Особенности этического знания

  Министерство образования  и науки Российской Федерации

Федеральное государственное  бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования

 «Алтайский государственный  технический университет

им. И.И.Ползунова»

РЕФЕРАТ

дисциплина: «Деловая этика»

Тема: «Особенности этического знания»

АЛЕЙСК 2013

Содержание

Введение 3

Особенности этического знания 4

Заключение 30

Список используемой литературы 31

Введение

У тех, кто начинает осваивать этику, может возникнуть вопрос: зачем, собственно, нужно приобщаться к этическому знанию по существу? Отвечая на него, в первую очередь придется вспомнить "аргументы вполне банальные, связанные с тем, что увеличение объема любых знаний естественно для развивающейся личности, поскольку существует достаточно простая закономерность: чем больше знаний (в количественном и, особенно, качественном отношениях) приобретает человек, тем более богатым становится содержание его внутреннего мира, тем интереснее он для других и для самого себя. Аргументация этого типа применима, безусловно, и для этического знания, но его личностная значимость определяется не только (и не столько) чисто информационным аспектом.

Особенности этического знания

В отличие от других видов знания, имеющих дело с объектами частного по отношению к человеческой судьбе характера и не всегда прямо касающихся этой судьбы, этику можно, в определенном смысле, считать знанием универсальным, т.е. необходимым любому человеку (точнее, тому, кто стремится быть Человеком), вне зависимости от его частных (тоже немаловажных, конечно) проявлений (пола, возраста, национальности, профессии  и т.п.). Это связано с тем, что этика, исследуя мораль универсальный способ регуляции человеческих отношений, стремится выработать стратегию "правильной жизни"; другими словами - ответить на общий для всех людей вопрос "как следует жить?". Поэтому этическое знание содержит в себе возможность практического применения его результатов в реальном опыте конкретной личности. Предлагаемые этикой идеалы как бы нацелены на то, чтобы уникальное "Я" гармонично соединялось с уникальностью "Другого", чтобы самоценная личность могла вписываться в социальное бытие без его дестабилизации. Эта возможность актуализируется тогда, когда человек не просто обладает информацией относительно какого-то фрагмента этического знания, а обнаруживает (рационально или эмоционально, или "на грани", во взаимосвязи этих состояний) созвучие узнанного, понятого фрагмента собственному бытию. Другими словами, только в случае индивидуальной интериоризации (глубокого внутреннего усвоения) этическое знание становится для индивида настоящей ценностью, способной влиять на его сознание и, соответственно, реальную жизнь. Удовлетворение потребности в "идейном руководстве" с помощью этического знания осуществляется без ущерба для индивидуальности, поскольку, прежде всего, это знание не монолитно, а множественно, и предлагает не единственную "истину в последней инстанции", а целый набор идей, претендующих на статус истинности. Следовательно, можно выбирать себе идею "по вкусу", без всякого принуждения. Кроме того, нельзя принудить личность "присвоить" себе какое-либо из "сокровищ этики": сделать его своим (либо отвергнуть как чуждое, либо "достроить" чем-то еще) она способна только самостоятельно, это вообще процесс интимный. Таким образом, изучение любого феномена, входящего в пространство этического знания, не является самоцелью и самоценностью, а выступает в качестве средства индивидуального идейного "обогащения" для практической жизнедеятельности или, по меньшей мере, для определения стратегических ценностных координат этой жизнедеятельности. Разумеется, не всякий пожелает воспользоваться потенциальными регулятивными возможностями этики. Кому-то, наверное, интересно просто знать, какова нравственная позиция определенного творца этического знания. Но и в сознании такого "безучастного" человека может возникать неожиданное созвучие некоторым идеям, побуждающее эти идеи принимать или отвергать, или трансформировать. Кстати говоря, это самое созвучие способно удовлетворять еще одну немаловажную потребность - потребность в экстериоризации внутреннего "я", предъявлении себя миру для "закрепления" в реальности. Если я нахожу в пространстве этического знания аналоги своим собственным нравственным представлениям (часто выстраданным в одиночестве), значит мой уникальный опыт, как бы вписан в духовную связь времен, и я уже не так одинок. Этическое знание, подтверждающее индивидуальные "открытия", тем самым как будто санкционирует их значимость и придает проистекающим из них поступкам определенную легитимность. Закрепляя свое "я" таким способом, можно приобрести дополнительную опору для своих ценностных ориентаций, особенно значимую в ситуациях, когда нет духовного созвучия с живыми людьми и вообще не за что "ухватиться". Идейная поддержка, на которую (интуитивно или осознанно) рассчитывает человек, обращаясь к этике, обычно нужна ему для стабилизации настоящего (здесь и сейчас) и моделирования будущего измерений его жизни, но "встреча" с этическим пространством интересна также возможностью вовлечения в это процесс прошлого иных жизней, и, соответственно, "соединения времен". Слова, образующие "ткань" этических текстов, хранят тепло, энергетику размышлений и переживаний живых людей, поэтому - в случае нахождения резонанса с ними - можно "согреть" свое настоящее и "осветить" будущее этим магическим "огнем" прошлого.

Способы "присвоения" этического знания определяются, в первую очередь, личностными особенностями, поэтому  их вообще-то великое множество (столько, наверное, сколько людей побудилось к изучению этики). Вместе с тем, можно зафиксировать некоторые общие моменты этого процесса, способствующие уточнению индивидуального стиля взаимоотношений с этическим знанием.

Как уже отмечалось, "оживление" этического знания осуществляется путем  интериоризации его фрагментов. Другими словами, любой этический текст (не только из оригинальной или исследовательской литературы, но и из более частного источника, - например, письма близкого человека, если оно содержит размышления нравственного характера), любая этическая идея предполагают умение вдумываться в их смысл, расшифровывать авторскую идею и "примерять" полученный результат к своим рациональным и чувственным представлениям. При этом мысли (автора и интерпретатора) как бы "ищут друг друга" (А. Белый), чтобы соединиться или противостоять, соперничать. Самое важное, наверное, это первоначальное сохранение всегда хрупкого равновесия между значимостью первообраза, закрепившего авторскую, т.е. чужую для интерпретатора, мысль, и собственным смыслом, рождающимся под влиянием этого первообраза.

При взаимодействии ("встрече") своего и чужого рождается нечто третье: свое, но уже иное, чем первоначально, в какой-то степени трансформированное чужим. Это, наверное, и есть "ожившее" этическое знание, точнее, его "расколдованный", "заговоривший'" фрагмент. Причем, совершенно не обязательно, чтобы это новое содержало в себе принципиальную новацию, т.к. установка исключительно на "расшифровку" авторского смысла, без стремления привнести в него нечто отличное (свое), также имеет положительное нравственное значение. Даже повторяя (осознанно, конечно) чужие слова, человек говорит их на свой манер, т.е. заново. Слова ведь, между прочим, все - чужие (неоднократно уже кем-то произнесенные, записанные, в общем - использованные), поэтому "задача творчества - выложить свою мысль из чужих унаследованных слов". При этом можно "остаться с автором", а можно "расстаться" с ним и пойти дальше, утверждая свое право быть автором. В последнем случае этическое знание будет использовано только в качестве стимула, подтолкнувшего субъекта к индивидуальному этическому творчеству.

На таком пути, опять же, возможны варианты. Результаты индивидуального  творчества могут быть оставлены  исключительно для себя, а могут  быть зафиксированы в письменной форме, создавая, таким образом, возможности  приобщения к ним других людей, желающих участвовать в процессе расширения пространства этического знания. Каждый может выбрать такой способ этического творчества, который ему "по вкусу", а может, конечно, и вовсе отказаться от работы такого рода. Тем, кто способен на творческую деятельность и желает ею заняться, целесообразно прежде разобраться в своеобразии этического знания.

Одной из глобальных тенденций сегодняшнего бытия можно считать углубление разрыва между человечеством и отдельным человеком. "Основной закон истории - отставание человека от человечества. Возрастают диспропорции между развитием человеческой индивидуальности, ограниченной биологическим возрастом, и социально-технологическим развитием человечества, для которого пока не видно предела во времени. Увеличение возраста человечества не сопровождается столь же значительным увеличением индивидуальной продолжительности жизни. С каждым поколением на личность наваливается все более тяжелый груз знаний и впечатлений, которые были накоплены предыдущими веками и которых она не в состоянии усвоить." Образно говоря, человечество, немыслимо увеличиваясь и усложняясь, несется вперед во все возрастающем, поистине бешеном темпе, а индивид лишь топчется на месте, обреченный не только на отставание, но и на непонимание сути и цели, задаваемых ему человечеством предельных скоростей.

Наиболее наглядное проявление этого разрыва - изменение информационного  пространства, полноценное личностное приобщение к которому весьма проблематично  уже сейчас, а в будущем станет просто невозможным. Дело здесь не только в колоссальном росте информационных потоков, что само по себе обусловливает владение любым человеком лишь "кусочком кусочка" информационного поля, когда за скобками остается, по сути, вся информация, т.к. индивидуальный "кусочек" по сравнению с общим объемом всегда представляет собой ничтожно малую величину. Кстати, уже одного этого достаточно для дестабилизации мировоззренческого и, в частности, нравственного контекста человеческого бытия, поскольку осознавая свою, если так можно выразиться, информационную ничтожность, человек "все более чувствует себя калекой", имеющим "особого рода увечье, в котором лишается не внешних, а внутренних органов: зрение и слух принимают на себя чудовищную нагрузку, которой не выдерживают мозг и сердце." Но главное, пожалуй, не в этом, хотя такая "увечность" чревата смещением ценностных координат и отторжением этической информации, а в качественных трансформациях информационного мира, как-то незаметно при носящего нам все новые сюрпризы. Так, например, вдруг оказалось, что не только конкретный человек, но и сообщества людей (вплоть до человечества в целом) утратили контроль над недавно рожденной сферой своего бытия, названной "виртуальным пространством". Его появление положило конец выбраковыванию лишней информации и, соответственно, обусловило еще более интенсивное увеличение ее потоков и "загрязнение" места ее обитания. "Какую глупость или бессмыслицу ни кинешь, оно все впускает в себя и тут же растягивается дальше. Места для текста не жалко, ибо оно возникает вместе с текстом, стелится под него. Если вещь должна завоевать себе место в физическом пространстве, то виртуальное само создается своими вещами-текстами. Виртуальное пространство дешево, почти не превышает цены мусора, а значит, готово стать его безразмерным и вечным хранилищем".

 Образовался некий новый, относительно автономный мир, ирреальность которого постепенно минимизируется, а претензии на статус "подлинной реальности", напротив, возрастают (в него можно "уходить", в нем можно "Жить", вот только "навеки поселиться" пока нельзя - телесность препятствует). Новая игра, придуманная человечеством, требует собственных правил, на фоне которых нравственные установления начинают восприниматься как второстепенные или вовсе ненужные. Все это (и многое другое, неизбежно остающееся "за кадром") актуализирует глобальную проблему "утраты реальности", поскольку индивидуальный опыт, как бы он ни был богат, не в состоянии охватить культуру в целом. Общечеловеческий дискурс как бы ускользает из сферы индивидуального видения (даже при желании его "ухватить"), превращаясь в нечто мнимое. Соответственно, стремление вписаться в общий контекст, связать себя как представителя человечества с этим самым человечеством (через культуру, мораль - иного пути, вроде, нет), начинает казаться занятием весьма сомнительным, не способствующим утверждению смысла и реальности собственного бытия, а, напротив, усиливающим его фантомность. Самоизоляция, впрочем, для большинства оказывается не менее сомнительной (окончательно "выпасть" из всякого общего контекста значит лишиться всех внешних подтверждений своей реальности, ведь некому будет ее удостоверять) и страшноватой, т.к. находить опору только внутри себя умеют немногие. Отсюда - стремление "прилепиться" к какой-нибудь локальной общности (семье, партии, нации и т. п.) в надежде на коллективную силу (раз нет своей) и поддержку для собственных (собственное, правда, придется модифицировать в угоду целому) ценностных и, в частности, нравственных импульсов. Однако и такое сообщество оказывается достаточно отдельным, "выпавшим" из человечества, поэтому его отдельные представители мало способны улавливать общий смысл морали, благодаря чему усугубляется атомизация общества, разобщенность людей, неспособность к взаимопониманию, и, тем более, к сочувствованию. Похоже, действительно, что "логика Бытия вышла из-под контроля гения нравственного чутья."

Надо заметить, помимо этого, что  разные люди, разумеется, ведут себя в таких условиях различным образом. Некоторые так или иначе "прорываются" в общекультурный контекст; другие впадают в апатию; изживают себя в моментальности настоящего; сращиваются с локальной общностью; довольствуются биологическим уровнем существования; находят утешение в потустороннем и т.д. и т. п. Большинство, пожалуй, вовсе не рефлексирует по поводу обозначенных здесь проблем экзистенциального, так сказать, толка, как бы "плывя по воле волн". Но и те, кто по своему "устройству" ориентирован не столь примитивно, под влиянием обстоятельств могут деградировать достаточно быстро и "успешно", поскольку даже сложная система, оказавшаяся на грани выживания (не обязательно в физическом смысле, степень духовного напряжения также может оказаться запредельной), неизбежно (ради выживания?) примитивизируется. Из этого, частично, корня, произрастает тенденция упрощения культуры (следовательно - вульгаризации, т.к. сложное нельзя представить просто, это заблуждение), низведения ее до собственного (несовершенного или, тем более, примитивного) уровня понимания сути вещей, что, в свою очередь, заслоняет ее общегуманистический пафос и благодатный для индивида нравственный потенциал. Так, наверное, замыкается круг: отдельный человек, не способный в этой своей "отдельности" охватить общее (человечество, культуру, мораль), отказывает этому общему в праве на полноценное существование под предлогом его мнимости или ненужности (результат примитивизации с установкой "так проще жить"), или под еще каким-нибудь "соусом", скрывающим бессилие понять, и, тем самым, обрекает себя на участь "реальности вне реальности", Т.е. становится своего рода симулякром.

На этом своеобразном фоне, хоть он и был намечен только несколькими  штрихами, осмысление результатов развития этики с необходимостью при обретает глобалистский характер или, по меньшей мере, глобалистский оттенок, побуждающий минимизировать детализацию, чтобы осуществлять анализ на уровне "сильных" обобщений. В таком случае, в качестве вопроса, требующего непременного ответа, возникает вопрос о том, чем, собственно, занималась этика на протяжении столь длительной истории своего существования? Отвечая на него, есть достаточно оснований утверждать, что "практическая философия" преимущественно интересовалась феноменом морали и осмыслением "правильной" (долженствующей быть) жизни человека. При этом, мораль не выступала в качестве предметной самоценности, Т.е. знание о ней не просто фиксировалось, а использовалось в контексте определения практических жизненных ориентиров. Обе проблемы, при всех возможных различиях, настолько тесно взаимосвязаны, что под определенным углом зрения могут выглядеть взаимозаменяемыми или даже сливаться в единую установку, пафос которой отражен в знаменитом кантовском вопросе "что я должен делать?". Другими словами, предназначение этики так или иначе связано с обоснованием "истинной" стратегии человеческого существования, опирающейся на некоторое представление о сути морали. Осуществлено ли это предназначение?

Отрицательный ответ представляется несомненным по многим соображениям. Прежде всего, следует отметить такую, достаточно банальную, очевидность, что  гипотетическое достижение успеха означало бы гибель этического знания как исчерпавшего себя. Разрешение стратегических задач этики не может быть одномоментным, даже если желанному "моменту истины" предшествует длительный исторический период; оно всегда есть процесс, который не прерывается промежуточными результатами, несмотря на уверенность их "авторов" и "адептов" в абсолютном, окончательном значении своих открытий, и не может прекратиться до тех пор, пока не погиб нет человеческое сообщество. Поэтому "практическая философия" свое предназначение выполнить не может (в финальном, так сказать, смысле), но выполняет его, так или иначе, постоянно. Следовательно, поставленный вопрос необходимо откорректировать, обратив внимание, например, на практическую эффективность этического знания, наличие (или отсутствие) в его изменении прогрессивной направленности, степень его приближения к, если так можно выразиться, указанной регулятивной идее. Но прежде целесообразно коснуться проблемы специфичности этики в еще одном ракурсе.

Механизм функционирования "практической философии" можно, с известным  упрощением, конечно, представить как  сложноорганизованное единство упомянутой "регулятивной идеи", задающей главное  направление этической рефлексии; источника энергии этой рефлексии, побуждающего ее постоянную активность; совокупности "предохранителей" ("тормозов"), которые как бы не позволяют слишком далеко удаляться от стратегических целей и одновременно защищают этику от саморазрушения. В качестве второго элемента этой условной конструкции выступает, вероятно, осознание извечной антитезы должного и сущего, не позволяющая этической мысли "успокаиваться" и стимулирующая ее на поиск вариантов гармонизации идеала и действительности. Что же касается "тормозов", то в таком качестве выступает ряд идейных ориентиров, в определенной степени ограничивающих этическое мышление. К их числу можно отнести отторжение произвола, в соответствии с чем различные интерпpетaции нравственной свободы охватываются емкой формулировкой русских идеалистов (вольный отказ от своеволия) осуждение "грязных" средств для достижения нравственных целей; идейную поддержку системы запретов, отраженных в общеизвестных моральных нормах и т.п. Этическое мышление, конечно, время от времени пытается вырваться за пределы этих ограничителей, однако преимущественно под воздействием негативных - реальных или моделируемых - практических последствий, а также соответствующих теоретических результатов, разрушающих основы этического созидания, оно вынуждено вновь принимать их как своеобразную "страховку", предохраняющую от разрушения стратегической целевой установки и, следовательно, этики как таковой.

Именно в таком контексте  можно рассматривать знаменательную для всего европейского этического сознания "смену вех", осуществленную Сократом по отношению к чреватому  релятивизмом скепсису софистов. Впрочем, этот урок конструктивного сомнения вовсе не воспрепятствовал в дальнейшем соблазну деструктивно ориентированного мышления, идеологи которого стремились ниспровергнуть всю предыдущую этику, отказаться от любых запретов в области  этической рефлексии или даже от самой рефлексии. Однако чаще всего  такие революционные встряски (чрезвычайно  полезные, кстати говоря, для этики, т.к. не позволяют ей "законсервироваться") оказывались лишь фоном, подготовкой  для утверждения того или иного  этического позитива. Даже такой радикальный "сокрушитель основ" как Ф.Ницше  не удержался "по ту сторону добра  и зла": "Мы должны разрушить  мораль чтобы суметь морально жить".

Одной из причин, объясняющих данную особенность этического знания, является то обстоятельство, что оно отражает (и выражает) специфику главного предмета своего интереса - морали, как  бы заимствуя механизм ее функционирования. Этот механизм можно описать как взаимозависимость некоторого "целевого блока", задающего стратегию развития; "энергетического заряда", обеспечивающего реальное воплощение этого саморазвития; "страховочного комплекса", поддерживающего безопасность всей системы. В "целевом блоке" центральное место принадлежит "регулятивной идее", фиксирующей смысл морали в его, так сказать, предельном выражении. Этот смысл заключается, вероятно, в том, что мораль призвана способствовать стабилизации человеческого сообщества и утверждению самоценности человека. В качестве специфического "энергетического заряда" нравственного бытия выступает оппозиция добра и зла, которую можно рассматривать как определений срез антитезы должного и сущего, имеющий особую значимость в сфере практического воплощения морали. "Страховочный комплекс" образуется совокупностью запретов и предписаний относительно должного нравственного поведения. Механизмы функционирования этики и морали нельзя, наверное, признать идентичными, однако аналогия между ними просматривается достаточно определенно. Это связано, в частности, с тем, что можно условно назвать "парадоксом местоположения" этики, которая осуществляет рефлексию над своим предметом и тем самым предопределена приподниматься над ним, но одновременно пребывает внутри его структуры, составляя пространство упорядоченного морального сознания. Поэтому стремление этики выйти за пределы морали, чтобы "схватить" ее мышлением, никогда не приносит полного очищения этическому знанию от характерных особенностей его предмета. Этим в определенной степени объясняются оттенок морализаторства, неизменно сопровождающий этическое знание во всех его вариациях, сохраняющаяся тождественность терминов "мораль", "нравственность", "этика" и многое другое. Особенностью такого рода обладают, разумеется, и другие виды знания. В эстетике, например, можно обнаружить "привкус" искусства, в теологии "отпечаток" характерных черт религии и т.д. Однако особое значение в данном контексте имеет тот специфический "вкус", которым обладает именно мораль.

Динамика этического знания, представляющего  собой сложным образом организованное, опосредованное идеологическое отражение  нравственного бытия, проявляется и в интерпретации стратегии "правильной жизни" (если ее рассматривать в качестве относительно самостоятельного элемента "регулятивной идеи" этики). Здесь также можно обнаружить блок целеполагания, фундированный идеей самореализации личности; некоторую "энергетику", связанную с антиномичностью центральных жизненных ориентаций; определенный набор "тормозов" для предохранения от возможной нравственной деградации. Понятно, что такая абстрактная модель динамики этики и ее основных смыслообразующих компонентов в известной степени упрощает, унифицирует и, следовательно, огрубляет "живую" этическую и нравственную реальность. Тем не менее, она обладает достаточным эвристическим потенциалом, позволяющим рассматривать пространство этического знания под определенным углом зрения, высвечивающим некоторые" его закономерности и особенности. Учитывая это обстоятельство, возвратимся теперь к обозначенным ранее вопросам относительно осуществления этикой своего предназначения.

Стремление к практической эффективности  определяется самой природой этики: она изначально на это ориентирована, она "хочет" быть практически полезным знанием и предлагает свои достижения именно в таком качестве. Однако любые этические предписания всегда остаются только гипотетическими рекомендациями, которые невозможно навязать кому бы то ни было. [Попытки ужесточения этических императивов путем использования могущества религии, политики, права всегда оказывались весьма" мягко говоря, сомнительными.] Вообще, этическое знание не может быть навязано извне. Оно может быть только усвоено, востребовано личностью, "созревшей" до уровня интериоризации какого-то фрагмента этого знания и, соответственно, его "оживления". Если воспользоваться древнекитайской мудростью ["Учитель приходит, когда ученик готов"], то можно сказать, что при всех своих претензиях на практическую значимость, этика вынуждена оставаться вне сферы "живой" жизни до тех пор, пока "ученики", вдохновленные ее идеями, не попытаются сообразовывать с ними свое существование. Но для того, чтобы охватить своим влиянием наибольшее количество потенциальных "учеников", этика вынуждена отвлекаться от частностей, обобщать и схематизировать, разыскивая "общую сущность" человеческого бытия, которая может быть отражена исключительно абстрактными проектами. "Моралисты, вероятно, с большой радостью заменили бы свои отвлеченный дары более реальными, если бы только могли." В общем, получается очередной парадокс: "желая" быть практически значимой для всех - таких разных в действительности - людей, этика неминуемо элиминирует их особенности, что является одной из причин отторжения ее рецептов теми, кто не в состоянии пере шагнуть границы своей "особенности" или не желает этого делать, т.е. большинством. Этот "камень преткновения" частично удается обойти с помощью констатации расщепления этического знания на множество отдельных феноменов (концепций, направлений, школ), которые в какой-то мере соответствуют реальной множественности нравственного бытия. Вместе с тем, такая раздробленность "практической философии" сама по себе рождает целый "букет" дополнительных проблем, отнюдь не способствующих улучшению реального состояния морали.

Этика всегда не только изучала мораль, но и моделировала ее идеальный, облик, предписывая его в качестве должного. Другими словами, она претендовала на обоснование такого должного, с  помощью которого можно было бы изменять сущее, созидать "хорошую" нравственность. Вряд ли есть основания полагать, что "практической философии" удалось  удовлетворительно справиться с  этой задачей или, по меньшей мере, что она справляется, с ней  все лучше и лучше с течением времени. Объясняется такое положение  дел целым рядом причин, одной  из которых является локальность  этического воздействия на реальность. Конкретная этическая система способна повлиять на отдельных людей или  на некоторую их совокупность, но не на весь мир: "правильные рецепты" адресуются, конечно, всем без исключения, однако не все о них знают, из знающих - не все понимают, а среди понимающих не все принимают. Вообще, любая идея, которой суждено "овладевать массами", сущностно искажается (под влиянием интеллектуальной и общекультурной "недостаточности" этой массы или ее утилитарных интересов), в результате чего ее практические воплощения часто пред стают в виде карикатур идеального первообраза. Кроме того, во все времена большинство людей вынужденно или добровольно оказывается вне всякого этического контекста, хотя и погружено во всепроникающий контекст нравственный.

На основании всего этого  напрашивается вывод о том, что  мораль вполне может существовать без  этики (если под последней понимать совокупность специально создаваемых  концепций и учений и не включать в нее индивидуальные, "доморощенные" попытки осмысления своей жизненной  стратегии; впрочем, многие не утруждают себя даже самыми простыми этическими опытами), а вот этика невозможна вне и без морали (помимо всего прочего, любой творец этического знания - человек, поэтому он не в состоянии вырваться за нравственные пределы). Мир морали, таким образом, не помещается в этическое пространство, его нельзя охватить полностью ни какой -то одной этической системой, ни их совокупностью. Этическая рефлексия - в любом своем проявлении - обречена высвечивать лишь фрагмент в неисчерпаемом многообразии нравственного бытия, поэтому известная сентенция Конфуция: "людей, понимающих мораль, мало", никогда не утратит своей актуальности. При всем этом, однако, этике вряд ли нужно отражать и осмысливать весь объем разноликого, изменчивого морального мира, она может быть настроена на выявление его "полифонического единства", определяемого смыслом морали, скрывающимся за ее неисчислимыми конкретными значениями. Правда, здесь обнаруживается немало препятствий. Одно из них связано с тем, что "практическая философия" выражает себя посредством разума, а мораль способна обходиться (по крайней мере, частично) без него, опираясь на чувственные, подсознательные, интуитивные очевидности. Как бы убедительно ни выглядел какой-то этический феномен, в нем всегда присутствует некий иррациональный остаток, свидетельствующий о неспособности разума "просветить" полностью свой уникальный предмет. Самое бесстрашное этическое мышление, покидая относительно надежную поверхность нравственного бытия и погружаясь во все более глубокие его слои, недоступные для рассудка, "работающего" в области здравого смысла, непременно в итоге упирается, в нечто непроницаемое, что можно как-то обозначить (например, словом "тайна", которая "велика есть", или той же "интуитивной самоочевидностью"), но невозможно понять.

Раз преодолеть это препятствие  разуму не удается, он может возвратиться в верхние слои исследуемого, объявив непроницаемое малозначительным для "практической философии" и перепоручив разбирательство с ним религии. Можно также построить красивую идейную конструкцию по поводу вопросов, находящихся за пределами вопрошания, воспользовавшись, например, парадоксами даосов. Ведь действительно, спрашивающий о том, о чем нельзя спросить, заходит в тупик, а отвечающий на то, на что нельзя ответить, не обладает "истинным знанием". Тогда уместно отнести непроницаемое к сфере сокровенного, а молчание приобщенных к ней объяснить совсем просто: "знающий не доказывает, доказывающий не знает". Но такая позиция не очень-то удобна для этики, нацеленной не на накопление и охранение знания, а на его практическое использование в "правильной" жизни. Умолчание и таинственность в этом деле - не важные помощники, да и их, к тому же, надо как-то зафиксировать, как-то продемонстрировать. Здесь появляется новая проблема - проблема выражения этического знания.

Идею К. Ясперса по поводу философской  истины, которая может быть сообщена "лишь на окольных путях движения мысли, косвенно, и не может быть схвачена в надлежащей мере ни в  одном предложении" , вполне можно отнести и к области собственно этического знания. Но даже косвенный способ этического сообщения посредством комбинации многих предложений не разрешает проблему вербального самовыражения этики. В самом' деле, общее "стремление всех, кто когда-либо пытался писать об этике или религии, - вырваться за пределы языка". Поскольку сие - вещь невозможная, "нравственная философия" стремится вырваться хотя бы за границы относительно строгого философского языка, обращаясь к образам, символам (частично, а иногда в полном объеме заимствуя художественную форму), или помещает себя в пространство "профанного" языка, находя в этом особую усладу и надежду приблизиться к "живой" жизни.

За этими попытками вырваться  за пределы немоты, воплотить шаманское  колдовство или более сложную  форму таинства мысли так, чтобы  она была "схвачена" другими, скрывается, помимо прочего, та нравственная суть слова, которая была зафиксирована  М. Бахтиным: "Для слова (а следовательно, для человека) нет ничего страшнее безответности". Именно поэтому все записанное этическое наследие находится как бы в постоянном ожидании живого читателя, способного расшифровать текст (самый древний или только что родившийся - не имеет значения) и ответить (хоть как-то, пусть и не адекватно первообразу) на него, своей мыслью, своим чувством, своим словом, своим поступком.

Когда такое происходит, сглаживается или даже совсем снимается проблема опустошения, девальвации слова, крушения его практической значимости, которая  так рельефно вырисовалась в нашей  нынешней жизни. Текст приобретает утраченную (либо просто никогда не реализовавшуюся) ценность нравственного феномена, способного одухотворять бытие. Для его автора, правда, сие относится преимущественно к сфере" упований, а вот соавтор (читатель текста) может, если созрел для этого, насладиться вневременным духовным резонансом и нравственными импульсами этического языка в самой что ни на есть реальности.

Другой путь: признать, что, "поскольку  у нас тот язык, который есть, мы только так можем говорить", и погрузиться в мир "чистого  мышления", пытаясь отразить его  сложными философскими конструкциями, не особенно заботясь о несоответствии/соответствии опыту или, во всяком случае, не считая опыт приоритетнее "вяжущей силы самопознания". Такая умозрительная  этика отстраняется от эмпирического  содержания своего предмета и занимается преимущественно исследование его  формы, что, кстати, чрезвычайно важно, поскольку позволяет "схватить"смыслообразующую основу морали. Воспользовавшись идеей М.Мамардашвили, можно задачей этики (по крайней мере, в области философии морали) считать выявление именно моральной формы, того, что содержит, т.е. препятствует окончательному распаду морали на неисчислимое количество уникальных осколков, и, соответственно, ее гибели; держит, скрепляет эти осколки в каком-то единстве, пусть и относительном. Какой из этих вариантов в большей степени обеспечивает практическую эффективность этики? Ответ на это вопрос достаточно затруднителен, поскольку оба обладают как плюсами, так и минусами. В первой парадигме, например, этике легче добиться эмоционального отклика потенциальных "учеников", но при этом иногда приходится пренебрегать глубиной мышления. Во всяком случае, в этическом знании представлено и то, и другое, что создает благоприятные возможности для индивидуальных предпочтений, но, с другой стороны, лишний раз подчеркивает отсутствие вечных, окончательных "этических истин". Даже если пофантазировать и представить открытие некоторой (некоторых) единой истины, очевидной для всех, то что бы это изменило в реальном человеческом существовании? Стали бы люди немедленно сообразовывать свое бытие с этой идейной очевидностью? Вряд ли, ведь между идеями моделирующего гармонию разума и чувствованием (да и осознанием) абсурдности существования - непреодолимая пропасть, которую проще преодолеть отказом от мышления, чем построением интеллектуального мостика, поскольку это занятие трудное и сомнительное - любой мостик может рухнуть в одно мгновенье, так что пропасти все равно не миновать. Известны же некоторые очевидности, из которых отнюдь не вытекают практические следствия. Одна из них, например, "гласит, что человек смертен. Однако можно перечесть по пальцам тех, кто извлек отсюда все следствия, вплоть до самых крайних все живут так, как если бы они о смерти "знать не знали".