Центральный район

МОУ гимназия №1 

Гутенберг Александра

10-в класс 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

Природа в поэзии А. Тарковского 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

Научный руководитель:

Дроздович Светлана Николаевна, старший преподаватель

кафедры зарубежной литературы и МХК ИФППИ при  НГПУ 

Учитель:

Федосеева Надежда Алексеевна, учитель русского языка

и литературы высшей квалификационной категории 
 
 
 
 
 
 
 
 

Новосибирск - 2009 

• ВВЕДЕНИЕ  [2]
• КОНЦЕПЦИЯ ЧЕЛОВЕКА В МИРОЗДАНИИ [3]
• ЧЕЛОВЕК И ДРЕВЕСНЫЙ МИР [4]
• ИДЕЯ БЕССМЕРТНОСТИ ЖИВОГО [9]
• ЗАКЛЮЧЕНИЕ [10]
• СПИСОК ИСПОЛЬЗУЕМОЙ ЛИТЕРАТУРЫ [12]

Введение

 

     Целью моей работы было исследование художественного мира Арсения Тарковского. Мне хотелось рассмотреть особую поэтическую образность этого поэта, понять философскую призму его видения мира.

     Но  для этого надо ощутить Тарковского как личность, как человека горестной биографии, узнать его жизнь. А она была очень непростой. Так, Тарковский родился в уездном городе Херсонской губернии. Его отец Александр Карлович в ссылке занимался журналистикой, сотрудничая с иркутскими газетами. Мать Мария Даниловна была учительницей. Арсений был вторым ребенком. Старший брат Арсения погиб. В семье преклонялись перед литературой и театром. По словам самого Тарковского, писать стихи он начал «с горшка». Компания молодых людей, с которыми общается Тарковский, пишет стихи. Мальчик, росший «в вате», избалованный любовью родителей, скитался по Украине и Крыму «без копейки в кармане», узнал, что такое настоящий голод, перепробовал несколько профессий. Тарковский живет на случайные заработки. Поступает на Курсы в Москве. Первые публикации Тарковского – четверостишие «Свеча» и стихотворение «Хлеб». В 20-е годы Тарковский становится сотрудником газеты «Гудок». В 1931г. он работает на Всесоюзном радио «старшим инструктором–консультантом по художественному радиовещанию». Примерно с 1933г. начинает заниматься художественным переводом. В 1940г. принят в Союз советских писателей. Воевал, был ранен, потерял ногу. Был награжден орденом Красной Звезды. В пятьдесят лет выходит его первая книга. В тот же год его сын кинорежиссер Андрей Тарковский получает Большой приз Венецианского международного кинофестиваля. Начало восьмидесятых годов знаменуется выходом трех книг поэта – «Зимний день», «Избранное», «Стихи разных лет». Но 86-й принес страшное горе – умер сын Андрей. После этого еще были три прижизненные книги.  Будучи человеком, внедренным в жизнь, знающим ее не понаслышке, Тарковский умел видеть не только обыденное, земное, реальное, но и мысленно проникать в таинство природы, причем, не рисуя ее, а постигая: «Я не живописец, мне детали / Ни к чему, я лучше соль возьму». Он стремился  к познанию и ощущению сложности и фантастичности ее законов, достижению космических  масштабов зрения на мир, где все связано со всем и все обладает языком , выражающим духовность: 

Мне бы только теперь до конца не раскрыться,

Не раздать  бы всего, что напела мне птица,

Белый день наболтал, наморгала звезда,

Намигала  вода, накислила кислица. 

«Мне  бы только теперь до конца не раскрыться…» 

     Такая одухотворенность обнаруживает и характер того «я», того лирического героя и стоящего за ним автора, который наделен совестью, нежностью и безграничной искренностью:

Я читаю  страницы неписаных книг,

Слышу круглого яблока круглый язык,

Слышу белого облака белую речь,

Но не слова для вас не умею сберечь,

А когда–то во мне находили слова

Люди, рыбы и камни, листва и трава.

«Я  прощаюсь со всем, чем  когда-то…»

Концепция человека в мироздании

 

     Одно  из самых емких, почти афористичных, стихотворений, передающих концепцию  взаимоотношения себя и живого мира, своей встроенности, неразрывности, растворенности в нем так и называется – «Посередине мира». Тарковский строит свою концепцию в трех строфах: 1-я -  «я и мироздание», 2-я – «я и время», 3-я – «я и другое «я». Первая же строка – кредо: «Я человек, я посредине мира». Этот словесный образ напоминает «золотое сечение» Микеланджело, где человек графически вписан в круг мирозданья. Тарковский органически ощущает себя центром огромного, но обозреваемого, данного в восприятии космоса. А вторая строчка переводит вектор человеческого положения из «вне» - «вовнутрь»: «за мною мириады инфузорий». То есть макрокосм и микрокосм пересечены на человеке, как центре всего, эти разнонаправленные безграничности перекрещиваются в природе личности человека.

     В первой строфе я - «мост», который соединяет пространство между двумя берегами, которые здесь также названы «космосами». Но еще человек – море («Два берега связующее море»). То есть мост – механизм соединения, и море – стихия жизни на земле. Интересно, что человек, оказывающийся в центре мира, определяет огромное и мельчайшее «мириадами», то есть безграничным числом. И еще важно, что эти полюса определяются местоположением относительно человека: «За мною – мириады инфузорий, / Передо мною мириады звезд». Эти пространственные глобальности подготавливают наше восприятие для исчисления другой предметности – самого человеческого тела. Оно равно им: «Я между ними лег во весь свой рост».

   Во второй строфе «я» – сравнивается с древним летописцем Нестором, а ведь летописец фиксатор, а тем и хранитель, времени, и в отличие от любых созидателей вымыслов пишет правду, истину. Но Тарковский играет сочетанием в одной метафоре нереальных фактов: Нестор, в уточнении назван «летописец мезозоя», то есть тот, кто является свидетелем таких глубин жизни, как ее доисторические времена и носителем знания всего в пространстве и времени. То есть глобальная фигура, причем обращенная в прошлое. И тут же «я» уподобляется пророку, увещевающему грешных людей и призывающему к праведности: «Времен грядущих я Иеремия». Только это библейский тип будущего. О связанности и неразрывности времен и следующие строки: «Я в будущее втянут, как Россия, / И прошлое кляну, как нищий царь». В них идея будущего связывается с неизбежностью существования России, как знака вечного, а, значит, и завтрашнего.

       В третьей строфе «я» сначала,  в первых двух строчках, продолжает  глобальное самоутверждение, доведенное  до максимума: «Я больше мертвецов  о смерти знаю, / Я из живого  самое живое». Абсолютизация «я»  как самого высшего даже в жизни и смерти может показаться гордыней, заносчивостью. Но мы понимаем, что это утрирование нужно для контраста, чтобы этой вознесенности противопоставить простое и трогательное, которое оказывается выше, и может посмеяться над взнесенным. Итак, «я» обнаруживает и реагирует на другое «я», уже не космичность, а конкретика становится  проявителем значения человека. И эта «лакмусовая бумага» – девочка, ребенок. Не равный, не личность с личностью, а крохотное существо.    

     Разобранное, нами стихотворение перекликается с другим стихотворением Тарковского «Ода». В нем «я» человека также огромно и безгранично: «В горло вобрать бы лучистое небо /  Между двумя океанами лечь». Но в то же время в связанности мужчина-женщина «я» становится мельчайшей песчинкой перед ее огромностью: «Под ноги лечь у тебя на дороге / Звездной песчинкою в звездный песок». Но одичность обращения к женщине, поднимая ее образ до максимума («приоткрыть мне твою высоту»), поднимает и его в силу общности в любовных отношениях («Вспыхнуть бы мне под стопами твоими»). 

Человек и древесный мир

 

      Идея  единства и взаимопроникновения  человека и природы органично  передано в таком стихотворении  как «После войны». В пяти его  строфах «разместилось» мироощущение человека, пережившего смерть многих, уход из реального бытия братьев и товарищей, но ощутившего не страх и безысходность, а гармонию с жизнью после жизни: «Меня хватило бы на все живое - / И на растения, и на людей, / В то время умиравших где-то рядом». Но  такое бытие (больше, чем реальное) объясняет и фантазийные формы взаимодействия всего со всем. Двойником опять, как и в предыдущих стихотворениях, становится растительная единица – дерево: «Как дерево поверх лесной травы / Распластывает листьев пятерню / И, опираясь о кустарник, вкось /  И вширь, и вверх распространяет ветви, / Я вытянулся понемногу». А далее идет образная метафорическая картина смерти человека и дерева, данная в сравнении ухода через метафору безжалостной стремнины (речной, водной  - для растения, смертельной, несущей во времени - для человека):

Как дерево с подмытого обрыва,

Разбрызгивая  землю над собой,

Обрушивается  корнями вверх,

И быстрина перебирает ветви,

Так мой  двойник по быстрине иной

Из будущего в прошлое уходит.

Вослед  себе я с высоту смотрю

И за сердце хватаюсь. 

«После  войны» 

      В этом тексте Тарковский с гамлетовской афористичностью задает вопросы  и отвечает на них с подлинно трагедийной  силой». «Я» снова неотделимо от своего двойника – дерева. Но горестность  усугубляется тем, что в отношении  человеческого существа «слабые, беспомощные корни» - это не только условие надежного роста и существования. Это и утрата корней в смысле духовности: «необуздан жизни произвол», произвол, который не мог бы возникнуть в укорененном в добре, правде и естественности мире людей. 

Кто мне  дал

Трепещущие  ветви, мощный ствол

И слабые, беспомощные корни?

Тлетворна смерть, но жизнь еще тлетворней,

И необуздан  жизни произвол. 

«После  войны» 

     Завершает стихотворение емкая философская  формула самоопределения автора: «А я – наместник дерева и Бога, /И осужден твоим судом за песню». Дерево и Бог становятся двумя высшими силами, которым служит лирический герой  стихотворения. «Я» уже не единокровный собрат дерева, а лишь его наместник. Иерархия расставляет приоритеты в пользу земного (человека), а в пользу природной сущности, равной Творцу (дерева). Но важно, что даже в таком высоком служении на земле, как наместничество высших, чистейших сил, « я» меньше того, кто еще не жил, а только сменит его в этой задаче. Последняя строчка обращена к ребенку как к существу безгрешному, лишенному опыта жизни, который всегда связан с замешанностью всего со всем. А ребенок – чист, он  - ангел:  

О, эти  руки с пальцами, как  лозы,

Открытые  и влажные глаза,

И раковины маленьких ушей,

Как блюдца, полные любовной песни,

И крылья, ветром выгнутые круто… 

«После  войны» 

     Примеров  самых разных моделей взаимосвязанности  и взаимопроникновения человека и растения в поэзии Тарковского  много. Например, в стихотворении 1956 г. возникает такая целостность: 

Я учился траве, раскрывая тетрадь,

И трава  начинала как флейта звучать.

Я ловил  соответствия звука и цвета,

И когда  запевала свой гимн стрекоза,

Меж зеленых  ладов проходя, как комета,

Я–то  знал, что любая росинка – слеза.

Знал, что  в каждой фасетке огромного ока,

В каждой радуге ярко стрекочущих крыл

Обитает горящее слово пророка,

И Адамову  тайну я чудом открыл. 

«Я  учился траве, раскрывая  тетрадь…» 

      «Я  учился траве» в данном контексте  синонимично «Я учился музыке», потому что трава начинала звучать голосом  самого нежного духового инструмента. Строка «Я ловил соответствия звука  и цвета» открывает еще один способ сочетания разного в одном: зеленый  цвет травы становится нежным подобно нежности звучащей флейты. Далее в каскаде природных открытий – «меж зеленых ладов проходя» (лады инструмента становятся ладами зелени), «в каждой фасетке огромного ока / Обитает горящее слово пророка» (глаз и крыло стрекозы становятся записью божественного слова) мыслящее «я» добирается до максимального открытия – сотворения мира («И Адамову тайну я чудом открыл»). А средством познания божественных глубин бытия (от Адама!) становится чудо – родство с природой.

     А. Тарковскому присущ глубокий гуманизм восприятия мира. Человек, прошедший войну, видевший страшные картины жестокости и цинизма, Тарковский всю жизнь испытывал преклонение перед красотой и чистотой природы. Образы леса – одни из самых волнующих и метафорически глубинных в его стихотворениях. Рассмотрим, как рождается особая метафорическая стилистика, передающая слияние души человека и души леса в стихотворении «Дриада»: 

Чем стала  ты, сестра моя дриада,

В гостеприимном  городском раю?

Кто отнял  дикую вольность твою?

Где же твои крыла, пленница сада? 

Не называй  меня сестрой своей,

Не выйду  я из выгнутых ветвей,

Не перейду  в твое хромое тело…. 

«Дриада» 

      В поэзии Тарковского можно обнаружить много моделей связанности мыслящего  существа с природой. Причем, в каких-то текстах «я» - это душа человека в природе, в каких-то плоть или совокупная сущность homo sapiens, растворенная в окружающем живом мире: 

Листья, братья мои, дайте знак, что через  полгода

Ваша  зеленая смена оденет нагие деревья.

Листья, братья мои, внушите мне полную веру

В силы и зренье благое мое и мое осязание,

Листья, братья мои, укрепите меня в этой жизни,

Листья, братья мои, на ветвях удержитесь для  снега. 

«Листья, братья мои…» 

      Обращение к листьям в этом стихотворении  – это уговаривание братьев (самых  близких, кровных существ) и  в том, чтобы они бережно одели нагие ветви, позаботившись о своем организме-дереве, и в том, чтобы они поделились своей верой, дающей силу, и в том, чтобы они «удержались» сами, потому что снег на них – это красота и знак непрерывности календарных изменений и сцеплений.  Братство с листьями – это характерный для Тарковского тип связанности человека и флоры. В другом стихотворении эта одушевленность будет выражена тоже антропоморфно: «Под сердцем травы тяжелеют росинки». «Сердце травы» может быть дополнено образом из строчки: «деревьев с перебитыми ногами», может трансформироваться в безумную общность переживаний:

И если я твержу деревьям сумасшедшим,

Что у  меня в росе по локоть рукава,

То, кроме  стона, им уже ответить нечем. 

«Мне опостылели слова…» 

      А может  умножиться и в такой (горестной) модели: 

Оплакав молодые годы,

Молочный  брат листвы и трав,

Глядишься в зеркало природы,

В ее лице свое узнав.

Исчерпывающая одухотворенность всего в природе

 

«Деревья» 

       Но одушевляются у Тарковского не только растительные, но и животные единицы. Например, в следующих строчках, одушевляются и наделяются человеческим поведением уже не растения, а насекомые:  

Бабочки хохочут, как безумные,

Вьются  хороводы милых дур. 

«Бабочки  хохочут, как безумные…» 

      или

Я ловил  соответствия звука и цвета,

И когда  запевала свой гимн стрекоза. 

«Я  учился траве, раскрывая  тетрадь…» 

        Иногда природа в восприятии  поэта становится столь сильной  в своем воздействии, что частное  свойство ее элемента – цвет - расширяется до свойства вселенной. Мир (мироздание) окрашен цветами сирени (цветущий кустарник):

Столько было сирени в июне,

Что сияние мира синело. 

«Душу, вспыхнувшую на лету…» 

     В другом тексте мы встречаем афористичную формулу сцепления всего со всем, выстраивание органичной и естественной для авторского сознания цепочки: «А на волне звезда, и человек, и птица, / И явь, и сны, и смерть – волна вослед волне». Воедино сцепляются огромное и мельчайшее, живое и неживое, разумное и бессознательное, а материей, которая «несет» этот ряд не случайно оказывается стихия воды – «на волне», более того эти волны множественны, значит, в этих сцеплениях есть и знак бесконечности такого процесса.

Во многих стихотворениях мы встречаем одушевление  и олицетворение элементов природы. Не только растительный мир наделен душой. Душа и мышление может принадлежать камню,  почве, воде, воздуху, огню и т.д. Например, вода обладает мозгом, да еще блестящим – «хрустальный»: 

В последний  раз глотнуть из выгнутого блюдца

Листва  ворсистого

Хрустальный мозг воды. 

     «О, только бы привстать…» 

     Метафорически, перенося на время года девичьи черты, Тарковский рисует юный и трогательный образ природного отрезка – весеннего  состояния природы: 

И снег сошел, и ранняя весна

На цыпочки  привстала и деревья

Окутала платком своим зеленым. 

«Полевой  госпиталь» 

Идея  бессмертности живого

 

       В концепции устройства мира  Тарковского небо и земля, большое  и мало, живое и ушедшее связаны  взаимообменом. В следующих строках,  как посредник передает от  реальности в инобытие то, что микрокосм человека способен вмещать в себя, чтобы обмениваться с мирозданьем: 

Мало  взял я у земли для неба,

Больше  взял у неба для земли.

Я из шапки  вытряхнул светила,

Выпустил  я птиц из рукава. 

«Степная  дудка» 

      Птицы (живые частицы жизни) и светила (макрокосмические звенья) как в волшебной сказке выбрасываются из рукава или из шапки, уравниваясь тем самым и становясь предметом, которым обладает человек. Такой всемогущий человек в поэтических конструкциях Тарковского существует вне реального пространства и времени, он также велик и непостижим, как природа, он также, как и она, бессмертен. Эта идея нескончаемости, вечности присутствия души в ее многообразной связанности со всем на свете распространяется и на безграничность ее пространственного воплощения. Максимальное и минимальное в пространстве и во времени отрицает смерть живого: 

Предчувствиям не верю и примет

Я не боюсь. Ни клеветы, ни яда

Я не бегу. На свете смерти нет.

Бессмертны  все. Бессмертно все. Не надо

Бояться смерти ни в семнадцать лет,

Ни в  семьдесят. Есть только явь и свет,

Ни тьмы, ни смерти нет на этом свете. 

«Жизнь, жизнь» 

Утверждение света во всем сущем – это мировоззренческое  кредо поэта, свободного от материалистических стереотипов. Атмосферная основа стихотворений  Тарковского самых разных лет – чистота голоса и естественность тона. В них часто слышна грусть, но объединяет все спокойная мудрость и вера в бессмертие. Даже такая земная конкретика, как могила, не отрицает жизни. Жизнь после жизни  высока и прозрачна (глаза «незастилаемы летучей пеленой»), исполнена зрения («глаза его слепые глядят»), слуха («он шорох ветра слышит»), целостного восприятия природы:

Могила  тихая. – А все-таки он дышит,

А все-таки там он шорох ветра слышит

И бронзы долгий гул в своей земле родной.

Незастилаемы  летучей пеленой,

Открыты глубине глаза его слепые

Глядят  перед собой в провалы голубые. 

«Но в городе моем молчат колокола…» 

Любовь  к жизни поэта получает в ответ  милосердное, взаимное, сердечное чувство  жизни-матери, принимающей своего «сироту». Эта удивительная модель: Жизнь – Мадонна, человек - ее дитя, становится грандиозной библейской метафорой: 

Не надо мне  числа: я был, и есмь, и буду,

Жизнь – чудо из чудес, и на колени чуду

Один, как сирота, я сам себя кладу,

Один, среди зеркал – в ограде отражений

Морей и городов, лучащихся в чаду.

И мать в слезах берет ребенка на колени.

«И  это снилось мне, и это снится мне…»

Заключение

 

      За скупыми строчками энциклопедий и справочников едва ли проступает то, чем живет и болеет душа творца. Жизнь, сквозь нее пропущенная, оседает на страницах его книг и — с их помощью — переходит из времени во Время. Его называют то беспощадным, то удивительным, то смутным, то судьбоносным. Оно определяет приливы и отливы Истории. Оно возвышает и предает забвению, излечивает и убивает, пророчит и повелевает. Когда же время, история становятся душой большой поэзии, голос поэта достигает редкой лирической высоты и силы

     В 20 веке Арсений Тарковский может  самый тонкий и глубокий лирик  природного бытия. Его «я» вписывается в многоликую и безграничную жизнь. Категория жизни расширена в его поэзии удивительно. Им изобретены многие метафорические механизмы связей разнородных и разноприродных элементов мироздания. Его поэзия гуманна. Никогда в его поэтических сюжетах не возникает антагонизма или даже борьбы между субъектом разумным и частичкой неодушевленного мира. Даже в таких, казалось бы воинственных строках, как  в стихотворении «И я ниоткуда»: «Державу природы / Я должен рассечь / На песню и воды, / На сушу и речь» нет агрессии, нет жестокости или права человека «рассекать». Это действие нужно не для уничтожения, а для понимания, внедрения в суть. А уравнивание песни и речи с сушей и водой – характерная тема поэзии Тарковского, гениально выраженная в таких строках: 

Когда вступает в спор природа и словарь

И слово  силится отвлечься от явлений,

Как слепок от лица, как свет от светотени,

Я нищий  или царь? Коса или косарь? 

«Когда  вступает в спор природа  и словарь…» 

      Может, более всего для определения  таланта и значительности Арсения Тарковского в русской поэзии подходят стихи Тютчева, с которым через век так перекликается животворящая энергия мыслящего поэта: 

На древе  человечества высоком

Ты лучшим был его листом.

Воспитанный его чистейшим соком,

Развит  чистейшим солнечным лучом! 

«Творческое безумие» Ф.И.Тютчев

           "Поэзия, - говорил Арсений Тарковский, - порой не только предвосхищает судьбу, но и воздействует на нее... Сила поэтического слова содержалась уже в народных заговорах, нашептываниях. В поэзии присутствует нечто магическое - не на шарлатанском, а на самом высоком уровне, когда создается мощная поэтическая реальность, как великий эпос".

 

     Поэзия  Тарковского именно такова: строга, высока, серьезна, глубока. Я считаю, что он относится к числу поэтов, сумевших преподнести природу во всей ее красе. За это можно лишь сердечно поблагодарить автора. 
 
 
 

     Список  использованной литературы: 
 
 

1. Баевский  В. История русской поэзии 18-19-20 вв. М., Наука, 1996.

2. Лотман  Ю. Анализ поэтического текста. М., Просвещение, 1972.

3. Тарковский  А. Избранная лирика. – Ростов-на-Дону: изд-во «Феникс», 1998.

4. Эткинд  Е. Проза о стихах, «ЗНАНИЕ»  Санкт-Петербург, 2001.

5. «Тайна Имени", изд-во "Владис", 2003

6. Русская литература XX века: очерки, портреты, эссе / Под ред. Ф. Ф.     Кузнецова. В 2 ч. – М., 1994.