Образ политического лидера

Российское общество в  настоящее время переживает достаточно знаменательный момент: происходит очередная  реформа политической системы. Интерпретация  этой реформы как представителями политической элиты, так и представителями политологического сообщества вызывает достаточно много контраверз, центральной из которых, на мой взгляд, является понимание взаимоотношения между властью и обществом. Чем являются эти отношения сейчас, чем они могут являться, и чем они должны являться? Что представляет из себя в настоящее время политический вектор развития России?

Вопросы чрезвычайно значимы  не только для политической элиты  и для политического сообщества, но и для каждого гражданина России. В этих условиях появление книги  «Образы власти в постсоветской  России», подготовленной в МГУ коллективом  авторов под редакцией Е.Б.Шестопал, представляется как нельзя более своевременным.

Книга состоит из трёх частей. В первой части рассматриваются  теоретико-методологические проблемы исследования образов власти и лидеров, при этом подробно анализируется  специфика изучения образов власти применительно к российскому  обществу, В центре внимания авторов  оказывается влияние социокультурного контекста на восприятие власти в  России. Вторая часть книги посвящена  обсуждению результатов исследования, основанных на глубоких интервью. В  третьей части анализируются  результаты изучения восприятия образов  конкретных постсоветских политиков: Б.Н.Ельци-на, Ю.М.Лужкова, Г.А.Зюганова, Г.А.Явлинского, Б.Ю.Немцова, и проводится сопоставление образов этих российских политиков с восприятием российским обществом политических лидеров ряда стран СНГ и Запада.

В качестве исходного пункта для анализа образов власти авторы выбирают положение, согласно которому результаты выборов в значительной мере определяются образом того политика, за которого голосуют избиратели. Такой  подход означает, что в центре внимания исследователей оказываются не политические программы тех или иных партий, не рациональные ожидания, связанные  с проблемами

развития страны и её отдельных  областей, а именно психологическое  воздействие (часто бессознательное  или плохо осознаваемое) образа политика на принимаемые избирателями решения. Достаточно ясно, что такая точка  зрения на процесс реализации демократии требует весьма серьёзного обоснования  применительно к конкретному  обществу, в котором исследуется  характер демократического процесса. Существует весьма значительная литература, объясняющая воздействие образов  власти на членов общества в ав-торитарных и популистских политических системах. Не вызывает никакого сомнения фундаментальное значение образа лидера для формирования механизмов власти в тоталитарных обществах – достаточно вспомнить формы функционирования нацистского режима в Германии или фашистского – в Италии. Вместе с тем, применительно к России, выбор такой исходной точки для анализа взаимоотношений общества и власти требует достаточно серьёзного обоснования.

В какой мере избиратели России демонстрируют «авторитарный» тип  политического сознания? Смогла ли в России в условиях почти двадцати лет реформ сформироваться «демократическая личность»? Каковы критерии для выявления  существования такой «демократической личности»? Вот те вопросы, которые  весьма последовательно и основательно рассматривают авторы книги. Естественно, что концентрация внимания на исследовании психологических аспектов воздействия  образа власти на общество неявно предполагает презумпцию доминирования «скрытых», «неявных» форм воздействия на избирателя в процессе организации избирательной компании над рациональными, ориентированными на интересы конкретных групп населения формами воздействия. Зондирующие исследования типов представлений российского электората, проведенные авторами, показали, что «либерально-индивидуалистический» тип представления, «авторитарно-коммунистический» и «смешанный» типы представления имеют примерно равный вес в российском обществе – 30%, 26% и 30% соответственно. При этом «либерально-индивидуалистический» тип представления определялся через доминирование ценностей свободы, участия граждан в управлении государством, контроль над управлением, ответственности государства перед обществом. «Авторитарно-коммунистические» представления характеризовались противопоставлением абстрактных понятий власти, государства, правительства, народа и простого народа, при этом власть наделяется такими характеристиками, как «сильная, честная и справедливая», а народ рассматривается как «свободный и патриотичный», при этом демократия рассматривается скорее как нравственная, чем политическая категория, как реализация чаяний народа.

Исследование авторами эволюции основных ценностей демократии в  российском обществе между 1993 и 2000 гг. достаточно показательно.

Если значимость таких  ценностей как свобода и соблюдение законов за этот период изменялась весьма мало (по-видимому, в пределах статистической ошибки, учитывая небольшую  величину выборки), то в отношении  таких ценностей как равенство, индивидуальная автономия, участие  в управлении государством произошли  драматические изменения. Их значимость за этот период упала примерно в  четыре раза. Несколько менее существенно  – в два ра-за – упала значимость такой ценности, как сильное государство. Анализируя эту эволюцию, трудно воздержаться от вывода, что на протяжении 90-х гг. происходил «исход граждан из государства». В этих условиях вполне естественно ожидать падение роли рациональных ожиданий в формировании политического поведения электората, и с этой точки зрения базисная посылка авторов книги представляется вполне оправданной.

Эта точка зрения подкрепляется  также приведенным в книге  достаточно детальным анализом отличия  российской политической культуры от политической культуры западных обществ.

Базисные методологические посылки авторов книги можно  вкратце свести к следующему.

1. Образы власти в России  в 90-е гг. имели динамику, тесно  связанную с фундаментальными  поворотами в процессе политической  эволюции, прежде всего с распадом  СССР в 1990 г. и «октябрьскими  событиями» 1993 г.

2. Значение имеет не  только образы существующей власти, но и образы идеальной власти.

3. Образ власти является  сложно иерархизированным психологическим феноменом.

4. В процессе анализа  образов власти необходимо изучать  не только характеристики самой  власти, как она воспринимается  реципиентами политической коммуникации, но и личные особенности реципиентов.

5. Особенности процесса  восприятия власти находятся  под сильным влиянием первичной  политической социализации.

6. Формирование образов  власти у лиц с авторитарным  типом политических представлений  происходит по иному образцу,  чем у лиц с демократическим  типом личности.

Исследования проводились  на протяжении семи лет, при этом в  год обрабатывалось в среднем  примерно 250 интервью. Результаты исследования по отдельным аспектам восприятия образов  власти достаточно хорошо корреспондируют  с основными посылками исследования. Так, например, сравнение уровня доверия к различным институтам власти показывает, что на протяжении всего исследуемого периода – с 1993 по 2000 г. – уровень доверия к президенту даже при очень значительных колебаниях этого уровня (от 23 до 79%) всё же существенно превосходил доверие к таким институтам, как государственная дума, совет федерации, правительство, суд, прокуратура.

армия и политические партии. Этот результат ясно характеризует усреднённый тип российского политического сознания как ориентированный на иррациональное и анти-институциональное восприятие власти. В этом отношении характерны также результаты исследования восприятия «идеальной власти». «Идеальная власть» воспринимается прежде всего как морально-этическая и силовая, а не политическая категория (политической категорией «идеальную власть» согласны признать в среднем 20 с небольшим процентов участников интервью).

К сожалению, объём рецензии не позволяет детально изложить богатую  палитру результатов, полученных при  изучении визуальных и вербальных характеристик  образов власти, психологической  структуры образов власти, отношений  к власти в контексте исторической памяти. Во всех этих аспектах исследование представляет весьма богатый материал для размышления.

Хотелось бы остановиться ещё на некоторых аспектах анализа  рациональных и бессознательных  компонентов восприятия образов  российских политиков, составляющих весьма существенную долю третьей части  книги. Приведенные в книге данные исследования весьма ясно, на наш взгляд, ещё раз подтверждают центральную  роль бессознательного восприятия образа политических лидеров в российском обществе. Приведенные сопоставления  «рационального» и «бессознательного» восприятия показывают, что даже в  так называемой рациональной сфере  участниками интервью акцентировались  не столько качества политического  лидера, связанные с институциональными характеристиками политической роли, сколько «морально-волевые качества». Такие качества могут стать скорее основой интуитивного доверия или недоверия к политике данного лидера, чем основой для анализа рациональных оснований этой политики.

Результаты исследования, полученные в рецензированной книге, заставляют весьма серьёзно задуматься над перспективами эволюции российской политической системы. То доминирование  «личностных» образов власти в ущерб  программным и институциональным  характеристикам, которое фиксирует  проводимое в рецензируемой книге  исследование, позволяет усомниться в возможности быстрого формирования в России многопартийной системы  европейского типа. На протяжении всех 90-х гг. попытки создать эффективные  политические партии в России упирались  в фундаментальную трудность. За исключением КПРФ, активно использовавшей оставшиеся ещё от советских времён социальные сети влияния на электорат, все остальные партии следовали  одной из двух моделей. Первая из них  – ориентированная на руководителя партии пиар-компания, осуществлявшаяся теми или иными способами через  электронные СМИ. Вторая модель –  создание для политической партии или  объединения

партий через те же электронные  СМИ репутации «партии власти». В первом случае активно эксплуатировались  методы иррационального воздействия  на избирателя через образ лидера, формируемого политтехнологами. Во втором случае эксплуатировалась идея о  воздействии на избирателя «образа  власти» как такового, в его, так  сказать, коллективном варианте. И в  том, и в другом случае роль программных установок и конкретного выбора политического курса в процессе формирования электоральной поддержки оказывалась пренебрежимо малой.

Результаты рецензируемого исследования позволяют предположить, что такая специфическая ориентация политтехнологических усилий применительно к российскому обществу была в целом выбрана правильно, в том смысле, что именно такой вариант формирования массовой поддержки политических партий был наиболее эффективен.

Но одновременно «анти-институциональные» политтехнологические приёмы эффективно разрушали веру электората в функционирование политических партий как инструментов продвижения групповых интересов. Судя по результатам выборов в государственную думу в 2003 г., доверие к политическим партиям как к представителям интересов общественных групп оказалось практически полностью разрушенным. Значительную долю ответственности за такое положение дел несут, по видимому, и сами политические партии, сделавшие ставку на политтехнологическое манипулирование избирателем, пусть и находящее отклик в политической культуре общества, но губительное для перспектив политических организаций как таковых.

Возникает целый ряд серьезных  вопросов. Если «образы власти» постсоветской  России таковы, как это следует  из рецензируемого исследования, то являются ли такие меры, как переход на пропорциональную систему выборов, эффективными средствами для формирования устойчивой многопартийной системы  европейского типа? Неясно, что, собственно говоря, может заставить политические партии перейти от политтехнологического манипулирования образами власти к попыткам формирования в обществе политической культуры, основанной на трансляции в структуры власти инте-ресов широких групп населения.

Ключевая проблема политической эволюции российского общества связана, по-видимому, с особенностями тех  институциональных изменений в  политической системе, которые окажутся в состоянии повлиять на политическую культуру общества в сторону ее рационализации. На мой взгляд, можно констатировать, что и методологический подход, и  результаты, полученные в рецензируемом  исследовании, стимулируют постановку новых исследовательских проблем, теснейшим образом связанных  с эволюцией образов власти

в российском обществе, и  являющихся ключевыми для будущего демократии в России.

Книга написана ясным языком и читается с большим интересом. Её, безусловно, можно рекомендовать  не только профессиональным политологам  и студентам, изучающим общественные науки, но и широкому читателю, желающему  всерьез подумать о политическом будущем того общества, в котором  он живёт.

55

Глава 3. Культурный контекст восприятия власти в России

2.1.Перспективы российской  демократической власти и архетипы  российской ментальности.

В современной России анализ процесса формирования и основных элементов  содержания образа власти невозможен без учета того факта, что на протяжении последнего десятилетия Россия развивается  в условиях социокультурного кризиса. Основанием для подобного утверждения  является целый ряд исследований, авторы которых приходят к выводу, что в указанный период одновременно с процессом глубокой трансформации социальных структур общества происходило разрушение системы культурных символов, поддерживающих его идентичность. (См.: Ядов, Ионин, Следзевский и др.)

Самоидентификация личности в советский период основывалась на сложившейся в течение длительного  времени системе социокультурных  и политических стереотипов, определяющих ее представления, как об окружающем мире, так и о собственном месте  в социальной иерархии. Образ власти советского человека в целом соответствовал представлениям традиционного общества, где социальные отношения уподоблялись семейным или родовым.

Разрушение этой системы, начатое в годы перестройки и  особенно интенсивно происходившее  после 1991 года, привело к расшатыванию многих привычных представлений, привычной  картины мира значительной части  общества. Ценности и нормы, определявшие процесс самоидентификации личности, начали постепенно менять свое значение, а общепринятые цели деятельности оказались  лишенными смысла.

Разрушение самоидентификации  личности в качестве советского человека при отсутствии (особенно на первом этапе) адекватной замены привело к  ситуации, которые современные исследователи  определяют как кризис идентичности, основными составляющими которого являются утрата самоидентификации  личности (потеря представления о  целостности "я"), разрушение системы  личностных смыслов (потеря "смысла жизни"), сужение субъективных образов  пространства и времени.

Переживание человеком состояния  кризиса идентичности требует обязательной компенсации, без которой может  наступить распад, деградация личности. В этих условиях наиболее доступной  и естественной формой компенсации  оказывается активизация архетипических структур сознания, замещение в нем  разрушающихся

56

традиционных представлений  об обществе и своем месте в  нем архетипическими образами, тяготеющими  к архаической модели мира.

В архаической модели действительности все происходящие события рассматриваются  как проявление чьей-то доброй или  злой воли. При этом благоприятные  события связаны, как правило, с  образом героя или вождя, в  котором персонифицируются представления  о власти. Одновременно вождь является центром, организующим общность. Личность, выступающая в роли вождя, в массовом восприятии постепенно теряет свойства живого человека и приобретает символические  характеристики. Она наделяется способностью сверхъестественного влияния на социальные и политические процессы, которую можно соотнести с понятием "чудо". Таким образом образ вождя наделяется сакральными функциями, наиболее распространенной из которых является функция "спасителя".

В последние годы в момент прихода к власти роль "спасителя" в массовом сознании играли М.С.Горбачев, Б.Н.Ельцин и, наконец, действующий Президент РФ В.В.Путин. Аналогичная модель восприятия каждого нового руководителя действует и на региональном уровне.

Для наиболее полного воплощения архетипического образа вождя необходимо, чтобы рядом с ним постоянно  существовал стереотипизированный образ врага, с которым в данной модели соотносится, как правило, понятие "заговор", от которого вождь "спасает" остальных членов общности. В указанном соотношении проявляется один из центральных элементов архаической модели восприятия окружающей действительности - дихотомия "мы - они", являющаяся своеобразной архетипической матрицей, на основе которой происходит процесс самоидентификации личности в кризисной ситуации. Корни ее лежат в наиболее древних пластах человеческой культуры, когда мифилогизированное восприятие реальности строилось вокруг двух противоположных полюсов. Данная модель с наибольшей очевидностью проявлялась в массовом политическом сознании и поведении в течение последнего десятилетия.

Значимость образа вождя  усиливается тем фактом, что в  российской культурной традиции вождь  может являться персонифицированным  носителем мифологического понятия "правда", изначальным источников которой является "народ", воспринимаемый в этом случае не как совокупность конкретных людей, а в качестве мистической  общности, обладающей правом на абсолютную истину. При этом наличие абсолютной истины и вытекающих из нее абсолютных ценностей полностью отрицает право  на существование иного, "чужого" мнения, а образ вождя как ее

57

носителя не допускает  появления внутри общности личностей  или групп, придерживающихся иных позиций. С этой точки зрения любой человек, отступающий от принятых общностью  и символизируемых вождем представлений  и норм ("другой", может быть просто непохожий на "нас"), начинает восприниматься как чужой и враждебный. В этих условиях понятие "демократия", включающее уважительное отношение  к позиции меньшинства ("другого"), остается во многом абстрактной (хотя возможно и привлекательной) категорией.

Предлагаемая модель восприятия массовым сознанием образа вождя  может служить одним из объяснений фиксируемого эмпирическими исследованиями отсутствия в этом сознании ожиданий, связанных с определенными обобщенными  свойствами личности будущего лидера. В архаической модели взаимоотношений  человека и власти у человека не существует

возможности выбора, а следовательно и оценки личности вождя.

Обычный человек на только не может, но и не должен пытаться понять или оценить замысел вождя, а  тем более вмешиваться в его  осуществление. Ему предлагается верить в то, что замысел это учитывает  все его интересы и ожидания.

Социально-психологическая  функция вождя в архаической  модели заключается не в реализации каких бы то ни было ожиданий членов общности, а в объединении самой общности через идентификацию с ним. Если вождь есть персонификация "нас", то представление об ожидаемом вожде должны соответствовать представлению о том, что есть "мы". Однако, одна из особенностей российской истории последних двух десятилетий состоит в отсутствии национально-государственной идентичности, которая только и может служить основанием для формирования представлений о "нас" как обществе.

Отношения личности и государства  воспринимаются массовым сознанием  через архетипический образ общины, роль которой могут сегодня играть самые различные общности, начиная  от этнических и региональных, и  заканчивая отдельными видами криминальных сообществ. Не находя в собственном  опыте оснований для самоидентификации  в качестве самостоятельной личности, значительная часть членов общества готова отказаться от собственной индивидуальности в обмен на чувство защищенности, которое дает реальное или мифологическое слияние с группой.

Характерной чертой русской  общины была ее сильная эмоциональная  связь с территорией, которая  воспринималась в качестве сакрального  объекта. В последние десятилетия  эта связь постоянно актуализируется, в частности, в отмечаемом многими

58

исследователями процессе регионализации российского общества. В этих условиях в массовом сознании воспроизводится образ власти, построенный по аналогии с описанным социальными антропологами феноменом вождества. (См.: Крадин, Бондаренко, Коротаев и др.)

В условиях социокультурного кризиса, проявляющегося в виде настроений неудовлетворенности и неуверенности, власть, персонифицированная в образе вождя, становится для личности тем  объектом, на который она могла  бы переложить ответственность за решение  возникающих перед ней проблем. Эта тенденция полностью соотносится  с традиционным для российского  общества представлением о власти, как об особом самостоятельном субъекте, находящемся над обществом и  личностью, независимом от них и  недосягаемом для воздействия снизу. Власть, как абстрактная, так и  персонифицированная, по мнению большинства  россиян, принимает решения, руководствуясь собственными соображениями и интересами.

Не будучи в состоянии  не только контролировать, но и во многих случаях просто понять смысл происходящих вокруг нее перемен, личность как  бы снимает с себя ответственность  за их результаты. Добровольно передавая "власти" свои права, она одновременно начинает считать ее ответственной  даже за те проблемы, которые возникли в результате собственных действий личности. Характерным примером является позиция так называемых обманутых  вкладчиков, требующих от "власти" вернуть им средства, которые они  по собственной воле вложили в  различные финансовые пирамиды. Интересно, что значительная часть этих людей не признает при этом ответственности организаторов пирамид, продолжая поддерживать их, несмотря на очевидность вины.

Многие исследователи  отмечают, что в кризисной ситуации для значительной части общества основной целью деятельности стало  не стремление к самовыражению, к  постижению смысла существования, а  простое выживание, выражающееся в  удовлетворении базовых потребностей, среди которых в последнее  время важное место занимает потребность  в безопасности. В массовом сознании формируется готовность пожертвовать правами и свободами ради выживания  и безопасности. Символом этой готовности и является традиционный для российской культуры образ власти, образ вождя, берущего на себя ответственность за принятие решений, обеспечивающих более  высокую степень удовлетворения базовых потребностей личности.

Таким образом, в условиях социокультурного кризиса восприятие массовым сознанием власти опирается  во многом на систему представлений, отражающие

59

глубинные архетипические черты  культурно-исторической традиции. Архетипические элементы образа мира, в силу своей  устойчивости, в кризисной ситуации могут служить основанием для  организации отношений между  обществом и властью, а, при непосредственном включении в политический процесс, мотивировать политические ориентации и поведение как отдельной личности, так и значимых социальных структур.

2.2.Политико-культурный контекст  восприятия власти в России  советского и пост-советского периодов

Чтобы понять перемены, происходящие в установках и ценностях людей  в настоящее время, необходимо проанализировать черты советских людей до 1985 года. При анализе воспользуемся исследованиями ВЦИОМ, которые этот центр проводит, начиная с ноября 1989, 1994, последовательно  каждый год1. Ряд исследователей, говоря об особом типе людей в советское время вводят термин Homo sovieticus (“человека советского”), сложившегося в ходе более, чем 70 -летней истории и обладающего характерным набором политических установок и ценностей и своеобразным отношением к власти и собственности.

Первой из фундаментальных  характеристик2 “человека советского” исследователи называют его представление о собственной исключительности, отличии от других народов, сознание идеологического превосходства.. Чувство “особенности” возникло и из-за типично марксисткой классовой обособленности (это проявляется и в том, что своеобразной точкой отсчета считался октябрь 1917 года) и в силу апелляции к традиционно русскому “особому пути”. В результате этих влияний возникло достаточно устойчиво воспроизводимое в массовом сознании противопоставление «своего»- «чужого», которое достаточно часто воспроизводится и в пост-советской России.

Другой характеристикой  социального характера советского человека - государственно-патерналистская  ориентация, своего рода «государствоцентризм». “Советский человек” не мыслил себя без государства, без его заботы и опеки. Исследователи из ВЦИОМа подчеркивают один из главных признаков патернализма:

1 Советский простой человек.  Опыт социального портрета на  рубеже 90-х. М., 1993 и Левада Ю.А.  “Человек советский” пять лет  спустя: 1989-1994 (предварительные итоги  сравнительного исследования) //Экономические  и социальные проблемы. Мониторинг  общественного мнения. 1995 №1, Мониторинги  ВЦИОМ в 1999, 2000, 2001 г..

2 Там же С. 13-33

60

“Забота со стороны верхов должна встречать благодарность  со стороны низов”3. Причем благодетеля  не только благодарят, от него требуют  и его осуждают за невыполнение требований, главным из которых является забота о народе. По материалам многих исследований4 такая черта является одной из доминирующих характеристик русского характера.

Также была выделена такая  черта массового сознания как  иерархичность и имперский характер.

Одним из качеств Homo Sovieticus является простота, стремление быть как все и не выделяться”.

2.2.1.Характеристики постсоветского  человека и отличия от западных  политических культур

С середины 80-х - начала 90-х  годов этот базовый тип советского общества начинает размываться (“деградировать”  по выражению Ю.А. Левады). Новые правила  игры начинают формировать новые ценности, а в связи с этим встает вопрос, изменился ли этот социальный тип, какие у него появились новые характеристики.

В ноябре 1994 года ВЦИОМ провел большое исследование, направленное на выявление ценностей и установок  людей в ситуации социальных перемен. С одной стороны, почти половина респондентов считали, что за это  время произошли большие изменения как в жизни страны, так и в их жизни, но с другой - в ответе на вопрос, «Чтобы бы вы предпочли: небольшой заработок, но стабильность или высокий заработок, но без особых гарантий на будущее?» практически каждый второй как 1989, так, и в 1994, и в 1999 согласился с первым вариантом, т.е. за 10 лет в отношении к труду не произошло практически никаких изменений5.

Одно из главных отличий  российской политической культуры от демократических типов политических культур лежит в отношении  к государству. Так, например, если, в США господствует критически-отчужденное  отношение к этому институту6, а одной из черт политической культуры Великобритании является негативное отношение к любым формам государственного влияния на экономику, то одной из главных характеристик российской политической культуры является, напротив, государственный патернализм.

3 Там же С. 16

4 Гаман-Голутвинова О.Д. Политические элиты России. М., 1998.

5 цит. По “Человек советский” пять лет спустя: 1989-1994 (предварительные итоги сравнительного исследования //Экономические и социальные перемены. Мониторинг общественного мнения С.9,

6 Баталов Э.Я. Политическая  культура современного американского  общества. М. Наука, 1990

61

Советский человек, как и  его дореволюционные предшественники, был, без сомнения, человеком государственным, способным служить государству, и надеющимся на заботу и опеку, а  также отождествляющий себя с  его символами.

По данным Ю.А. Левады в  настоящее время люди уже не чувствуют  себя ответственными за страну, правительство  и свое предприятие, как в 1989. Однако, снимая с себя ответственность за действия государства, люди не перестают  ожидать от государства заботы и  опеки, а ее отсутствие вызывает у  них недовольство. Участники проекта  “Российский социум: политико-конфликтологическая экспертиза” полагают, что между обществом и властью (государством) сложился негативный консенсунс, основывающийся на модели: “вы можете проводить внутреннюю и внешнюю политику, но не вторгайтесь в нашу частную жизнь”7. Но есть и другие точки зрения, так сследование, которому посвящена данная книга, показывает, что люди “хотят ощущать присутствие власти в повседневной жизни”.8 Доказательством этого в 90-е годы служит то, что более 65% видят причину своих неудач в несовершенном устройстве общества и лишь 26% в себе9. Впрочем и данные ВЦИОМа показывают, что в 90-е годы по-прежнему доминирует “патерналистские конструкции социальной реальности10”.