Парадоксы логики

МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ УКРАИНЫ    

ДОНЕЦКИЙ  НАЦИОНАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ    

Исторический  факультет    

Кафедра международных отношений и внешней  политики 

РЕФЕРАТ

«ПАРАДОКСЫ  ЛОГИКИ» 
 
 
 
 
 
 
 
 

студента  ІI курса     

дневного  отделения    

исторического факультета    

специальность „Международные отношения”    

Колодия А.С. 
 
 
 
 
 

Донецк 2010 г

Оглавление

Введение

1. Парадокс «лжеца»

2. Парадокс «крокодил и мать»

3. Парадокс Санчо Пансы

4. Парадокс брадобрея

5. Казнь врасплох

6. Другие парадоксы

Заключение

Список использованной литературы 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

Введение

Известно, что  сформулировать проблему часто важнее и труднее, чем решить ее. Формы, в  которых проявляется и осознается проблемная ситуация, очень разнообразны. Далеко не всегда она обнаруживает себя в виде прямого вопроса, вставшего  в самом начале исследования. Мир  проблем так же сложен, как и  порождающий их процесс познания. Выявление проблем связано с  самой сутью творческого, мышления. Парадоксы представляют собой наиболее интересный случай неявных, безвопросных способов постановки проблем. Парадоксы обычны на ранних стадиях развития научных теорий, когда делаются первые шаги в еще неизученной области и нащупываются самые общие принципы подхода к ней.

В широком смысле парадокс - это положение, резко расходящееся с общепринятыми, устоявшимися, ортодоксальными  мнениями. «Общепризнанные мнения и то, что считают делом давно решенным, чаще всего заслуживают исследования». Парадокс - начало такого исследования.

Парадокс в  более узком и специальном  значении - это два противоположных, несовместимых утверждения, для  каждого из которых имеются кажущиеся  убедительными аргументы. Наиболее резкая форма парадокса - антиномия, рассуждение, доказывающее эквивалентность двух утверждений, одно из которых является отрицанием другого.

Особой известностью пользуются парадоксы в самых  строгих и точных науках - математике и логике. И это не случайно.

Логика - абстрактная  наука. В ней нет экспериментов, нет даже фактов в обычном смысле этого слова. Строя свои системы, логика исходит, в конечном счете, из анализа реального мышления. Но результаты этого анализа носят синтетический, нерасчлененный характер. Они не являются констатациями каких-либо отдельных  процессов или событий, которые  должна была бы объяснить теория. Такой  анализ нельзя, очевидно, назвать наблюдением: наблюдается всегда конкретное явление.

Конструируя новую  теорию, ученый обычно отправляется от фактов, от того, что можно наблюдать  в опыте. Как бы ни была свободна его творческая фантазия, она должна считаться с одним непременным  обстоятельством: теория имеет смысл  только в том случае, когда она  согласуется с относящимися к  ней фактами. Теория, расходящаяся с  фактами и наблюдениями, является надуманной и ценности не имеет.

Но если в  логике нет экспериментов, нет фактов и нет самого наблюдения, то чем  сдерживается логическая фантазия? Какие  если не факты, то факторы принимаются  во внимание при создании новых логических теорий?

Расхождение логической теории с практикой действительного  мышления нередко обнаруживается в  форме более или менее острого  логического парадокса, а иногда даже в форме логической антиномии, говорящей о внутренней противоречивости теории. Этим как раз объясняется  то значение, которое придается парадоксам в логике, и то большое внимание, которым они в ней пользуются.

Прежде всего, наличие большого числа парадоксов говорит о силе логики как науки, а не о ее слабости, как это  может показаться. Обнаружение парадоксов не случайно совпало с периодом наиболее интенсивного развития современной  логики и наибольших ее успехов. Первые парадоксы были открыты еще до возникновения логики как особой науки. Многие парадоксы были обнаружены в средние века. Позднее они  оказались, однако, забытыми и были вновь открыты уже в нашем  веке. Чутье на парадоксы было отточено в средние века настолько, что  уже в то давнее время высказывались  определенные опасения по поводу самоприменимых понятий.

Попытка найти  какой-то специфический принцип  логики, нарушение которого было бы отличительной особенностью всех логических парадоксов, ни к чему определенному  не привела. Несомненно, полезной была бы какая-то классификация парадоксов, подразделяющая их на типы и виды, группирующая одни парадоксы и противопоставляющая их другим. Однако и в этом деле ничего устойчивого не было достигнуто.

Никакого исчерпывающего перечня логических парадоксов не существует, да он и невозможен. Рассмотренные  парадоксы - это только часть из всех обнаруженных к настоящему времени. Вполне вероятно, что в будущем  откроют и многие другие парадоксы, и даже совершенно новые их типы. Само понятие парадокса не является настолько определенным, чтобы удалось  составить список хотя бы уже известных  парадоксов. Всё-таки попытаюсь привести самые распространённые типы парадоксов. 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

1. Парадокс «лжеца»

Наиболее известным  и, пожалуй, самым интересным из всех логических парадоксов является парадокс «Лжец». Он-то главным образом и  прославил имя открывшего его  Евбулида из Милета.

Имеются варианты этого парадокса, или антиномии, многие из которых являются только по видимости парадоксальными.

В простейшем варианте «Лжеца» человек произносит всего  одну фразу: «Я лгу». Или говорит: «Высказывание, которое я сейчас произношу, является ложным». Или: «Это высказывание ложно».

Если высказывание ложно, то говорящий сказал правду, и значит, сказанное им не является ложью. Если же высказывание не является ложным, а говорящий утверждает, что оно ложно, то это его высказывание ложно. Оказывается, таким образом, что, если говорящий лжет, он говорит правду, и наоборот.

Исходная (древняя) формулировка представляет собой рассказ  о том, как некий Эпименид, уроженец острова Крит, в пылу спора воскликнул: «Все критяне - лжецы!». На что услышал возражение: «Но ведь ты сам - критянин! Так солгал ты или нет?». Если предположить, что Эпименид сказал правду, то выходит, что он, как и все критяне, - лжец. А значит, он солгал. Если же он солгал, тогда получается, что он, как и все критяне, - не лжец. А значит, он сказал правду. Действительно, согласно свидетельству дренегреческого историка Плутарха (I в. н.э.), критяне пользовались в древности дурной славой людей, действующих обманом, хитростью и воровскими уловками. Эпименид был прав, говоря о лжецах (в том числе и о себе). Получается прямо по Бернсу:

Нет, у него не лживый взгляд,

Его глаза не лгут.

Они правдиво говорят,

Что их владелец - плут.

Р. Бернс (пер. С.Я. Маршака)

Это рассуждение, вообще говоря, некорректное, в нем  есть явные ошибки. Если Эпименид солгал, то отрицание фразы «все Критяне лжецы» будет звучать так: «не все Критяне лжецы», а вовсе не так: «все критяне не лжецы». Но если внести такое исправление в рассуждение, доказательство развалится. Если Эпименид лжец, а остальные критяне - нет, то никакого парадокса не возникает.

Другая ошибка заключается в том, что лжецами  мы называем не тех, кто лжет всегда, а тех, кто делает это всего  лишь часто. Соответственно, даже если Эпименид - лжец, то не обязательно он солгал именно в этой фразе. Снова доказательство разваливается там, где написано: «А значит, он солгал». Может, в этот раз не солгал, а вообще он и другие критяне - лжецы и лгут регулярно. Снова нет парадокса.

В средние века распространенной была такая формулировка:

- Сказанное Платоном - ложно, - говорит Сократ.

- То, что сказал  Сократ, - истина, - говорит Платон.

Возникает вопрос, кто из них высказывает истину, а кто ложь?

А вот современная  перефразировка этого парадокса. Допустим, что на лицевой стороне карточки написаны только слова: «На другой стороне  этой карточки написано истинное высказывание». Ясно, что эти слова представляют собой осмысленное утверждение. Перевернув карточку, мы должны либо обнаружить обещанное высказывание, либо его  нет. Если оно написано на обороте, то оно является либо истинным, либо нет. Однако на обороте стоят слова: «На другой стороне этой карточки написано ложное высказывание» - и ничего более. Допустим, что утверждение на лицевой стороне истинно. Тогда утверждение на обороте должно быть истинным и, значит, утверждение на лицевой стороне должно быть ложным. Но если утверждение на лицевой стороне ложно, тогда утверждение на обороте также должно быть ложным, и, следовательно, утверждение на лицевой стороне должно быть истинным. В итоге - парадокс.

Парадокс «Лжец» произвел громадное впечатление  на греков. И легко понять почему. Вопрос, который в нем ставится, с первого взгляда кажется  совсем простым: лжет ли тот, кто говорит  только то, что он лжет? Но ответ «да» приводит к ответу «нет», и наоборот. И размышление ничуть не проясняет  ситуацию. За простотой и даже обыденностью вопроса оно открывает какую-то неясную и неизмеримую глубину.

Ходит даже легенда, что некий Филит Косский, отчаявшись разрешить этот парадокс, покончил с собой. Говорят также, что один из известных древнегреческих логиков, Диодор Кронос, уже на склоне лет дал обет не принимать пищу до тех пор, пока не найдет решение «Лжеца», и вскоре умер, так ничего и не добившись.

В средние века этот парадокс был отнесен к так  называемым неразрешимым предложениям и сделался объектом систематического анализа. В новое время «Лжец» долго не привлекал никакого внимания. В нем не видели никаких, даже малозначительных затруднений, касающихся употребления языка. И только в наше, так называемое новейшее время развитие логики достигло наконец, уровня, когда проблемы, стоящие, как представляется, за этим парадоксом, стало возможным формулировать уже в строгих терминах.

Теперь «Лжец» - этот типичный бывший софизм - нередко  именуется королем логических парадоксов. Ему посвящена обширная научная  литература. И, тем не менее, как и  в случае многих других парадоксов, остается не вполне ясным, какие именно проблемы скрываются за ним и как  следует избавляться от него.

2. Парадокс «крокодил  и мать»

В Древней Греции пользовался большой популярностью  рассказ о крокодиле и матери, совпадающий по своему логическому  содержанию с парадоксом «Протагор  и Еватл».

Крокодил выхватил у египтянки, стоявшей на берегу реки, ее ребенка. На ее мольбу вернуть ребенка  крокодил, пролив, как всегда, крокодилову  слезу, ответил:

- Твое несчастье  растрогало меня, и я дам тебе  шанс получить назад ребенка.  Угадай, отдам я его тебе или  нет. Если ответишь правильно,  я верну ребенка. Если не  угадаешь, я его не отдам.

Подумав, мать ответила:

- Ты не отдашь  мне ребенка.

- Ты его не  получишь, - заключил крокодил. - Ты  сказала либо правду, либо неправду. Если то, что я не отдам ребенка, - правда, я не отдам его, так  как иначе сказанное не будет  правдой. Если сказанное - неправда, значит, ты не угадала, и я  не отдам ребенка по уговору.

Однако матери это рассуждение не показалось убедительным.

- Но ведь если  я сказала правду, то ты отдашь  мне ребенка, как мы и договорились. Если же я не угадала, что  ты не отдашь ребенка, то  ты должен мне его отдать, иначе  сказанное мною не будет неправдой.

Кто прав: мать или  крокодил? К чему обязывает крокодила  данное им обещание? К тому, чтобы  отдать ребенка или, напротив, чтобы  не отдать его? И к тому и к другому  одновременно. Это обещание внутренне  противоречиво, и, таким образом, оно  не выполнимо в силу законов логики.

Миссионер очутился у людоедов и попал как раз  к обеду. Они разрешают ему  выбрать, в каком виде его съедят. Для этого он должен произнести какое-нибудь высказывание с условием, что, если это высказывание окажется истинным, они его сварят, а если оно окажется ложным, его зажарят.

Что следует  сказать миссионеру? Разумеется, он должен сказать: «Вы зажарите меня». Если его действительно зажарят, окажется, что он высказал истину, и  значит, его надо сварить. Если же его  сварят, его высказывание будет ложным, и его следует как раз зажарить. Выхода у людоедов не будет: из «зажарить» вытекает «сварить», и наоборот.

Этот эпизод с хитрым миссионером является, конечно, еще одной из перефразировок спора  Протагора и Еватла.

У знаменитого  софиста Протагора, жившего в V в. до нашей эры, был ученик по имени Еватл, обучавшийся праву. По заключенному между ними договору Еватл должен был заплатить за обучение лишь в том случае, если выиграет свой первый судебный процесс. Если же он этот процесс проиграет, то вообще не обязан платить. Однако, закончив обучение, Еватл не стал участвовать в процессах. Это длилось довольно долго, терпение учителя иссякло, и он подал на своего ученика в суд. Таким образом, для Еватла это был первый процесс. Свое требование Протагор обосновал так:

- Каким бы  ни было решение суда, Еватл должен будет заплатить мне. Он либо выиграет этот свой первый процесс, либо проиграет. Если выиграет, то заплатит в силу нашего договора. Если проиграет, то заплатит согласно этому решению.

Судя по всему, Еватл был способным учеником, поскольку он ответил Протагору:

- Действительно,  я либо выиграю процесс, либо  проиграю его. Если выиграю,  решение суда освободит меня  от обязанности платить. Если  решение суда будет не в  мою пользу, значит, я проиграл  свой первый процесс и не  заплачу в силу нашего договора.

Озадаченный таким  оборотом дела, Протагор посвятил этому  спору с Еватлом особое сочинение «Тяжба о плате». К сожалению, оно, как и большая часть написанного Протагором, не дошло до нас. Тем не менее, нужно отдать должное Протагору, сразу почувствовавшему за простым судебным казусом проблему, заслуживающую специального исследования.

Г. Лейбниц, сам юрист по образованию, также отнесся к этому спору всерьез. В своей докторской диссертации «Исследование о запутанных казусах в праве» он пытался доказать, что все случаи, даже самые запутанные, подобно тяжбе Протагора и Еватла, должны находить правильное разрешение на основе здравого смысла. По мысли Лейбница, суд должен отказать Протагору за несвоевременностью предъявления иска, но оставить, однако, за ним право потребовать уплаты денег Еватлом позже, а именно после первого выигранного им процесса.

Было предложено много других решений данного  парадокса.

Ссылались, в  частности, на то, что решение суда должно иметь большую силу, чем  частная договоренность двух лиц. На это можно ответить, что не будь этой договоренности, какой бы незначительной она ни казалась, не было бы ни суда, ни его решения. Ведь суд должен вынести свое решение именно по ее поводу и на ее основе. Обращались также к общему принципу, что всякий труд, а значит, и труд Протагора, должен быть оплачен. Но ведь известно, что этот принцип всегда имел исключения, тем более в рабовладельческом обществе. К тому же он просто неприложим к конкретной ситуации спора: ведь Протагор, гарантируя высокий уровень обучения, сам отказывался принимать плату в случае неудачи своего ученика в первом процессе.

Иногда рассуждают так. И Протагор и Еватл - оба правы частично, и ни один из них в целом. Каждый из них учитывает только половину возможностей, выгодную для себя. Полное или всестороннее рассмотрение открывает четыре возможности, из которых только половина выгодна для одного из спорящих. Какая из этих возможностей реализуется, это решит не логика, а жизнь. Если приговор судей будет иметь большую силу, чем договор, Еватл должен будет платить, только если проиграет процесс, т.е. в силу решения суда. Если же частная договоренность будет ставится выше, чем решение судей, то Протагор получит плату только в случае проигрыша процесса Еватлу, т.е. в силу договора с Протагором.

Эта апелляция  к жизни окончательно все запутывает. Чем, если не логикой, могут руководствоваться  судьи в условиях, когда все  относящиеся к делу обстоятельства совершенно ясны? И что это будет  за руководство, если Протагор, претендующий на оплату через суд, добьется ее, лишь проиграв процесс?

Впрочем, и решение  Лейбница, кажущееся вначале убедительным, немного лучше, чем неясное противопоставление логики и жизни. В сущности, Лейбниц  предлагает задним числом заменить формулировку договора и оговорить, что первым с участием Еватла судебным процессом, исход которого решит вопрос об оплате, не должен быть суд по иску Протагора. Мысль эта глубокая, но не имеющая отношения к конкретному суду. Если бы в исходной договоренности была такая оговорка, нужды в судебном разбирательстве вообще не возникло бы. Если под решением данного затруднения понимать ответ на вопрос, должен Еватл уплатить Протагору или нет, то все эти, как и все другие мыслимые решения, являются, конечно, несостоятельными. Они представляют собой не более чем уход от существа спора, являются, так сказать, софистическими уловками и хитростями в безвыходной и неразрешимой ситуации. Ибо ни здравый смысл, ни какие-то общие принципы, касающиеся социальных отношений, не способны разрешить спор. Невозможно выполнить вместе договор в его первоначальной форме и решение суда, каким бы последнее ни было. Для доказательства этого достаточно простых средств логики. С помощью этих же средств можно также показать, что договор, несмотря на его вполне невинный внешний вид, внутренне противоречив. Он требует реализации логически невозможного положения: Еватл должен одновременно и уплатить за обучение, и вместе с тем не платить.

3. Парадокс Санчо Пансы

Один старый, известный еще в Древней Греции парадокс обыгрывается в «Дон Кихоте»  М. Сервантеса. Санчо Панса сделался губернатором острова Баратария и вершит суд. Первым к нему является какой-то приезжий и говорит: - Сеньор, некое поместье делится на две половины многоводной рекой… Так вот, через эту реку переброшен мост, и тут же с краю стоит виселица и находится нечто вроде суда, в коем обыкновенно заседает четверо судей, и судят они на основании закона, изданного владельцем реки, моста и всего поместья, каковой закон составлен таким образом: «Всякий проходящий по мосту через сию реку долженствует объявить под присягою: куда и зачем он идет, и кто скажет правду, тех пропускать, а кто солжет, тех без всякого снисхождения отправлять на находящуюся тут же виселицу и казнить». С того времени, когда этот закон во всей своей строгости был обнародован, многие успели пройти через мост, и как скоро судьи удовлетворялись, что прохожие говорят правду, то пропускали их. Но вот однажды некий человек, приведенный к присяге, поклялся и сказал: он-де клянется, что пришел за тем, чтобы его вздернули вот на эту самую виселицу, и ни за чем другим. Клятва сия привела судей в недоумение, и они сказали: «Если позволить этому человеку беспрепятственно следовать дальше, то это будет означать, что он нарушил клятву и согласно закону повинен смерти; если же мы его повесим, то ведь он клялся, что пришел только за тем, чтобы его вздернули на эту виселицу, следовательно, клятва его, выходит, не ложна, и на основании того же самого закона надлежит пропустить его». И вот я вас спрашиваю, сеньор губернатор, что делать судьям с этим человеком, ибо они до сих пор недоумевают и колеблются…

Санчо предложил, пожалуй, не без хитрости: ту половину человека, которая сказала правду, пусть пропустят, а ту, которая соврала, пусть повесят, и таким образом правила перехода через мост будут соблюдены по всей форме. Этот отрывок интересен в нескольких отношениях.

Прежде всего, он является наглядной иллюстрацией того, что с описанным в парадоксе  безвыходным положением вполне может  столкнуться - и не в чистой теории, а на практике - если не реальный человек, то хотя бы литературный герой. Выход, предложенный Санчо Панса, не был, конечно, решением парадокса. Но это было как раз, то решение, к которому только и оставалось прибегнуть в его положении.

Когда-то Александр  Македонский вместо того, чтобы развязывать  хитрый гордиев узел, чего еще никому не удалось сделать, просто разрубил его. Подобным же образом поступил и  Санчо. Пытаться решить головоломку на ее собственных условиях, было бесполезно - она попросту неразрешима. Оставалось отбросить эти условия и ввести свое.

И еще один момент. Сервантес этим эпизодом явно осуждает непомерно формальный, пронизанный  духом схоластической логики масштаб  средневековой справедливости. Но какими распространенными в его время - а это было около четырехсот лет назад - были сведения из области  логики! Не только самому Сервантесу известен данный парадокс. Писатель находит возможным приписать своему герою, безграмотному крестьянину, способность понять, что перед ним неразрешимая задача!

4. Парадокс брадобрея

Самым знаменитым из открытых уже в нашем веке парадоксов является антиномия, обнаруженная Б. Расселом. Идея носилась в воздухе, и ее опубликование произвело впечатление разорвавшейся бомбы. Этот парадокс вызвал в математике, по мнению Д. Гильберта, «эффект полной катастрофы». Нависла угроза над самыми простыми и важными логическими методами, самыми обыкновенными и полезными понятиями. Сразу же стало очевидным, что ни в логике, ни в математике за всю долгую историю их существования не было выработано решительно ничего, что могло бы послужить основой для устранения антиномии. Явно оказался необходимым отход от привычных способов мышления.

Парадокс Рассела  в первоначальной его форме связан с понятием множества, или класса. Можно говорить о множествах различных  объектов, например о множестве всех людей или о множестве натуральных чисел. Элементом первого множества будет всякий отдельный человек, элементом второго - каждое натуральное число. Допустимо также сами множества рассматривать как некоторые объекты и говорить о множествах множеств. Можно ввести даже такие понятия, как множество всех множеств или множество всех понятий. Относительно любого произвольно взятого множества представляется осмысленным спросить, является оно своим собственным элементом или нет. Множества, не содержащие себя в качестве элемента, назовем обычными. Например, множество всех людей не является человеком, так же как множество атомов - это не атом. Необычными будут множества, являющиеся собственными элементами. Например, множество, объединяющее все множества, представляет собой множество и, значит, содержит само себя в качестве элемента. Очевидно, что каждое множество является либо обычным, либо необычным.

Рассмотрим теперь множество всех обычных множеств. Поскольку оно множество, о нем  тоже можно спрашивать, обычное оно  или необычное. Ответ, однако, оказывается  обескураживающим. Если оно обычное, то согласно своему определению должно содержать само себя в качестве элемента, поскольку содержит все обычные  множества. Но это означает, что оно  является необычным множеством. Допущение, что наше множество представляет собой обычное множество, приводит, таким образом, к противоречию. Значит, оно не может быть обычным. С другой стороны, оно не может быть также необычным: необычное множество содержит само себя в Качестве элемента, а элементами нашего множества являются только обычные множества. В итоге приходим к заключению, что множество всех обычных множеств не может быть ни обычным, ни необычным множеством.

Итак, множество  всех множеств, не являющихся собственными элементами, есть свой элемент в  том и только том случае, когда  оно не является таким элементом. Это явное противоречие.

Противоречие  говорит о том, что такого множества  просто не существует. Но почему оно  не может существовать? Ведь оно  состоит из объектов, удовлетворяющих  четко определенному условию, причем само условие не кажется каким-то исключительным или неясным. Если столь  просто и ясно заданное множество  не может существовать, то в чем, собственно, заключается различие между  возможными и невозможными множествами? Вывод о несуществовании рассматриваемого множества звучит неожиданно и внушает беспокойство. Он делает наше общее понятие множества аморфным и хаотичным, и нет гарантии, что оно не способно породить какие-то новые парадоксы.

Парадокс Рассела  замечателен своей крайней общностью. Для его построения не нужны какие-либо сложные технические понятия, как  в случае некоторых других парадоксов, достаточно понятий «множества»  и «элемента множества». Но эта  простота как раз и говорит  о его фундаментальности: он затрагивает  самые глубокие основания наших  рассуждений о множествах, поскольку  говорит не о каких-то специальных  случаях, а о множествах вообще.

Парадокс Рассела  не имеет специфически математического  характера. В нем используется понятие  множества, но не затрагиваются какие-то особые, связанные именно с математикой  его свойства. Это становится очевидным, если переформулировать парадокс в  чисто логических терминах.

О каждом свойстве можно, по всей вероятности, спрашивать, приложимо оно к самому себе или нет. Свойство быть горячим, например, неприложимо к самому себе, поскольку само не является горячим; свойство быть конкретным тоже не относится к самому себе, ибо это абстрактное свойство. Но вот свойство быть абстрактным, являясь абстрактным, приложимо к самому себе. Назовем эти неприменимые к самим себе свойства неприложимыми. Применимо ли свойство быть неприложимым к самому себе? Оказывается, что неприложимость является неприложимой только в том случае, если она не является таковой. Это, конечно, парадоксально, Логическая, касающаяся свойств разновидность антиномии Рассела столь же парадоксальна, как и математическая, относящаяся к множествам, ее разновидность.

Б. Рассел предложил также следующий популярный вариант открытого им парадокса. «Брадобрей бреет всех тех и только тех жителей города, которые не бреются сами. Кто бреет брадобрея?» Парадокс брадобрея заключается в том, что, якобы, нельзя ответить на этот вопрос.

Чтобы понять ситуацию, разобьем жителей города на три группы. Это разбиение показано на левом рисунке: те, кто бреется самостоятельно, - сверху; те, кого бреют, - снизу; кто вообще не бреется (монахи, дети, женщины…) - вне эллипса.

Рассмотрим сначала  действие условия (1). Пусть брадобрей  бреет всех тех, которые не сами бреются, то есть всю нижнюю половину эллипса (штриховка отмечает клиентов брадобрея). Но условие (1) разрешает ему брить  и того, кто сам бреется, то есть самого себя. Условие (1) разрешает ему  расположиться в верхней половине эллипса, где жители сами бреются, и  брить себя там. Это показано на среднем  рисунке.

Если же действует  условие (2), и брадобрей бреет  только тех, которые не сами бреются, это означает, что он бреет часть  нижней половины эллипса и не бреет  себя, то есть не находится в верхней  половине эллипса. Но жители из нижней половины могут быть побриты не брадобреем, а кем-то еще. И брадобрей может  находиться среди этих людей (правый рисунок). Так что брадобрея может  брить его приятель, а брадобрей  будет брить заштрихованную часть  нижней половины эллипса.

Но если действуют  оба условия, (1) и (2), то брадобрею  нет места в эллипсе. Он, значит, не бреется вообще. И тут нет  никакого парадокса. Он, сталь быть, либо монах, либо робот, либо ребенок, либо женщина, либо не житель города… А если в городе нет никого, кроме бреющихся мужчин, и, стало быть, внешность эллипса пуста, то брадобрей, удовлетворяющий условиям (1) и (2), попросту не существует. Нелепо спрашивать в этом случае, кто его бреет. Множество таких брадобреев - пусто.

И тут мы заметим, что заданный вопрос, «Кто бреет  брадобрея?», был некорректен с  самого начала так же, как классический вопрос: «Зачем ты бьешь своего отца?»  Прежде, чем спрашивать, кто бреет  брадобрея, надо получить согласие, что  его кто-то бреет.

Рассуждение о  парикмахере может быть названо  псевдопарадоксом. По своему ходу оно строго аналогично парадоксу Рассела и этим интересно. Но оно все-таки не является подлинным парадоксом.

Другой пример такого же псевдопарадокса представляет собой известное рассуждение о каталоге.

Некая библиотека решила составить библиографический  каталог, в который входили бы все те и только те библиографические  каталоги, которые не содержат ссылки на самих себя. Должен ли такой каталог  включать ссылку на себя? Нетрудно показать, что идея создания такого каталога неосуществима; он просто не может существовать, поскольку должен одновременно и  включать ссылку на себя и не включать. Интересно отметить, что составление  каталога всех каталогов, не содержащих ссылки на самих себя, можно представить  как бесконечный, никогда не завершающийся  процесс.