. Достоевский проклинал Петербург дворов-колодцев и смердящих каналов, Петербург Мещанских, подьячих и колонны.

   Екатерининский  канал пересекая город, как бы отражал собой полярную природу  пространств двух Петербургов: линейно-строгий  в дворцово-аристократической части, он теряет свою аристократическую осанку в разночинной коломенской части, где находит свое отражение безродный, бедный Петербург.

   Здесь живет и работает Ф.М. Достоевский. Скудные материальные средства и  бродячий дух писателя заставляли его  часто менять квартиры – не в  богатых районах столицы, а на так называемых «серединных улицах, в холодных угловых домах, лишенных всякой архитектуры, где люди «так и кишат». Герои Ф.М. Достоевского сторонятся «Пушкинских кварталов».

   Когда писатель творил свое «Преступление  и наказание», жил он в той части  Петербурга, где селились мелкие чиновники, ремесленники, торговцы, студенты. Здесь, в холодном осеннем тумане и жаркой летней пыли возник перед ним образ бедного студента Родиона Раскольникова, здесь и поселил его ф.М. Достоевский, в столярном переулке, где в большом доходном доме, снимал квартиру сам.

   Он  видел другой Петербург, нежели А.С. Пушкин, - «дома без всякой архитектуры», кишащие «цеховым и ремесленным  населением», набережные канавы, харчевни, распивочные, трактиры, лавчонки, лотки  мелких торговцев, ночлежки…

   Из  крохотной клетушки по Садовой, Гороховой  и другим «серединным улицам»  идет Раскольников к старухе-процентщице, встречает Мармеладова, Катерину Ивановну, Соню… Часто проходит через Сенную площадь, где еще в XVIII веке был открыт рынок для продажи скота, дров, сена, овса, где крепостные подвергались публичному наказанию. В двух шагах о т грязной Сенной находился столярный переулок, состоявший из 16 домов, в которых находилось 18 (!) питейных заведений. Раскольников по ночам просыпается от пьяных криков, когда завсегдатай покидают кабаки.

   От  такой жизни люди начинают тупеть, смотреть друг на друга «враждебно и с недоверчивостью, между ними не может быть других отношений, кроме  безразличия, звериного любопытства, злорадной насмешки».¹

   Интерьеры «петербургских углов» не похожи на человеческое жилье. Каморка Раскольникова, «проходной угол» Мармеладова, «сарай» Сони, отдельный номер в гостинице, где проводит последнюю ночь Свидригайлов, - это темные сырые « гробы».

   Все вместе: пейзажные картины Петербурга, сцены его уличной жизни, интерьеры «углов» - создают общее впечатление города, который враждебен человеку, теснит, давит его, создает атмосферу безысходности, толкает на скандалы и на преступления.

   Внутренняя  драма романа вынесена на улицы и  площади Петербурга. Здесь Соня приносит себя в жертву, на улице падает замертво Мармеладов, на мостовой истекает кровью Катерина Ивановна, на проспекте застреливается Свидригайлов, на Сенной площади пытается всенародно покаяться Раскольников. Многоэтажные дома, узкие переулки, пыльные скверы и горбатые мосты – вся сложная конструкция большого города середины столетия вырастает тяжеловесной и неумолимой громадой над мечтателем о безграничных правах и возможностях одинокого интеллекта. Петербург неотъемлем от личной драмы Раскольникова.

   Основной  поток повествования словно вбирает  в себя все интонации и оттенки  отдельных сцен и образов, постоянно  возвращается к этим темам и придает  роману некоторое симфоническое  звучание современного Петербурга. Этот поток как бы сливает огромное многоголосье подавленных рыданий и возмущенных воплей в единое целое раскольниковской трагедии.

   Живя  в Петербурге, Ф.М. Достоевский внимательно  всматривается в окружающую действительность. Многое ему казалось страшным и непонятным.  «…Петербург, не знаю почему, - писал он, - для меня всегда казался какою-то тайною»². И в эту тайну ему хотелось проникнуть, понять, как и в чем живут обитатели нищих кварталов.

   Действие  романа «Униженные и оскорбленные»  развивается в том же Петербурге. Писатель обостренно воспринимает и воспроизводит кричащие противоречия большого города, где соседствуют дворцы и трущобы, богатство и нищета. Внимание Ф.М. Достоевского сосредоточено также, как и в более позднем романе «Преступление и наказание», преимущественно на изображении жизни столичной бедноты. Весь роман пронизан горячим сочувствием автора к отверженным и несчастным людям. На улицах

^1. Достоевский Ф.М. Преступление и наказание. Ч.1, гл.1

^2.  Якушин Н.И. Жизнь и творчество Ф.М. Достоевского. М; 1993, с.18

   Петербурга Ф.М.Достоевский часто встречал маленьких беспризорных мальчиков, просящих милостыню. Вид этих с младенческих «оскорбленных» безжалостным обществом детишек вызывал у писателя чувство невольной вины и сострадания. Он не мог спокойно видеть, как во время рождественских праздников одни дети, веселые и нарядные, кружились вокруг богато украшенных елок, а другие – в лютый мороз шли на улицу «с ручкой» за подаянием. («Дневник писателя»)