Предметное самоопределение философии

Предметное самоопределение философии

Термин "философия" греческого происхождения. Образован он соединением двух слов: philos, что означает любовь, или philia - дружба, привязанность, симпатия; и sophos, что переводится как ученый муж, мудрец, или sophia - мудрость, знание, искусство, талант. Краткая этимологическая расшифровка звучит как "любовь к мудрости". Первым, кто употребил это слово, был Пифагор. Он не отважился назвать себя мудрецом, поскольку мудрец, в его понимании, - это только Бог, мудрость только у Бога. Отсюда и один из первых символов философии-мудрости - Ирида, радуга как мостик между землей людей и небом богов. По мере духовного возмужания человека росло в нем и убеждение, что "не Боги горшки обжигают" (жаль, заметим, - пошли не те горшки); участились, а потом и традицией стали постоянные покушения на самою эту божественную мудрость. Все больше и больше мыслителей перестает удовлетворять роль простых друзей мудрости - они хотят быть ее непосредственным воплощением.

Но что в таком случае мудрость, с которой любят отождествлять себя философы, которой так многие хотели, да и хотят наполнить свою жизнь? Вопрос непростой, пожалуй, один из самых сложных в философии. Возможен поэтому только самый общий ответ, намечающий какие-то принципиальные точки отсчета. Есть "подсказки" в истории философии. Демокрит из Абдер, например, полагал, что быть мудрым значит правильно мыслить, правильно говорить и правильно поступать. Демокритовское триединство мудрости по-своему выражало античное понимание цельности человеческой натуры.

Для древнегреческих мыслителей философия была не только формой знания, познания, но и формой жизни, бытия. И даже прежде всего формой или образом жизни. Тот же Демокрит, по легенде, убедившись, что чувства, в частности глаза, врут (такое действительно бывает), взял да и выцарапал их просто-напросто. Вот это единство убеждения и дела! Современный философ, пожалуй, только снисходительно посмеется над Абдерским чудаком. А жаль - грустная получается эволюция. Цельность ушла, теперь ее место уверенно занимает системность, но и та все чаще распадается на элементы. Некоторые философы умудряются думать одно, говорить другое, а писать третье.

Демокритовская трактовка мудрости справедливо указывает на то, что ее нельзя свести к знанию. Хотя обширные и глубокие познания для мудрецов необходимы. Необходимы, но не достаточны, ибо, как указывал другой древнегреческий мыслитель - Гераклит, "многознание уму не научает". Многознание как простое накопление знаний и знакомство с противоположными мнениями развивает интеллектуальную серьезность и осторожность. Оно встает непреодолимым барьером на пути оригинальности и категоричности суждений. Мыслитель отвлекается на множество деталей, частностей, нюансов, становясь от этого скучным и банальным. Знание может обратить в мудрость только нравственность. Нравственность разворачивает знание на человека его творца, в ней оно обретает свою истинную, т. е. собственно человеческую, размерность. Знание, насыщенное, пронизанное нравственностью (добром, человечностью, справедливостью), знание, стремящееся достойным человека образом воплотиться в жизнь - таково могло бы быть определение мудрости. Мудрость - это понимание в отличие от объяснения, правда вместо истины, вкус в противоположность простым навыкам мышления. Правда же есть истина с человеческим лицом, истина как экзистенциальная (жизненная и для жизни) ценность. Правдоискательство - важнейший стимул творческого бытия человека. Мудрец - это не просто homo sapiens, а homo prudens - человек благоразумный. Не в смысле рассудительный, здравомыслящий, предусмотрительный, взвешивающий все свои мысли и поступки, но пекущийся об общем благе, превращающий знание в благо. Видимо, стоит добавить сюда и красоту. Мудрость как нечто высокое и совершенное, не может не быть красивой. Тогда мудрость можно определить как качество, в котором органически слиты истина, добро и красота.

Древнейший символ мудрости - сова. Птица, кстати, очень глупая. Вам это любой орнитолог подтвердит. У совы, однако, есть два очень примечательных, поистине символических качества: всегда блестящие ("сгорает от любознательности") и раскрытые ("открытые миру") глаза.

Но у философии, философской мудрости есть и другой, тоже не очень привлекательный на первый взгляд образ-символ - это овод. На его нам указал в своей защитительной речи на суде Сократ - сам живой символ философии. Обращаясь к присяжным, своим обвинителям, всем мужам афинянам, он сказал следующее: "...Если вы меня убьете, то вам нелегко будет найти еще такого человека, который, смешно сказать, приставлен к городу как овод к лошади, большой и благородной, но обленившейся от тучности и нуждающейся в том, чтобы ее подгоняли. В самом деле, мне кажется, что Бог послал меня городу как такового, который целый день, не переставая, всюду садится и каждого из вас будит, уговаривает, упрекает. Другого такого вам нелегко будет найти, о мужи, а меня вы можете сохранить, если вы мне поверите. Но очень может статься, что вы, как люди, которых будят во время сна, ударите меня и с легкостью убьете, <...> и тогда всю остальную вашу жизнь проведете во сне, если только Бог, жалея вас, не пошлет вам еще кого-нибудь". Увы, афиняне не вняли голосу сократовской мудрости - уж очень надоедлив этот философствующий овод. Куда легче спать или жить в мире грез. Сон разума, сон жизни - для большинства это привычный образ жизни. Для философа же это смерти подобно. В случае Сократа, однако, смерть пришла не от сна, а от неустанного бодрствования разума. Оводу-философу был вынесен обвинительный приговор, он выпил чашу цикуты и отошел в мир иной.

В общекультурном смысле, исторически философии предшествует мифология с ее эмоционально-чувственным, наглядно-образным и антропоморфным (уподобляемым человеку и тем социальным структурам, в которые он включен) постижением мира. В отличие от мифологии, философия занимается рациональным описанием и толкованием действительности, стремиться понять мир из его собственных, внутренних начал и оснований. Зарождение философии - это движение, переход от мифа к логосу, от авторитета традиции, восходящей к богам и героям, к авторитету разума, т. е. логического и аргументированного рассуждения, веры человека в самого себя, в Человека с большой буквы. Иначе говоря, философия возникла из мифологии, как результат борьбы между мифологической, стихийно и коллективно фантазийной картиной мира и тем первоначальным объективным знанием, которое накапливало человечество на основе и по мере усложнения своего практического отношения к действительности.

1.1.2 Истоки философствования

С чего может или должна начинаться философия в каждом конкретном случае, как к ней приобщается отдельно взятый человек?

Различные мыслители по-разному отвечали на этот вопрос. Аристотель, например, считал, что философия начинается с удивления. Удивления перед таинством мира, его единством и многообразием, его бесконечностью. Удивиться и увидеть нечто в его первозданности и нетронутости очень трудно. По-настоящему на это способны, пожалуй, только гении и дети. Остальные - только в той степени или настолько, насколько им удается не застрять на простом любопытстве, желании поглазеть, туристически все охватить и увидеть. Ну и конечно избавиться от "морщин" своего сознания или ума. В большинстве же своем нормальные взрослые люди ничему особо не удивляются, принимая все как есть - холодно и равнодушно. И маска у них соответствующая - степенность.

Декарт видел истинное начало философии в сомнении. Дидро, его соотечественник, рассматривал неверие в качестве первого шага к философии. Автор "воли к жизни" Шопенгауэр связывал обращение к философии с боязнью смерти. Одно из самых светлых и чистых начал философствования ассоциируется в нашем сознании с именем Фейербаха. Это - любовь, социально-онтологическая потребность в другом, Я - в Ты, мужчины - в женщине, женщины - в мужчине. Не в пример Фейербаху, Кьеркегор выводил философию из отчаяния. Надежда - вот истинный импульс к философствованию, по Блоху. "Да, философия, особенно моральная, - писал Горький, - скучное дело, но когда душа намозолена жизнью до крови и горько плачет о неисчерпаемой любви к "великолепному пустяку" - человеку, невольно начинаешь философствовать, ибо - хочется утешить себя".

Пробуждение интереса к философии, зарождение потребности в философствовании - по-разному это у каждого человека. И тем не менее все сугубо, казалось бы, индивидуальные подходы к философии объединяет одна общая черта - в них всегда присутствует какая-то очень сильная и серьезная страсть, какое-то очень глубокое и ответственное чувство. К философии человека ведет желание узнать что-то по-настоящему важное, уверенность, что с ее помощью удастся по-новому самоопределить свою жизнь, найти действительные или верные ценности и идеалы. Если, скажем, Сократ решил, что "неосмысленная жизнь недостойна того, чтобы ее прожить", то он и положил все свои силы на выявление феномена осмысленной жизни, на философскую рефлексию о ней.

Ничего общего со случайными позывами к душевному излиянию, с послеобеденными рассуждениями о высоких материях, с идеологией избирательных кампаний и биржевых спекуляций философия не имеет. Вообще к философии надо обращаться только там, где без нее никак нельзя, где она необходима, а не где ее можно приложить. Приложить, так или иначе притянуть ее можно ко всему, но нужно ли?

"Брось философствовать - говори дело!" - этим призывом, советом или требованием "пищеварительные" философские упражнения легко можно и прекратить. Истинную же тягу человека к философии таким немудреным способом остановить нельзя - она преследует, как наваждении.

Воля к смыслу, изначальному жизненному смыслу - таков истинный мотив философствования. Вообще же он может формулироваться и по-другому. Хайдеггер в данной связи говорит о вкусе "ко всей загадочности и полноте бытия и мира". Истинным философом, в свете сказанного, был Вощев из платоновского "Котлована". Он и с работы был уволен по причине "задумчивости среди общего темпа труда", за то, что "стоял и думал среди производства". Но главное - он чувствовал "сомнение в своей жизни и слабость тела без истины, он не мог дальше трудиться и ступать по дороге, не зная точного устройства всего мира и того, куда надо стремиться". Без истины, смысла жизни Вощеву было "стыдно жить".

К человеку, скользящему по поверхности бытия, находящему удовлетворение в повседневной рутине жизни, философии не достучаться. Не разбить ей скорлупу, если не панцирь, такого существования. Тому, с кем ничего не происходит, кого ничто не посещает, кто по уши доволен своей жизнью, делать в философии нечего. Не приемлет философия и вдохновения по должности, по полученной в университете специальности.

Долгий и трудный, выходит, путь у человека к философии. Через многое в жизни надо пройти, а через кое-что и переступить. Кому-то хватает на все это сил. Кое-кто останавливается на полпути. Ну а некоторых не хватает даже на первый шаг. Научить философии нельзя, а вот подвигнуть к поискам своей дороги к этому храму - можно. Можно пробудить или возбудить интерес к творческой самостоятельности, взыскательности и свободе мышления, выявлению и углублению своего Я, к искусству строить свою жизнь благоразумно, осмысленно и перспективно. Главное - путь к философии никому не заказан. Убедить в реальности этого пути, раскрыть основные \"технические\" правила движения по нему, как раз и призвана философия как учебная дисциплина.

1.1.3 Существенные признаки философского знания

Философское знание - знание целостное, знание целостности или целого. "Мир как целое", - так можно было бы обозначить в данном плане предмет философии. Не стоит только путать его с "миром в целом". В последнем случае под целым имеется в виду нечто составное, включающее все и вся, целое вместе с его относительно самостоятельными частями. Мир в целом изучают все науки - каждая со своей особой стороны. В предмете же философии - мире как целом - целое берется как бы в отличие от своих частей, как то дополнительное и новое, что появляется в результате их взаимодействия - ведь целое никогда не сумма его частей. Поясним сказанное на примерах. Складываем камешки или зернышки и получаем кучу. "Кучности" нет ни в одном камешке, ни в одном зернышке - она именно результат их сложения. Это как раз то новое-целое, которым, по определению, и занимается философия. И еще. Врач лечит больного, спасает человеку жизнь, но он не отвечает на вопрос, а стоит ли вообще жить. Последнее - то же целое по сравнению с частью, т. е. болезнью-выздоровлением.

Целое объединяет, интегрирует части, обеспечивает, стягивает их в единство. Ясно, что обеспечивать единство объекта может только нечто общее и существенное, существенно-общее. Вот это существенно-общее (всеобщее) применительно к миру, целостность данного мира и есть предметный удел философии. Интересно, что хайдеггеровский перефраз предложенного Новалисом определения философии звучит именно как ностальгия по универсально-целому. Вспомним и Гераклита: признак мудрости - согласиться, что все едино.

Сказанное, однако, не надо понимать так, что философия не проявляет никакого нтереса к частям. Конечно же, нет - целого без частей не бывает. Но только части эти берутся здесь в той связи, которая ведет к целому, включает их в общую цепь мирового процесса, в фундаментальное единство качественно многообразного мира. Важно также иметь в виду, что философия - внутренне расчлененное образование, состоящее из относительно самостоятельных научных дисциплин: онтологии (учении о бытии как таковом), эпистемологии, или теории познания, аксиологии (теория ценностей), социальной философии и т. д. Непосредственно на "мир как целое" выходит только онтология, что не отменяет установки на выявление и исследование целого, целостности и в случае других философских дисциплин. Социальная философия, скажем, изучает направление исторического процесса (куда идет история?), парадигмы, т. е. модели-образцы, общественного бытия людей, эпистемология (гносеология) - единое целое познания, познание как таковое, аксиология - природу и взаимосвязь человеческих ценностей, и так далее. В любых своих проявлениях философия учит "целостному мышлению", интегральной интерпретации всех сторон существующего, всех аспектов человеческого бытия.

Целостная определенность философского знания находится в теснейшей связи с его кумулятивно-сущностным характером. Философия не имеет ничего общего с попытками экстенсивной, валовой, абстрактно-всеохватной ее интерпретации, хотя они не прекращаются и по сей день. Имеется в виду стремление перечислить как можно больше предметов, свойств, отношений, охватить все и вся, быть универсально-всесторонним. Обратимся к конкретному примеру - арифметически-универсальному определению практики: "Семья, воспитание детей, различные общественные организации, преследующие политические, культурные и иные цели, также являются формами практической деятельности... Путешествия, геологические поиски, изучение с помощью летательных аппаратов верхних слоев атмосферы, бурение земли для изучения расположения грунтовых вод, дрейф на льдине, химический анализ или синтез вещества, различные эксперименты - все это многообразные формы общественной практики людей. Англичане говорят: вкус пудинга познается во время еды. Питание, так же как и приготовление пищи, является практической деятельностью". Даже не вникая в суть проблемы, можно с уверенностью утверждать: что-то наверняка не учтено, не перечислено, забыто - феномен практики ведь практически неисчерпаем. Но главное - из всего этого перечисления так и неясно, что же представляет собой практика как таковая, каковы ее отличительные признаки. Нет, явно проигнорировано здесь предупреждение Козьмы Пруткова: "Никто не обнимет необъятного". Кстати, тот же Прутков указывал и выход из лабиринта необъятного: "Смотри в корень

Философское знание, далее, следует квалифицировать как проблемно-альтернативное. Проблема, проблемность входят в философию exdefinitio (по определению).

За последние годы термин "проблема" явно девальвирован. Чего только им не обозначают - и вопрос, требующий ответа, и задачу, которую ставит перед собой человек, и "узкое место", которое надо "расшить", и просто то или иное затруднение. При строгом, логико-философском подходе проблема обнаруживает свой истинный смысл - быть вопросом, на который нет ответа в наличной, сложившейся системе знаний, но который, тем не менее, напрашивается, вырастает из нее. Проблема - это своеобразное знание о незнании, мостик из мира познанного в мир непознанного. В данной связи можно понять сократовское: "Я знаю, что я ничего не знаю". И вправду, расширяя круг познания мы увеличиваем площадь соприкосновения (а она усыпана вопросами-проблемами) с миром незнания, вернее непознанного. Последнее, скорее всего, бесконечно; вычитание же конечной величины (мира познанного в нашем случае) из бесконечности, нисколько последнюю не уменьшает. Чтобы ответить на проблемный вопрос, надо выйти за данную, ставшую уже привычной систему знаний, взглянуть на нее как бы со стороны, необычно, свежо. Искомым ответом здесь может быть только новое, оригинальное, неожиданное решение-понимание. И обязательно индивидуальное, ибо к известному, наработанному требуется приложить еще личные усилия, найти и добавить что-то свое, от себя и для себя. В этом смысле проблемное знание - знание индивидуальное, личностное, "внутренне" нагруженное.

Кроме того, проблема выдвигается не только для того, чтобы ее решали, но и для того, чтобы схватить, оценить с ее помощью собранный материал, чтобы иметь четкий ориентир в процессе решения каких-то конкретных, дробных исследовательских задач. Мы способны что-то уловить, окончательно понять и оценить, только если это "что-то" озарено светом соответствующей проблемы. Проблема нацелена всегда на суть дела - через нее же мы впервые и улавливаем эту суть. Интересно в данной связи замечание Х.Г. Гадамера: "Мы способны понять только то, что нам представляется ответом на вопрос". Значит, как спросишь...

Проблемы есть в любой науке, но в философии они совершенно особые - вечные. То есть философия занимается проблемами, окончательного решения которых просто не может быть. Их в принципе нельзя разрешить раз и навсегда. В самом деле, разве можно будет когда-либо исчерпать, например, проблему смысла жизни, предложить ее окончательное, а значит и удовлетворительное всех разрешение. Каждая эпоха (и каждый крупный мыслитель) дает свое осмысление, понимание и разрешение философских проблем - более или менее достоверное, убедительное, приемлемое, но по существу, по большому счету, по отношению к масштабности заявленной проблемы очень и очень относительное. Или возьмем "мир как целое". Реально с ним можно работать только гипотетически - схватить, обозреть его, даже умственным взором, нельзя. У человека как макроскопического и конечного существа нет и не может быть образа соответствующей размерности.

К философии с полным основанием можно отнести заявление одного героя из "Зубра" Д. Гранина: "Таким образом, в настоящее время этот вопрос совершенно ясен, что говорит о его слабой изученности". Действительно, философия из ясного делает неясное, из безмятежного и самодовольного - напряженное и озабоченное. Подлинно человеческое существование - существование беспокойное, преследуемое извечными "зачем" и "почему". Философия показывает, что ясное не следует путать с привычным и автоматически воспринимаемым, что многие вещи кажутся нам ясными и очевидными только в силу ограниченности нашей точки зрения."...Каков дневной свет для летучих мышей, - заметил как-то Аристотель, - таково для разума в нашей душе то, что по природе своей очевиднее всего". Она выявляет противоречия и проблемы, о которых в своей наивности наше сознание даже не подозревает. В этом смысле философское знание не только проблемное, но и парадоксальное. Многие, однако, считает, что туманом неопределенности и проблемности философы хоть как-то слаживают острые углы своей беспомощности и профессиональной некомпетентности. Философию рассматривают иногда как парадигму (модель, образец) принципиально неразрешимых, но постоянно решаемых проблем в отличие, скажем, от математики - парадигмы принципиально решаемых (за конечное число шагов) проблем. Есть даже такая шутка: наука - это то, что вы знаете, философия, напротив, - то, что вы не знаете.

Философия - род перманентного исследования, сомнения, вопрошания. Отсюда такое разнообразие мнений, точек зрения, концепций, такая непримиримость споров. Философу, как было кем-то удачно сказано, остается только одно - согласиться с несогласием. В философии вопросы иногда значат больше, чем ответы на них. Перефразировав Эддингтона, можно было бы сказать: прогресс философии следует измерять не числом вопросов, на которые она способна ответить, а числом вопросов, которые она способна задать. Философия учит, как жить в мире с проблемами, которые мы не в силах разрешить или которые по-своему, с большим индивидуальным допуском разрешаются все-таки в каждом конкретном случае. Философский взгляд на вещи открывает перед человеком "бесконечно золотистую даль вечной проблематики, трудной и глубокой, но простой и усладительной" (А.Ф.Лосев).

Философское знание не только проблемно, но и альтернативно. На любой фундаментальный вопрос философия дает множество самых разных, в том числе и противоположных ответов. Нет, следовательно, Ответа, но есть ответы. Причем преимущества, равно как и недостатки каждого из них, не столь очевидны и убедительны, как может показаться на первый взгляд.

Сказанное подводит нас к мысли, что философия в действительности представлена не только знанием, но и выбором. Выбор компенсирует недостаток информации, снимает неопределенность ситуации, подводит черту под бесконечными сомнениями и колебаниями исследователя. Выбор вносит дополнительный ценностный момент в философию. Совершается он отнюдь не по логике доказательства, дискурса или интеллектуального расчета. Скорее всего, тут работает логика предпочтения, симпатии, любви. У Н.А. Бердяева есть прекрасное описание такого вот акта выбора, или философской любви: "Подлинный философ - человек влюбленный, избравший предмет познавательной любви. Творческое философское познание есть прекращение сомнения над тем, кого избрал и полюбил. Влюбленный творческим актом избирает кого полюбить среди дурной множественности женщин. Влюбленному нечего говорить, что кроме избранной и любимой им есть еще много женщин не худших, а даже лучших. И влюбленному философу нечего говорить, что кроме избранной и любимой им истины есть еще множество истин не менее правдоподобных".

Противопоставление выбора-любви знанию-пониманию не должно, разумеется, заходить слишком далеко. В конце концов выбор - то же знание, но только подкрепленное какими-то ценностными - нравственными, политическими, любыми другими. А где выбор, там и свобода, внутренне мотивированное самоутверждение человека. Знание является основой свободы, но и свобода - основой знания. Позволительно поэтому говорить о философии как знании, опыте свободы.

Философское знание является также знанием критико-рефлексивным. Философ должен постоянно терзать себя (наверно, и других) каверзными вопросами, вносить во все здоровый скептицизм, не принимать ничего на веру, безжалостно обнажать все свои доводы и аргументы. Философия - это вечно неудовлетворенный поиск. Она ставит под сомнение и проверяет на прочность все догмы, поучения, авторитеты, все ценности, которые имеют хождение в обществе. Философская критика выявляет преходящие моменты, т. е. ограниченность и относительность, любого знания. Философия выносит на суд разума, рациональной критики все, включая свои собственные, формы мысли, созерцания и воображения. В этом плане, кстати, она отличается от риторики, которая всеми доступными ей средствами стремится убедить слушателя, читателя в той или иной истине (идее, положении). Главное орудие философии - не убеждение и, добавим, не проповедь, хотя есть в ней и такое, а открытие и критическая обкатка истины. Философ открыто признает, что в отдельных случаях или ситуациях истины вообще нельзя достичь или что в ней там по каким-то причинам (они, как правило, называются) нельзя убедиться.

Критика естественным образом связана с рефлексией. И в том, и в другом случае мысль специально концентрируется на том, что она творит, с кем или с чем имеет дело. Рефлексию можно было бы назвать критической самоотчетностью философии. Как рефлексия философия дает познанию его самосознание. Это самосознающее или познавательное мышление, поиск осознающего себя знания. Рефлексивная мысль есть мысль, обращенная на самое себя. Обычная исследовательская мысль - это мысль о каком-то предмете, и только. В случае же рефлексии мы имеем дополнительно перед собой метамышление, мысль о "мысли о предмете". Предметом здесь выступает уже сама мысль о предмете, сама мыслительная деятельность, само мышление. Профессиональный философский язык фиксирует это самообращение мысли как переход от состояния "в себе" в состояние "для себя". Довести мышление до рефлексии значит поднять его на уровень идеи, ясно и связно представляемой - для себя и для других.

Крититико-рефлексивная определенность философии - одно из самых динамичных ее свойств. В нем заключен мощный источник развития философской культуры в целом. Критическая рефлексия просто незаменима в анализе проблемы подлинности и неподлинности человеческого бытия.

Философское знание можно охарактеризовать также, как знание гуманистическое. Уже самой постановкой вопроса о мире как целом мы затрагиваем человека, поскольку в мире этом он непременно представлен, выполнен, состоялся.

Без человека мир не полон, его нельзя считать целым, он не замыкается на целостность.

Философию интересует всеобщее в его человеческом, гуманистическом измерении и смысле. Она исследует мир, отображенный на человека, и человека, отображенного на мир. Все ее проблемы являются по существу лишь разными проекциями проблемы человека. Иными словами, судьба человека - центральный пункт всякого серьезного философствования. Философия смотрит на мир не только с точки зрения сущего, но и должного, человечески - проективного. Знание становится философским там и тогда, где и когда оно проецируется на бытие человека и вовлекается в формирование его мировоззренческой позиции.

Не отрицая значимости индивидуально взятого бытия, философия тем не менее стремится понять человека в его родовых (род Homo) характеристиках и связях. В данном плане она выходит на общечеловеческие ценности, защищает достоинство, свободу и счастье человека, отстаивает право индивида на творческое и позитивное развитие всех его способностей и талантов, на гармонию и полноту его духовной и материальной жизни. Гуманистический пафос философии направлен на борьбу против эксплуатации, отчуждения, социальной несправедливости в отношениях между людьми,- словом, против того, что мешает раскрытию человеческого в человеке, что не дает человеку быть Человеком.

Говоря о гуманистической координате философского знания, нельзя не вспомнить знаменитые пушкинские строки: "А гений и злодейство Две вещи несовместные. Не правда ль?" Вопрос поставлен риторически, но в действительности он - открытый. Закрыто-риторическим его делает только один план - нормативный: да, гений не должен злодействовать, гениальность не должна нести с собой зла. Во всех же остальных случаях-планах возможны самые различные комбинации "гения" и "злодейства", вплоть до злого гения, гения зла. На такой ответ нас наводит современная экологическая ситуация - ведь это же не что иное, как "злодейское" следствие или последствие научно-технического творчества человеческого гения.

Более конкретно рассматриваемый аспект проблемы можно представить в виде таких вопросов, как: не входит ли добро, добротворство в сущностное определение философского знания? может ли философия учить злу? вправе ли мы оценивать философское знание в нравственных категориях?

Философия и культура отвечают на эти вопросы по-разному. Для Сократа, например, добро и знание были синонимами; зло - от незнания, заблуждения, невежества. В том, что знание освобождает и развивает человека, укрепляет нравственные устои жизни, был уверен и век Просвещения. Во взаимосвязи познания, сознания и морали убеждает также этимология этих слов. В английском языке, например, слова сознание (consciousness) и совесть (conscience) являются однокоренными. То же и в немецком: das Gewissen - совесть, das Wissen - знание. Сразу два значения - сознание и совесть - имеет слово conscience и во французском языке. И по русской этимологии "совесть" происходит от "ведать" - знать. Этимология не предопределяет, разумеется, понятийное значение слов. И все же в данном случае можно, видимо, говорить о том, что сознание должно быть совестливым, моральным, должно использоваться во благо, а не во вред человеку.

Специфика философского знания, философии концентрированным образом выражается в двух ее принципиальных отношениях - к собственно науке и к религии. На них и остановимся.

1.1.4 Философия и наука

Решение проблемы "наука ли философия?" зависит от того, как мы понимаем науку и как оцениваем саму философию. Науку, как правило, отождествляют с системой истинного знания, но это явное преувеличение. Во-первых, основания любой науки (той же математики - символа научной строгости) являются весьма неопределенными, только принимаемыми в качестве истинных, но не доказанными в этом своем качестве. Они могут быть разными и даже альтернативными. Во-вторых, и на "верхних этажах" науки есть свои неоднородности: теории, содержащие противоречия, недоказанные теоремы, чисто гипотетические построения, спекулятивные прогнозы, парадоксы, жестко конкурирующие друг с другом идеи и концепции и прочие не строго научные образования. В-третьих, наука - это общественный институт, т. е. социальное пространственно-временное многообразие, заполненное людьми, их исследовательскими и иными ролями, в котором находится место всему, вплоть до заблуждений, предрассудков и слухов.

Философия в наше время тоже институционализирована. Удовлетворяет она и многим требованиям научности, таким, например, как системность, внутренняя самосогласованность, т. е. непротиворечивость, интерсубъективность, прогностичность и др. Но главное, чего нет у философии, но что есть у науки, - это доказательность. В философии, считают многие, можно лишь что-то опровергнуть, в частности посредством приведения к абсурду (reductio ad absurdum), но никогда - доказать. Можно согласиться в данной связи с У. Джемсом, видевшего в философии "коллективное имя для вопросов, на которые не получены ответы к удовлетворению тех, кто их поставил". Ядро научного знания, несомненно, составляет знание истинное, т. е. доказанное или принципиально (через конечное число шагов) доказуемое. Без доказательства, хотя бы принципиального, та или иная сумма знаний может быть названа наукой лишь "из чувства вежливости".

Не стоит, впрочем, огорчаться: не все то, что не наука, - плохо. Вот искусство - не наука, но в этом-то и заключена его прелесть. Философия, разумеется, не беспочвенна - она опирается на общечеловеческий опыт, на достижения и обретения других форм общественного сознания, включая науку. Но произрастает философия из сокровенной сути человеческой свободы. Нужно ли доказывать философии, если сама она никаких конкретных проблем не решает? Задача у нее иная - предлагать самые общие мировоззренческие, методологические и смысложизненные ориентиры для поиска таких решений и доказательств.