Проблемы психологии в трудах Карла Маркса

Проблемы психологии в  трудах Карла Маркса

Из истории советской  психологии

От редакции журнала «Вопросы психологии»: Впервые статья была опубликована 50 лет назад в журнале «Советская психотехника» в 1934 г. (т. VII, № 1; статья была получена для опубликования 31 мая 1933 г.). В этой статье на основе теоретических  положений К. Маркса разработаны  наиболее общие методологические принципы психологии. В силу своей большой  общности и философской фундаментальности  многие положения статьи сохраняют  свое эвристическое значение до сих  пор. Поэтому редакция считает полезным опубликовать данную статью с некоторыми сокращениями (они обозначены в статье <...>) на страницах журнала, учитывая вместе с тем, что современная  советская психология прошла большой  путь и достигла значительных успехов  в реализации марксистской методологии.

Психология не принадлежит  к числу тех дисциплин, которые  систематически, как политическая экономия, разрабатывались Марксом. Мы не найдем, как известно, в собрании сочинений  Маркса специально психологических  трактатов. Но в различных его  работах, как бы попутно, этим гениальным умом разбросан ряд замечаний  по различным вопросам психологии. Стоит вдуматься в эти внешне разрозненные замечания, и становится очевидным, что, внешне не систематизированные, они представляют из себя внутренне  единую систему идей. По мере того как  раскрывается их содержание, замечания  эти смыкаются друг с другом и  оказываются одним монолитным целым, проникнутым единством миросозерцания Маркса, исходящим из его основ.

Поэтому и в области  психологии Маркса можно и нужно  сейчас трактовать не как великого представителя прошлого, подлежащего  историческому изучению и филологическому  комментированию. К нему надлежит нам  подойти как к современнейшему  из наших современников, поставить  перед ним самые актуальные проблемы, над которыми бьется современная  психологическая мысль, с тем  чтобы уяснить в первую очередь, какие ответы на самые узловые  вопросы психологии заключаются  в высказываниях Маркса, взятых в  свете общих основ марксистско-ленинской  методологии, и какие пути намечаются им для построения психологии.

Современная зарубежная психология, как известно, переживает кризис. Этот кризис, совпавший с периодом значительного  развития экспериментального исследования, является, как и кризис современной  физики, о котором писал Ленин  в «Материализме и эмпириокритицизме», кризисом методологическим. Он отражает общую идеологическую борьбу, ведущуюся  в современной науке и выявляющуюся в кризисе методологических основ  различных дисциплин, начиная с  современной математики. В психологии этот кризис привел к тому, что психология распалась на психологии, а психологи  разбились на школы, друг с другом враждующие. Кризис в психологии принял, таким образом, настолько острую и открытую форму, что он не мог  не быть осознан крупнейшими представителями  психологической науки <...>.

Не принимая того решения  основной проблематики современного кризиса  психологии, которое попытался дать Бюлер в своей работе «Кризис  психологии» («Die Krise der Psychologie»), можно, пожалуй, с ним согласиться в  том, что узловой является та проблема, которая особенно заострилась в  конфликте между интроспективной  психологией, поведенчеством и так  называемой психологией духа. В задачу настоящей статьи, посвященной Марксу, не может, конечно, входить анализ этих течений, которые, в их конкретности, являются историческими образованиями, подлежащими историческому изучению /9/ и анализу. Здесь задача, по существу, иная: раскрыть с максимальной теоретической  заостренностью основную проблематику современной психологии, с тем  чтобы со всей возможной четкостью  выяснить на основе изучения психологических  высказываний Маркса, какое решение  этих узловых проблем должно быть положено в основу построения марксистско-ленинской  психологии.

Господствующая концепция  психики, установленная традиционной интроспективной психологией, отождествляет  психику с явлениями сознания; задача психологии, согласно этой концепции, заключается в том, чтобы изучать  явления сознания в пределах того индивидуального сознания, которому они непосредственно даны; бытие  психики исчерпывается ее данностью, переживаемой в сознании. В отличие  от всех других наук, которые в изучаемых  ими явлениях раскрывают их сущность, психология, с этой точки зрения, оказывается в силу самого существа своего предмета обреченной на то, чтобы  принципиально всегда оставаться на махистской позиции чистого феноменализма. Явления в ней якобы совпадают  с сущностью (Э. Гуссерль). Маркс указывал на то, что если бы внутренняя сущность вещей и внешняя форма их проявления непосредственно совпадали, то всякая наука была бы излишней. Психология в этой концепции оказывается  такой излишней наукой, ставящей себе задачу вскрывать то, что и так  непосредственно дано.

Если проанализировать эту  концепцию, то в основе ее, как определяющее ее положение, мы найдем принцип непосредственной данности психического. Задача интроспекции как метода в том и заключается, чтобы вычленить психическое  из всех объективных опосредствовании. Это, по существу, радикально идеалистический  тезис: все материальное, внешнее, физическое опосредствование через сознание, через  психику; психика же есть первичная, непосредственная данность. В своей  непосредственности она замыкается во внутреннем мире и превращается в сугубо личностное достояние. Каждому  субъекту даны только явления его  сознания, и явления его сознания даны только ему. Они принципиально  недоступны другому наблюдателю. Возможность  объективного познания чужой психики, которое могло бы быть лишь опосредствованным, неизбежно отпадает. Но вместе с  тем — и в этом корень вопроса  — невозможным становится объективное  познание психики и со стороны  переживающего ее субъекта. Крайние  и, в сущности, единственно последовательные интроспекционисты утверждали, что  данные интроспекции абсолютно достоверны.

Это значит, что нет инстанции, способной их опровергнуть, что справедливо  в той же мере, как и то, что  нет инстанции, способной их подтвердить. Если психическое есть чистая непосредственность, не определяемая в собственном своем  содержании объективными опосредствованиями, то нет вообще объективной инстанции для того, чтобы данные интроспекции проверить. Возможность проверки, отличающей знание от веры, в психологии, таким образом, отпадает; она для самого субъекта так же невозможна, как и для постороннего наблюдателя. Тем самым становится невозможной психология как объективное знание, как наука.

И тем не менее эта концепция  психического определила все, в том  числе и резко враждебные интроспективной  психологии, психологические системы. В своей борьбе против сознания представители  поведенчества — американского  и российского — всегда исходили из того его понимания, которое установили интроспекционисты.

Вся их аргументация, обосновывающая необходимость выключения сознания из психологии и превращения поведения  в предмет психологической науки, сводилась в основном к тому, что  психические явления, или явления  сознания, принципиально доступны только одному наблюдателю; они «не поддаются  объективной проверке и поэтому  никогда не смогут стать предметом  научного исследования» [7; 1—2]. В конечном счете эта аргументация против сознания опиралась на интроспекционистскую концепцию сознания. Вместо того чтобы  в целях реализации объективного подхода к психическим явлениям перестроить интроспекционистскую концепцию сознания, поведенчество  отбросило сознание, потому что ту концепцию сознания, которую оно /10/ нашло в готовом виде у своих  противников, оно приняло как  нечто непреложное, как нечто, что  можно либо взять, либо отвергнуть, но не изменить.

Исходя именно из этой —  интроспективной, психологией созданной—концепции  психики и, таким образом, показательно осуществляя единство идеализма  и механицизма, поведенческая психология пришла к своему пониманию деятельности человека как поведения, как совокупности внешних реакций на стимулы среды.

Первая операция, которую  поведенческая психология в целях  высвобождения ее от связи с изгнанным  из психологии сознанием произвела  над конкретной человеческой деятельностью, препарируя из нее предмет психологии, заключалась в том, что деятельность человека, понятая как совокупность внешних реакций на внешние раздражители среды, была отчленена от действующего субъекта как конкретной, сознательной исторической личности. Сознанию, оторванному  от деятельности, поведенческая психология противопоставила деятельность — поведение, оторванное от сознания.

И вслед за этим неизбежно  над этой же деятельностью была произведена  и вторая операция. Взятая в зависимости  лишь от физиологических механизмов, посредством которых она осуществляется, деятельность человека была извлечена  также и из связи с продуктами этой деятельности и той средой, в которой она осуществляется. В результате она лишилась и социального  характера, и психологического содержания; из сферы социальной и психологической  она выпала исключительно в физиологический  план.

Этой второй операцией  — отрывом деятельности от продуктов  или результатов этой деятельности, в которых она реализуется  и благодаря которым она становится содержательной, — поведенчество  произвело над человеческой деятельностью  операцию, аналогичную той, которой  интроспективная психология подвергла  сознание человека. Замыкая сознание человека во внутреннем мире, интроспективная  психология оторвала его не только от объективной деятельности, но и  вычленила сознание из опосредствующих  его связей с идеологией.

Антипсихологизм руководящих  направлений идеалистической философии XX столетия, как гуссерлевского, так  и риккертовского толка, внешне противопоставляя логическое, идеологическое — в  виде идеи или ценности — психологическому, тем самым закрепил проводившееся  механистическими течениями в психологии выхолащивание из психики объективных, ее опосредствующих связей с идеологией. Выпавшие из сознания смысловые связи  этого сознания с идеологией «психология  духа» попыталась превратить в самодовлеющий  объект и сделать их предметом  подлинной психологии (der «eigentlichen Psychologie») как науки о субъективном духе. Но эти вычлененные из реального  психофизического субъекта смысловые  связи («Sinnbänder» Э. Шпрангера) так  же мало или еще меньше могли стать  полноценным предметом единой психологии, как сознание интроспективной психологии или поведение бихевиористов  и рефлексологов. Психология в результате оказалась перед тремя абстрактными конструкциями, своеобразными продуктами распада, получившимися в результате расчленения реального сознания и реальной деятельности живого человека как конкретной исторической личности. Перед психологией встала тогда  задача подняться над этими ограниченными  концепциями, на которые распалась  психология.

Первый путь, который в  очень тонкой форме попытался  проложить на Западе К. Бюлер (и которым  в ином плане у нас пошел  К.Н. Корнилов в своей попытке  создать марксистскую психологию), заключался попросту в том, чтобы  прийти к единой психологии в результате синтеза различных психологии как  различных друг друга дополняющих  аспектов. Бюлер попытался объединить подход к предмету психологии интроспективной, психологии бихевиоризма и психологии духа, рассматривая их как три аспекта  единого предмета психологии. Этот путь заранее обречен был на неудачу. Он приводит лишь к объединению субъективной идеалистической концепции сознания с механистической концепцией человеческой деятельности. В результате такого объединения не может получиться ничего, помимо суммирования /11/ ошибок, допущенных синтезируемыми направлениями, — соединения несостоятельной концепции  сознания с ложной концепцией деятельности человека и неправильным пониманием отношения психологии и идеологии.

Подлинная задача должна, очевидно, заключаться не в таком «синтезе», а в «борьбе на два фронта», не в том, чтобы принять все  то, что признается в каждой из этих концепций, а в том, чтобы преодолеть те общие предпосылки, из которых  исходят все эти враждующие теории и сама их вражда. Нужно не соединять  концепцию сознания интроспективной  психологии с поведенческой концепцией деятельности человека и т. д., а преодолеть эти концепции, преобразовав понимание как сознания, так и человеческой деятельности, установившееся в психологических концепциях, определивших кризис современной психологии. Ошибка интроспективной психологии заключалась не в том, что она хотела сделать сознание предметом психологического изучения, а в том, как она понимала сознание, психику человека. Не в том была ошибка поведенчества, что оно и в психологии хотело изучать человека в его деятельности, а прежде всего в том, как оно понимало эту деятельность. И заблуждение психологии духа заключается не в признании опосредованности сознания его отношением к культуре, к идеологии, а в том, как она трактует это отношение. Поэтому путь для преодоления кризиса не может заключаться в том, чтобы, исходя из ложного интроспекционистского понимания сознания, вовсе отвергнуть сознание и — как поведенчество — пытаться строить психологию без психики, или же, исходя из ложного — поведенческого — понимания деятельности человека, пытаться — как субъективная психология сознания — строить психологию, не учитывая деятельности человека, или же, наконец, попытаться исправить ошибку ложного понимания сознания присоединением к ней другой ошибки — ложного понимания деятельности человека, и т. д. Путь для разрешения кризиса, выражающегося в борьбе этих направлений, может быть только один: только радикальная перестройка самого понимания и сознания и деятельности человека, неразрывно связанная с новым пониманием их взаимоотношений, может привести к правильному раскрытию предмета психологии. Таков именно — это наше основное положение — тот путь, который с полной определенностью указан в психологических высказываниях Маркса. Они ясно намечают иную трактовку и сознания и деятельности человека, которая в корне преодолевает их разрыв и создает базу для построения марксистско-ленинском психологии как «действительно содержательной и реальной» [4; 123] науки.

Исходным пунктом этой перестройки является марксовская  концепция человеческой деятельности. В «Экономическо-философских рукописях 1844 года» Маркс, пользуясь гегелевской  терминологией, определяет человеческую деятельность как опредмечивание субъекта, которое вместе с тем есть распредмечивание объекта.

«Величие гегелевской  “Феноменологии” и её конечного  результата — диалектики отрицательности  как движущего и порождающего принципа, — пишет Маркс, — заключается, следовательно, в том, что Гегель рассматривает самопорождение человека как процесс, рассматривает опредмечивание как распредмечивание, как отчуждение и снятие этого отчуждения, в том, что он, стало быть, ухватывает сущность труда и понимает предметного  человека, истинного, потому что действительного, человека как результат его собственного труда» [4; 158].

Вся деятельность человека для  Маркса есть опредмечивание его самого или, иначе, процесс объективного раскрытия  его «сущностных сил». В «Капитале» он скажет просто, что в труде  «субъект переходит в объект». Итак, деятельность — не реакция на внешний  раздражитель, она даже не делание, как внешняя операция субъекта над  объектом, — она «переход субъекта в объект». Но тем самым смыкается  связь не только между субъектом  и его деятельностью, но и связь  между деятельностью и ее продуктами. Самое понимание деятельности как  опредмечивания заключает уже эту  мысль; Маркс заострит и подчеркнет ее, когда, анализируя в «Капитале» труд, он скажет, что «деятельность и предмет взаимно проникают друг в друга». /12/ Поскольку деятельность человека есть опредмечивание, объективирование его или переход субъекта в объект, раскрытие в объектах его деятельности, его сущностных сил, в том числе его чувств, его сознания, постольку предметное бытие промышленности есть раскрытая книга человеческих сущностных сил, чувственно предлежащая перед нами человеческая психология [4; 123]. Поэтому «психология, для которой эта книга, т. е. как раз чувственно наиболее осязательная, наиболее доступная часть истории, закрыта, не может стать действительно содержательной и реальной наукой».

Но за сомкнувшейся, таким  образом, связью, идущей от субъекта к  объекту, в деятельности человека сейчас же раскрывается другая фундаментальная  зависимость, идущая от объекта к  субъекту. Опредмечивание или объективирование не есть «переход в объект» уже  готового, независимо от деятельности данного субъекта, сознание которого лишь проецируется вовне. В объективировании, в процессе перехода в объект, формируется  сам субъект.

«Лишь благодаря предметно  развернутому богатству человеческого  существа развивается, а частью и  впервые порождается, богатство  субъективной человеческой чувственности: музыкальное ухо, чувствующий красоту  формы глаз, — короче говоря, такие  чувства, которые способны к человеческим наслаждениям и которые утверждают себя как человеческие сущностные силы. Ибо не только пять внешних чувств, но и так называемые духовные чувства, практические чувства (воля, любовь и  т. д.), — одним словом, человеческое чувство, человечность чувств, — возникают  лишь благодаря наличию соответствующего предмета, благодаря очеловеченной  природе» [4; 122].

И далее:

«Таким образом, необходимо опредмечивание человеческой сущности — как в теоретическом, так  и в практическом отношении, —  чтобы, с одной стороны, очеловечить  чувства человека, а с другой стороны, создать человеческое чувство, соответствующее  всему богатству человеческой и  природной сущности» [4; 122].

Таким образом, объективируясь в продуктах своей деятельности, формируя их, человек формирует —  «отчасти порождает, отчасти развивает» — свои чувства, свое сознание согласно известной формуле «Капитала»: «...изменяя  внешнюю природу, человек в то же время изменяет свою собственную  природу». Не путем погружения в  неизрекаемые глубины непосредственности, не в бездеятельности, а в труде, в самой деятельности человека, преобразующей  мир, формируется его сознание.

Чтобы окончательно очертить мысль Маркса и отмежевать ее от идеалистической концепции Гегеля о самопорождающемся субъекте, необходимо в эту цепь рассуждений Маркса включить еще одно существеннейшее  звено.

Когда я объективируюсь в  своей деятельности, то я тем самым  включаюсь в объективный контекст от меня и моей воли независящей  ситуации. Я вхожу, в процессе взаимопроникновения  действия и предмета, в объективную, общественными закономерностями детерминированную  ситуацию, и объективные результаты моей деятельности определяются объективными общественными отношениями, в которые  я включился: продукты моей деятельности суть продукты общественной деятельности.

«Деятельность и пользование  ее плодами, как по своему содержанию, так и по способу существования, носят общественный характер: общественная деятельность и общественное пользование» [4; 118].

И это относится не только к моей практической деятельности в  узком смысле, но и к моей теоретической  деятельности. Каждая мысль, которую  я сформулировал, приобретает объективный  смысл, объективное значение в том  общественном употреблении, которое  она получает в зависимости от той объективной ситуации, в которую  она, мною сформулированная, вошла, а  не в зависимости лишь от тех субъективных намерений и побуждений, исходя из которых я к ней пришел; продукты моей теоретической, как и продукты моей практической, деятельности в  их объективном содержании суть продукты общественной деятельности:

«Общественная деятельность и общественное пользование существуют отнюдь не только в форме непосредственно  коллективной деятельности и непосредственно  коллективного пользования», т. е. не только в деятельности и духе, обнаруживающихся /13/ «в действительном общении с другими  людьми... Но даже и тогда, когда я  занимаюсь научной и т. п. деятельностью, — деятельностью, которую я только в редких случаях могу осуществлять в непосредственном общении с  другими, — даже и тогда я занят  общественной деятельностью, потому что  я действую как человек. Мне не только дан, в качестве общественного  продукта, материал для моей деятельности — даже и сам язык, на котором  работает мыслитель, — но и мое  собственное бытие есть общественная деятельность; а потому и то, что  я делаю из моей особы, я делаю  из себя для общества, сознавая себя как общественное существо» [4; 118].

Итак, человек — не гегелевский  самопорождающийся субъект: если мое  сознание формируется в моей деятельности через продукты этой деятельности, оно объективно формируется через  продукты общественной деятельности. Мое сознание в своей внутренней сущности опосредствовано объективными связями, которые устанавливаются  в общественной практике и в которые  я включаюсь, вхожу каждым актом  своей деятельности, практической и  теоретической. Каждый акт моей деятельности и я сам в нем через него тысячами нитей вплетен, многообразными связями включен в объективные образования исторически сложившейся культуры, и мое сознание насквозь опосредствовано ими.

Эта центральная концепция  Маркса о формировании человеческой психики в процессе деятельности опосредствованно через продукты этой деятельности разрешает узловую  проблему современной психологии и  открывает путь к принципиально, иному решению вопроса о ее предмете, чем это делают борющиеся  между собой течения современной  психологии.

В противовес основной идее интроспективной психологии о непосредственности психики (непосредственный опыт как  предмет психологии) у Маркса со всей возможной отчетливостью сформулировано положение об объективной опосредствованности  сознания. Ведь «только благодаря (предметно) объективно развернутому богатству  человеческого существа» получается богатство субъективной человеческой чувственности. Эта идея об объективной  опосредствованности психики с  большой последовательностью проводится Марксом через все его психологические  высказывания: для Маркса язык есть «практически существующее для других людей, а значит, и для меня самого реальное сознание...», «только через  отношение к человеку Петру, как  к себе подобному, начинает человек  Павел относиться к самому себе, как человеку» и т. д. Этим открывается  принципиальная возможность объективного изучения психики. Психика не субъективно, не для познания только представляется опосредствованной; она может быть познана опосредствованно через  деятельность человека и продукты этой деятельности, потому что она в  бытии своем объективно опосредствована  ими. На основе этой концепции самая  интроспекция не должна быть вовсе  исключена, а должна и может быть перестроена. Психика, сознание могут  стать предметом психологии —  содержательной и реальной. Объективность  в психологии достигается не выключением  психики, а принципиальным преобразованием  концепции человеческого сознания и концепции человеческой деятельности.

Марксовый анализ человеческого  сознания и труда в форме, «составляющей  исключительное достояние человека», обнаруживает со всей возможной ясностью, в чем выражается эта перестройка, как радикально она изменяет всю  ситуацию, открывая путь для объективного познания психического.

Основные формулы Маркса о сознании общеизвестны. «Сознание (das Bewußtsein) никогда не может быть чем-либо иным, как осознанным бытием (das bewußte Sein), а бытие людей есть реальный процесс их жизни» [1; 25], т. е. сознание как отражение бытия  — по формуле Ленина. Наряду с  этой первой — вторая формула: «Мое отношение к моей среде есть мое  сознание» [1; 29], причем, в отличие  от животного, которое ни к чему не относится, человеку его отношение  к другим дано как отношение и, наконец, в непосредственной связи  с этим: язык — это практическое, существующее для других людей, а  значит, и /14/ существующее также для  меня самого, реальное сознание. Взятые в их внутреннем взаимоотношении  и в связи с марксовской  концепцией деятельности человека как  труда в форме, составляющей исключительное достояние человека, эти формулы  вполне определяют марксовскую концепцию  сознания. Сущность сознания в том, что мое отношение к моей среде  в сознании человека само дано как  отношение, т. е. реальное отношение человека к среде становится опосредствованным — через идеальное ее отражение, которое практически осуществляется в языке. Язык служит тем планом, на котором я фиксирую, отражаемое мной бытие и проецирую мои операции. Таким образом, идеальный план включается между непосредственно наличной ситуацией, которую я познаю, и операцией или действием, которым я изменяю мир. В связи с этим неизбежно иной оказывается и самая структура действия. Возникновение опосредствующего идеального плана высвобождает действие из исключительной зависимости от непосредственно наличной ситуации. «Сознательный человек» благодаря этому выделяет себя из природы, как пишет Ленин [6; 85], и противопоставляет себя предметному миру. Человек перестает быть рабом непосредственно наличной ситуации; действия его, становясь опосредствованными, могут определяться не только стимуляцией, исходящей из непосредственно наличной ситуации, но целями и задачами, лежащими за ее пределами: они становятся избирательными, целевыми и волевыми; именно эти черты характеризуют деятельность человека в его специфических отличиях от поведения животных. «Труд в форме, составляющей исключительное достояние человека», характеризуется прежде всего двумя чертами. «В конце процесса труда получается результат, который уже в начале этого процесса имелся в представлении человека, т. е. идеально»: в реальную деятельность включается идеальный план, ее опосредствующий, и в связи с этим он «не только изменяет форму того, что дано природой; в том, что дано природой, он осуществляет вместе с тем и свою сознательную цель, которая как закон определяет способ и характер его действий и которой он должен подчинять свою волю» [3; 189]. Наличие идеального плана сознания связано с изменением характера самой; деятельности <...>.

Не менее показательны в этом отношении новые исследования расстройства речи и действия —  афазии и апраксии <...>. Нарушение  возможности сформулировать план действия и идеально опосредствовать свою деятельность оказывается связанным  с превращением действия в простую  реакцию, являющуюся лишь механическим разрядом, под воздействием непосредственно  наличного стимула человек снова  становится рабом непосредственно  наличной ситуации, каждое действие его  как бы приковано к ней; он не в  состоянии регулировать его в  соответствии с задачами или целями, лежащими за ее пределами. Выпадает идеальный  план, и характер и «способ действия»  человека перестают «как законом» определяться сознательной целью, которой человек  подчиняет свою волю, т. е. разрушается  форма деятельности, составляющая исключительное достояние человека. Эта связь  между своеобразием человеческого  сознания и своеобразием человеческой деятельности вскрывается Марксом  положительно и фундаментально в  анализе сознания и труда.

Стоит теперь сопоставить  отношение сознания в интроспективной  его концепции и поведения  как совокупности реакций, с одной  стороны, и, с другой, отношение между  трудом и сознанием у Маркса. Отношение  между первыми двумя чисто  внешнее; вторые так взаимосвязаны, что открывается подлинная возможность  как бы просвечивать сознание человека через анализ его деятельности, в  которой сознание формируется и  раскрывается. Когда Маркс определяет специфику человеческого сознания как мое отношение к моей среде, которое дано мне как отношение, т. е. имеет опосредствованный характер, он определяет самое сознание, исходя из тех изменений в реальных отношениях человека, к его среде, которые  связаны с генезисом и развитием  человеческого сознания. Это методологически  решающий пункт.

Человеческое сознание, будучи предпосылкой специфической человеческой /15/ формы деятельности — труда, является также и в первую очередь его  результатом. В направленной на изменение  внешнего мира, на формирование объектов деятельности формируется сознание в своем внутреннем существе. Это  внутрь проникающее и изнутри  человеческое сознание формирующее  воздействие общественной практики является решающим моментом концепции  Маркса. Чтоб убедиться в этом, достаточно нескольких сопоставлений. А. Бергсон  также подчеркивает роль практики в  формировании интеллекта; интеллект  формируется для нужд практики в  целях воздействия на внешний  материальный мир. Но из этого положения  Бергсон, как известно, сделает тот  вывод, что интеллект выражает не сознание в его внутренней сущности, а лишь очерчивает контуры материи  в ее расчленении, устанавливаемом  в целях практического на нее  воздействия [8]. Психолог и философ  должны поэтому прорваться за эту  внешнюю оболочку, повернутую лицом  к материальному миру, и вернуться  снова к «непосредственным данным сознания», потому что практика лишь реформирует, а не формирует внутренний мир сознания. Французская социологическая  школа Э. Дюркгейма также выдвинет положение о социальной природе  сознания, но из этого понимания  сознания как социального образования  одни, как Дюркгейм, Л. Леви-Брюль, придут к сведéнию психологии к идеологии, другие сделают тот неожиданный  вывод, что сознание, в силу именно этой социальной своей природы, совершенно неадекватно психической реальности (Ш. Блондель), что сознание и психика, «сознание и область психологии совершенно друг другу внешни и чужды (А. Валлон) [12].