Отечественная философия

Интерес к отечественной  философии связан в первую очередь  с поиском ответов на злободневные вопросы современности. Среди них  выбор исторического пути России, миссия российского народа, возрождение  гражданских чувств и патриотизма, развитие православных традиций как  основы нравственного совершенствования  общества и другие.

Русская философская мысль  оценивается неоднозначно. Ряд зарубежных и отечественных исследователей отрицают особенности русской философии, сводя ее сущность к подражанию западным школам. Подобное мнение высказывали  П.Я. Чаадаев, А.Ф. Лосев, Г.Г. Шпет, Б.В. Яковенко, К. Шмидт, некоторые современные  исследователи, например, Е.В. Барабанов. На наш взгляд, такая оценка несправедлива  и искажает представление об отечественной  философии. Во-первых, у русской философии, как и у любой другой национальной философии, есть свое лицо. Отрицать этот факт равноценно отрицанию национального  самосознания и ментальных особенностей народа. Тема специфики русской философии  неисчерпаема. Отечественному любомудрию свойственны такие черты, как  свободомыслие, открытость к иным культурам, чувство общности всех людей независимо от национальной принадлежности, протест  против нарушения прав личности, обличение  пороков национализма.

Во-вторых, не следует преувеличивать роль европеизации русской философии  и степень ее подражания западным школам. Принятие западных идей было ограничено традициями и духовным опытом православия. Поэтому естественно, что особенности  православия наложили отпечаток  на русскую философскую традицию, которого нет в философских школах, ориентирующихся на западное христианство.

Русская философия на всех этапах своего развития обладала национальнокультурном  своеобразием, которое выражалось в  особом внимании русских философов  к следующим темам: соборность, идеал  цельности, положительное всеединство, этический персонализм, онтологизация  истины, критерии прогресса общества, интуитивизм, космизм, специфика русского человека и пути развития русского народа и человечества в целом. Названные  темы особенно рельефно отразились в  трудах мыслителей Нового времени (XVIII - первой половины XX вв.), опиравшихся  на синтез православной традиции с  высокоразвитыми формами философского мышления. Отметим, что концепция  русского космизма довольно органично  объединила характерные для русской  философии идеи. Остановимся на наиболее характерных для русской философии  темах, среди которых одной из наиболее значимых является природа  соборности и соборных отношений.

Можно утверждать, что сознание российского народа тяготеет к соборности, которая возникает преимущественно  на православной почве. В западном христианстве большинство религиозных положений  имеют четкие формулировки, поскольку  богословские споры проходили в  понятийной форме и апеллировали к разуму. Иррационалистические особенности  православия в совокупности с  отсутствием абсолютных авторитетов  в вопросах веры приводили к разнообразным  мнениям в рамках церковного богословия. Истинность суждения определялась не столько логической доказательностью, сколько распространенностью мнения в церковной среде. Так возникает  «соборный характер» русского мышления и особое значение коллективного, соборного  начала в определении истины. Вместе с тем неверно утверждать, что  соборность как модель человеческого  общежития нашла полное воплощение в истории российского народа. В эпоху социализма единство было возведено в ранг абсолюта, не допускающего никакой множественности. В современной  России наблюдается поток множественности (преобладание групповых и личных интересов), разрушающей всякое единство. И то и другое является искажением истинного духа соборности. «Единство во множестве», социальность, не уничтожающая индивидуальные черты, и есть основная характеристика соборности. При этом соборность не требует внешнего соединения, она существует потенциально. Идея соборности дает возможность совместить провиденциализм с активностью человека.

Соборность не может быть абстрактной категорией. «Истинное  «мы» столь же индивидуально, как  «я» и «ты»... Любить можно только индивидуальное, ибо любовь есть не абстрактное отношение, а сама жизнь, есть жизнь индивидуальности. Как  нельзя в подлинном смысле слова  любить «человека вообще», а можно  любить только данного человека»7. Поэтому  конкретная семья, народ, церковь должны быть носителями соборности во «сверхвременном  единстве... сверхиндивидуальной памяти и сверхиндивиду-альных целей»8. Слабо  оформленная соборность лежит в  основе идей корпоративной чести  офицеров, врачей, учителей, ученых, в  меньшей степени предпринимателей, политиков. В этой связи необходимо оформление соборности в различных  социальных и профессиональных группах  через развитие этики корпоративных  отношений.

Отдельной характеристикой  соборности является ее коммуникативное  содержание. Ряд русских философов (Н.А. Бердяев, Б.П. Вышеславцев, Н.Ф. Федоров) указывают, что соборное общение  предполагает соединение одной человеческой души с другой, тогда как в мире объективированном, социализированном, массовом и количественном есть только сообщения, основанные на символах. «Объективированные и социализированные сообщения  символичны, а не реалистичны. Общение  тем и отличается от сообщения, что  оно онтологически реально, сообщение  же символично, есть лишь подаваемые условные знаки... Внутренняя эмоциональная жизнь  в разной степени может прорываться  в этих сообщениях, но никогда не достигается подлинное общение  и соединение»9. Соборность основана на истинном общении, которое скреплено  не договором, а любовью, «ибо любовь... не есть договор, и любовь к братьям  не есть договор и потому не есть «закон дел»10. Взаимоприобщенность, соучастие  в единстве, преодоление противоположности  всеобщего и частного и составляют сущность соборного общения11. Оно  глубже, интимнее, эмоциональнее, чем  сообщение, связанное с простой  передачей информации. Общение, соединение предполагает максимальную духовную общность. Возникновение «единства в слове», по Н.Ф. Федорову, возможно лишь через  нравственные средства сообщения, чуждые экономическим интересам. В противном  случае люди «будут братьями, которые  не говорят друг с другом... и даже не бывают один у другого»12.

Что мешает современному российскому  обществу стать соборным? Первая причина - не умение доверять своему опыту. Россия, стремясь заимствовать лучшее, зачастую превращает акт заимствования в  самоцель, и, увлекаясь процессом, копирует чужой опыт без критического разбора  и внутренней оценки. Широкие заимствования  проявлений иных культурно-исторических типов приводят к эклектичности  российской культуры. Сочетание трудносочетаемого  порождает конфликт между самобытным и инородным. В то же время следует  иметь в виду то, что даже самые  обширные заимствования не вызывают эклектичности при условии их глубокой адаптации под основы российской культуры. В этом случае инородное  ассимилируется без негативных последствий  и даже может стать движущей силой  прогресса. По мнению B.C. Соловьева, акты национального самоотречения определяют наиболее динамичные и значимые этапы  развития отечественной истории. Например, призвание варягов на Русь или  реформы Петра I - это примеры обращения  к инородному как первооснове  стабильности, порядка, модернизации и  т.д. На этих исторических этапах инородное  претерпело глубокую адаптацию и  потому гармонично прижилось без  разрушения целостности культуры. В  то же время онемечивание России в  период правления Анны Иоанновны вызвало противоречия в общественном сознании. Но разве не наблюдаем мы акт национального самоотречения государственных деятелей того времени, призывавших инородную власть и понимавших всю юридическую и моральную слабость кондиций? Следуя постулату B.C. Соловьева, можно было ожидать динамичного развития страны, ее витка к новым высотам. Однако история распорядилась иначе. Значит ли это, что формула B.C. Соловьева работает в отношении одних и бессильна в объяснении других исторических фактов? Скорее формула философа свидетельствует о том, что прогресс исторического развития напрямую определяется степенью адаптации инородных структур к столпам российской культуры. Скажем еще более предметно. Если инородная тенденция не пытается изменить в худшую сторону нравственно-религиозный облик россиянина, то она действительно может выступить движущей силой прогресса российского общества. Причем национальное самоотречение, открывающее дорогу инородной тенденции, в данной ситуации является благом. Наше представление об инородном и критерии его прогрессивности несколько дополняет позицию B.C. Соловьева. Думается, что это позволяет устранить основания полемики, которая была развернута философом с представителями старого славянофильства, а также с Н.Я. Данилевским, К.Н. Леонтьевым и Н.Н. Страховым.

Вторая причина, мешающая российскому обществу обрести соборность, заключается в слабом развитии институтов гражданского общества и недостаточном  привлечении населения к самоуправлению. Гражданское общество и самоуправление постепенно должны снять необходимость  использования государством своей  принудительной силы. Самоуправляющиеся  системы могут нуждаться в  регулировании, но не нуждаются в  принуждении.

Третья причина состоит  в отдалении интеллигенции от властных структур. В России должны получить дальнейшее развитие механизмы, позволяющие интеллигенции участвовать  в работе властных структур, например, в качестве экспертов. Важнейшей  задачей государства, гражданского общества и самой интеллектуальной элиты должно стать поднятие социального  статуса российской интеллигенции  на уровень «властительницы дум». Для этого идеологию государства  следует ориентировать на ценности интеллигенции, тем более что  последние, в сущности, есть ценности народа, но с более высокой степенью нравственной осмысленности.

Четвертая причина находится  в области правового нигилизма  и неуважения граждан к нормам права. Законопослушность является почвой для развития чувства ответственности  перед собой, обществом, природой, что  в свою очередь препятствует складыванию  «ложной цивилизации», живущей по принципу «после нас хоть потоп». В  то же время правовая система должна быть основана на нравственных ценностях, а нормы права в своем содержании раскрывать общечеловеческую мораль.

Другой важнейшей особенностью русской философской мысли является приоритет нравственных ценностей  как основы цельности духовных сил  человека. А. Белый указывает на то, что целостность, гармоничность, ритмичность  являются основными составляющими  жизни доисторического человека, поскольку «не существовало тогда  многообразия социальных, познавательных и эстетических форм...»15. Человек  и природа являлись единственной форма жизни. Целостность естественна  как импровизируемая песнь, топор, украшенный резьбой. Однако с течением времени жизнь в многообразии форм, ни одна из которых не дает полного, единого представления о мире, начинает подтачивать и разрушать  цельность человека. В итоге цельность  и естественность жизни теряются. Появляются искусственные и оторванные от природы формы творчества - «лирический дифирамб, подчиненный правилам метрики, барельеф, украшающий портик храма»16.

В русской философии обоснована мысль о том, что возможность  сохранения цельности жизни определятся  ее нравственным содержанием. Целостная  личность характеризуется сильным  духом, потеря которого делает человека «одержимым или элементарными космическими теллурическими силами земли, расы, народа, пола, или элементарными социальными  силами экономических интересов, денег, класса, социальной группы, партии»17.

Формирование целостности  основано на нравственных свойствах, данных человеку природой. По мнению B.C. Соловьева, к таковым свойствам относится  чувство стыда (первоначально - половой  стыдливости), которое понимается как  «естественный корень человеческой нравственности»18. Чувство стыда  не утилитарно, оно имеет «сверхживотное значение». Стыдясь, человек отделяет себя от того, чего стыдится, и в этом нравственном акте проявляется его  самость. «Второе нравственное данное человеческой природы - жалость или  симпатическое чувство, в котором  выражается этическое отношение  человека не к низшей природе (как  в стыде), а к подобным ему живым  существам»19.

нравственное качество, данное человеку природой, - чувство благоговения или благочестия, представляющее собой  должное отношение к высшим силам. На этом чувстве основана всякая религиозность, рассматриваемая в русской философии  как единство инстинкта, души и духа. Указанное единство позволяет религиозному человеку сохранять целостность, быть «монолитом». Как указывает И.А. Ильин, религиозность «имеет удивительную способность - внутренне объединять человека, придавать ему духовную цельность или тотальность... и  строго говоря, человека только тогда  следует называть религиозным, если и поскольку ему удается стать  духовным единством»20. Духовная слабость, расщепленность человека свидетельствуют  о том, что его религиозность  только возникает или, наоборот, разрушается  и гибнет.

Внутренняя, душевно-духовная тотальность формируется в человеке как последовательно, эволюционно, так и через революционные  скачки, которые происходят, когда  человек сталкивается с тяжелыми испытаниями. Духовное единство может  возникнуть и в последние минуты жизни человека, как у «детопокупателей», «о которых повествует Виктор Гюго: в открытом океане их настигает буря, они терпят кораблекрушение, в первый раз в жизни произносят молитву  Господню и тонут, стоя на коленях»21.

Цельность и единство «я»  определяется способностью человека к  устремленному внутрь созерцанию, которое  «выбрасывается вовне в своей  активности и объективируется, то есть отпадает от собственного существования»22. Созерцание является условием нормальной душевной жизни человека, поскольку  позволяет личности освободиться «от  всякой предвзятости, от всякой инородной  тенденции, навязанной внешними задачами жизни»23. Устремленность к собственному сознанию способствует формированию убеждений  человека не на основе внешних побуждений, моды, «не ради остроумия или увлекательности  прочитанной книги»24, а в соответствии с врожденными особенностями  своей воли. Такие убеждения являются истинными двигателями жизни  человека. Они позволяют направлять сплоченные духовные силы человека на перестройку действительности. По мнению М.О. Гершензона, цельность, возникающая  из созерцания, еще не определяет религиозные, нравственные и политические убеждения  человека, но выступает первым условием такого определения. Созерцание, по Н.А. Бердяеву, так же необходимо для перехода «я» в личность, как и творческая деятельность.

Ущербность капиталистических  отношений, с точки зрения многих русских философов, определяется преобладанием  экономического интереса над нравственностью, что приводит к игнорированию  значимости целого. Для преодоления  этого положения «функциональное  значение должны получить и рабочий  и капиталист, а государство, охраняя  необходимую для экономической  жизни сферу свободной инициативы и конкуренции, регулировать и контролировать ее не с точки зрения интересов  рабочего и капиталиста, а с точки  зрения интересов целого»25.

Дегуманизация капиталистического хозяйства может быть остановлена  только разумным государственным регулированием и последовательным влиянием гражданского общества на экономические интересы классов. Экономические отношения, в первую очередь отношения собственности, порождают у трудящихся интересы обеспечения достойной материальной жизни, сохранения нормального взаимодействия с владельцами средств производства и мотив творческого созидания. Для господствующих классов - это  в основном интерес получения  прибавочного продукта через побуждение людей к труду и создания соответствующих  социально-политических и иных условий. Ф.А. Степун высказывает точку зрения о том, «что классовое чувство  пролетариата, в противоположность  классовому чувству буржуазии, есть не только чувство общего экономического интереса, но и чувство единой судьбы, объединяющей миссии. В каждой пролетарской аудитории непосредственно ощущается  проходящий через все сердца общий  идейный ток (в буржу-

азной всего только однородный рассеянный интерес)»26. Мы считаем неверным крайнее противопоставление экономических  интересов классов. Напротив, их сближение  выступает необходимой основой  и критерием успеха социального  регулирования человеческого труда. О. Конт утверждал, что мудрость политиков  заключается в их способности  гармонически сочетать интересы различных  социальных групп, так как от этого  зависит стабильность общества и  его развитие. Сокращение противоречий между экономическими интересами классов  особо актуально для социальных систем с высокой степенью расслоения, которое характерно в частности  и для российского общества. На наш взгляд, сближение экономических  интересов определяется, во-первых, осознанием классами единой национальной принадлежности. Мы соглашаемся с  мнением С.Н. Булгакова о том, что  «национальность сильнее классового чувства, и в действительности, несмотря на всю пролетарскую идеологию, рабочие  все-таки интимнее связаны со своими предпри-нимателями-соплеменниками, нежели с чужеземными пролетариями, как  это и сознается в случае международного конфликта. Не говоря уже о том, что  и экономическая жизнь протекает  в рамках национального государства... но и самые классы существуют внутри нации, не рассекая ее на части»27. В  сущности российской культуры экономический  интерес не выступает центральной  детерминантой человеческой активности. Однако это положение в настоящее  время претерпевает существенные изменения.

Во-вторых, успех упорядочения человеческого труда непосредственно  связан с учетом классами взаимных экономических интересов. Это достижимо  через развитие потенциала экономического сознания возможностями политики (с  идеократией в основе), права, морали и религии.

В конечном итоге экономический  и моральный дефект капитализма  должен устраняться на основе кардинальной смены акцентов хозяйственной деятельности, то есть производство должно существовать для человека, а не человек для  производства. Норма экономических  отношений «подлежит общей нравственной норме, как особая область ее приложения»28, что, в сущности, и является экономическим  прогрессом.

В русской философии проведен глубокий анализ взаимосвязи свободы, любви и добра. Показано, что «в свободе, оторванной от живых движений любви, и есть семя смерти»29. В романе Ф.М. Достоевского «Преступление и  наказание» Раскольников «разложив  в работе разума все предписания  традиционной морали... стал вплотную перед  соблазном, что «все позволено», и, руководствуясь ценностью свободы, пошел на преступление. При этом, даже находясь на каторге, он не испытывал раскаяния. «Поворот пришел позже, когда в нем расцвела любовь к Соне, а до этого в  его свободе он не находил никакого вдохновения к моральному раздумью»30. В этом кроется важная догадка  Ф.М. Достоевского, указавшего на то, что  только сочетание, взаимопроникновение  свободы и любви открывает  истинный путь к добру.

Цельное восприятие познаваемого мира, онтологизация истины, интуитивизм  выступают характерными особенностями  концепции познания, разработанной  в русской философской мысли. Н.О. Лосский показывает, что всякий познаваемый предмет и весь познаваемый  мир есть целое (или момент целого), в котором можно различать  стороны, но не чистая множественность  самостоятельных элементов. Философ  не отрицает существования множественности  в мире, но полагает, что «какие-либо А, В, С обособлены друг от друга лишь в каком-либо определенном отношении, а в некотором другом отношении  у них есть единая основа, они  принадлежат к одному целому, и  самая их обособленность необходимо требует какой-либо формы взаимоопределения  и объеди-ненности их в некотором  другом направлении»31. НА. Бердяев критически оценивает идею Н.О. Лосского (как  впрочем, Э. Гуссерля и А. Бергсона) о  том, что через интуицию реальности непосредственно входят в познание. Он полагает, что интуиция активна, а не пассивна, она есть по преимуществу творчество в познании и предполагает творческое вдохновение. Интуиция выступает  механизмом творчества. Она, по мнению Н.А. Бердяева, «есть творчество смысла, активное осмысливание, прорыв смысла во тьму»32. Русская философская мысль  не принимала материалистического  обоснования основных этапов проявления интуиции, полагая, что в ее сущности «есть нечто, принадлежащее высшему  разуму»33.

Для русской философии  характерно соединение правды-истины, правды-справедливости, мысли, чувства  и действия, то есть неприятие абстрактного идеализма, оторванного от душевного  переживания и волевого импульса к деятельности. Русская философия  пытается сочетать рациональные, логические и мистические, интуитивные формы  отношения человека к миру, поэтому  русскую философию называют конкретным идеализмом в отличие от западного  абстрактного идеализма. Многие русские  философы (И.О. Лосский, С.Л. Франк, А.Ф. Лосев, В.А. Кожевников и др.) основу познания видят в реальной интуиции, которая  существенно отличается от интеллектуальной интуиции Р. Декарта. Реальная интуиция предполагает такое постижение внешнего, когда оно сливается с внутренним, психическим, например, с верой. «Не  есть ли всякое знание вместе с тем  и вера, и не есть ли всякая вера вместе с тем и знание?» - вопрошает  НА. Бердяев. И отвечает: «Вера лишь расширяет сферу знания и говорит  о восприятии вещей высшего порядка, но столь же реальных, как и вещи низшего порядка. Быть может, вера есть знание высшего порядка, знание полное, а горделивое знание есть вера низшего  порядка, вера неполная. Тогда спор знания с верой окажется спором низшей и частной формы знания с высшей и полной формой знания; низшей и частной формой веры с высшей и полной формой веры»34. Для русской философской мысли характерно соединение знания и веры, то есть земной истины и трансцендентных смыслов бытия.

Онтологизация истины препятствует отрыву от реальности в познании и  распаду цельности личности. Гносеология  разделяет субъект и объект познания, что является симптомом серьезной  болезни в бытии человеческом. Сущность этой болезни раскрыл И. Кант, который в своей философии  «оставляет человека перед бездной  пустоты, предоставляет человеку субъективно  воссоздать объективно утерянное бытие»35. В русской философской мысли  иной подход. Бытие человека, его  праведность определяет раскрытие  в нем способности к овладению  смыслами окружающей реальности. Иными  словами, истинность сближается с праведностью, поскольку у них общий корень - стремление к целостности. Истинность - это стремление к собиранию и  пониманию целого, а праведность - это стремление к единению личного  духа и Бога, но духа в его цельности. Для русской философской мысли  не значим вопрос первичности или  вторичности субъекта и объекта  познания. На первый план выходит их потенциальное единство и тождество, скрепленное живой и сильной  верой. Приобщение к реальности как  функции личности дано «верующему мышлению». При этом процесс онтологизации  истины проникнут интуитивизмом, который  «вскрывает и устраняет ложную предпосылку  разобщенности между познающим  субъектом и познаваемым объектом»36.

В вопросах научного познания русские философы много размышляли о путях формирования «новой науки». По В.Ф. Одоевскому культура ослабляет  в человеке «ин-стинктуальные силы» (совокупность инстинктов), что приводит к доминированию разума. Вследствие этого возникает синкретизм в  познании. «Новая наука» должна пробудить  «инстинктуальные силы» человека, отказавшись  от синкретизма в пользу цельного знания. Для этого нужно идти по дороге предтеч «новой науки»: Карусе, Гете, Ломоносова, то есть сделать науку  поэтической, основанной не только на разуме, но и на резонансе чувств. Идеалом для речи в «новой науке» является та сила выражения, которая  характерная для искусства. «Симпатический резонанс» и поэтические чутье  позволит познать 

истину, поскольку процесс  познания в этом случае будет проникнут  «инстинктуальной силой». По идее В.Ф. Одоевского, без художественного  дара не овладеть смыслами окружающего  мира.

Путь к «новой науке», по B.C. Соловьеву, лежит через синтез позитивной науки, философии и теологии. Все предшествующие теории познания, по мнению B.C. Соловьева, не обладали цельным  знанием и носили односторонний  характер, возводя в абсолют или  реальный эмпирический факт, или общую  рационалистическую идею, или представления  о трансцендентном мире. Каждая из односторонних концепций пытается поглотить другую, отсюда происходит борьба между теологией, философией и положительной наукой. Философия  цельного знания исходит из признания  необходимости развития позитивной науки, философии и теологии. Они  при правильном сочетании не противоречат, а взаимодополняют друг друга. Первая дает необходимую эмпирическую основу всякому знанию, вторая сообщает ему  идеальную, теоретическую форму, в  третьей получает оно абсолютное содержание и главную цель.

Таким образом, в рамках русской  философской мысли обоснована специфическая  парадигма научного познания, которая  характеризуется: l) опорой на синтез позитивной науки, философии и теологии; 2) ориентированностью на нравственные ценности; з) отражением процессов онтологизации истины; 4) активизацией реального интуитивизма в познании; 5) допущением национально-культурного своеобразия, особенно в гуманитарном познании; 6) стремлением к идеалу целостности знания.

Пути развития России и  менталитет российского человека являются характерными темами русской философской  мысли. Не останавливаясь на тонкостях  славянофильского и западнического подходов к определению пути и  миссии российского народа, рассмотрим философские представления о  типичном и нетипичном в свойствах (менталитете) русского человека. Выскажем также рабочие гипотезы о причинах возникновения тех или иных особенностей менталитета российского народа.

Важнейшими обычаями славян еще в догосударственный период следует считать гостеприимство («к иноземцам они относятся ласково... оказывая им знаки своего расположения»), отказ от рабства («предлагают на выбор: желают ли они за известный  выкуп возвратиться восвояси или  остаться там, где они находятся  на положении свободных и друзей»). Названные исторические особенности  определили соответствующие ментальные черты русского человека.

Одной из первых исторически  сложившихся черт славян является стремление к крайностям. Примечательно, что  древнерусское государство формировалось  в рамках двух центров, принципиально  отличающихся по своим формам организации  власти — авторитарного Киева  и демократического Новгорода. Думается, что эта особенность политического  устройства древнерусского государства  и определила стремление к крайностям как ментальную черту славян, русских, россиян.

Другой характерной чертой российской ментальности является неуважение к закону, но преклонение перед  представителем власти. Продолжая ряд  гипотез, предположим, что возникновение  указанной особенности связано  с эпохой золотоордынского ига, когда  правовая база Руси игнорировалась наместниками монголо-татар. Таким образом, справедливость и законность определялась не нормами  права, а мнением людей, наделенных властью.

В новое время обычаи и  традиции проходят этап консервации  и приобретают вторичный характер. Освободившиеся позиции постепенно занимают нормы и установки государственного законодательства, которое имеет  тесную связь со становлением и развитием  властных институтов. Для нас особый интерес представляют такие способы  реализации власти, которые в своем  культурологическом содержании отвечают потребности социума в сохранении целостности. На протяжении российской истории применялись следующие  способы реализации власти, отвечающие указанным задачам: l) договорной («пусть каждый держит отчину свою...не поступати  в жребий братень»); 2) силовой («колокол вечной свесили»). Можно предположить, что первый способ явился источником таких ментальных свойств российского  народа, как замкнутость, закрытость в своем микромире (дом, семья  и т.п.), вера в случай. Второй способ определил традицию игнорирования  мнения народа (вече) и установления следующих ментальных черт: «от нас  ничего

не зависит», «мы бесправны, а потому ни за что не ответственны», «во всех бедах виновато государство  и власть».

В период формирования Московского  государства сложились или проявили себя значимые ментальные черты, в числе  которых вера в доброго царя. Она  обусловила легкий приход к власти Лжедмитриев и устойчивое мнение народа о «незапятнанности» биографий  авторитарных российских правителей. По мнению Н.Я. Данилевского, особенность  российского государственного строя состоит в том, что весь русский народ сосредоточен в своем Государе, «который вследствие этого есть живое осуществление политического самосознания и воли народной, так что мысль, чувство и воля его сообщаются всему народу процессом, подобным тому, как это совершается в личном самосознатель-ном существе»37. Искренне слово Государя может привести весь народ в состояние «дисциплинированного энтузиазма». В результате образуется «сила, которой мир давно уже или даже вовсе еще не видал»38.

Сложно не согласиться  с мнением Н.А. Бердяева и ряда других исследователей о том, что  российский народ характеризуется  антиномичностью. Так, распространенность в России идей анархизма легко  уживается с засильем государства  и бюрократии, отсутствие национализма - с русским самомнением и бахвальством, а свобода духа - с рабством и  покорностью. Тезис о внешней  и внутренней противоречивости как  ключевой составляющей российского  менталитета на сегодняшний момент имеет наиболее глубокое философское  обоснование.

Значимое отличие русского человека от западного раскрыто в  книге И.В. Киреевского «Критика и эстетика». Он указывает, что «западный  человек искал развитием внешних  средств облегчить тяжесть внутренних недостатков. Русский человек стремился  внутренним возвышением над внешними потребностями избегнуть тяжести  внешних нужд»39.

Некоторые философы обосновывали мысль о том, что русский народ  склонен к бунтам и чужд гуманизма. Например, С.А. Аскольдов полагал, что  «бунт или мятеж в душе народной - это то же, что эмоция гнева или  раздражения в душе отдельного человека или даже зверя»40. При этом философ  указывает, что бунт в отличие  от революции не предполагает планомерное  и заранее обдуманное действие человека, не имеет идеологической основы. Революция  же обусловлена всегда известной  работой ума и воли и потому имеет характер специфически культурный и гуманитарный. Исходя из этих посылок,

С.А. Аскольдов делает вывод  о том, что «русский народ оставался  по существу чужд гуманизму, зародившемуся  и пребывавшему лишь в русской  интеллигенции»41.

Однако нередко в трудах русских философов можно увидеть  не только положительные, но и критические  оценки в адрес российской интеллигенции. По НА. Бердяеву, «русская интеллигенция  в огромной массе своей никогда  не сознала себя имманентным государству, церкви, отечеству... Все эти ценности представлялись ей трансцендентнодалекими и вызывали в ней враждебное чувство, как что-то чуждое и насилующее. Никогда  русская интеллигенция не переживала истории и исторической судьбы как  имманентной себе, как свого собственного дела и потому вела процесс против истории как против совершающегося над ней насилия»42. Иными словами, русская интеллигенция не способна вести за собой народные массы. Философ  подчеркивает, что В.И. Ленин стал вождем революции преимущественно  по той причине, что он не был типичным русским интеллигентом и в  нем присутствовали народные черты.

Анализируя характерные  черты моральной настроенности  русского человека, НА. Бердяев определяет «болезнь русского духа» или «болезнь русского нравственного сознания», состоящую в отрицании личной нравственной ответственности, дисциплины, в слабом развитии чувства долга  и чести, в отсутствии работы над  формированием собст-