Профессор Василий Болотов в лаборатории историка

Диакон Александр Мусин

(Санкт-Петербургская Духовная Академия) 

Профессор Василий Болотов в лаборатории историка 

      Сто лет без Василия Болотова - своеобразные «сто лет одиночества», во дни которых церковная наука пребывала в отдалении от основного потока развития исторической мысли. Однако и наследие В.Болотова, используемое современной наукой, оказалось в значительной степени секуляризованным и по таящимся в нем возможностям далеко не исчерпанным. Василий Болотов, если и не всегда замалчивался в подсоветской науке, то не всегда и понимался в той полноте и цельности, которую собой воплощал и которой служил. Обилие богословской проблематики и лексики в трудах ученого заставляет современного труженика на ниве изучение христианского Востока видеть в нем прежде всего богослова из-за собственной, по сути дела, не всегда существующей осведомленности в этих вопросах. Во времена же самого Болотова в нем видели прежде всего историка Церкви, а сам Василий Васильевич являлся профессором по кафедре общей церковной истории и доктором церковной истории. Сегодня, вступая в  III тысячелетие по Р.Х., мы испытываем особенную необходимость оценить наследство В.В.Болотова, оставленное им современной Церкви и исторической науке. В тоже время даль столетнего расстояния сполна позволяет увидеть место и роль в отечественной науке этого «верного сына XIX столетия», который как намеревался остаться в XIX в., так Господь его намерение и принял.¹

      При этом необходимо учитывать столетнюю дистанцию между научно-историографическим аппаратом начала XX в. и его конца. Необходимо оценить значение трудов Болотова и передать понимание этого значения сегодняшнему ученому сообществу на современном научном языке. Это не будет неоправданной модернизацией взглядов В.В.Болотова на процесс исторического исследования. Это будет решение задачи сродни задачи богословия - выразить содержание предания, в данном случае не Священного, а научного, современным языком научной культуры, который сразу сделает понятным для современника, о чем идет речь. При этом мы специально оговариваемся, что  все аспекты научного подвига В.Болотова - есть вещь для  отдельной статьи непосильная, это задача целой монографии. Поэтому мы сосредоточимся прежде всего на общетеоретических взглядах В.В.Болотова и его представлениях об исторической науке. Словом, на том, что мы именуем в заглавии нашего доклада «лабораторией историка», а сам В.Болотов называл введением в церковную историю и подразделял в лекциях на предварительные понятия, вспомогательные науки для церковной истории и источники церковной истории. Такой подход к наследию В.Болтова тем более справедлив, что он первым в русской церковно-исторической науке обратился к этим вопросам, начал их разработку и включил их в вводную часть своих лекций.

      Таким образом нас будут интересовать гносеологические, методологические и собственно методические предпосылки церковно-исторических исследований, как они виделись В.В.Болотову. При этом в области гносеологии исторического знания о Церкви в первую очередь будут рассматриваться вопросы, раскрывающие роль богословского ведения и богословского знания для понимания истории Церкви, конкретно - соотношение исторического и богословского подходов в области изучения истории богословской мысли. Непосредственно нас будет интересовать вопрос: достаточно ли историку Церкви обладать систематическими знаниями по богословию или он обязан быть богословом в собственном смысле этого слова. В плане методологии истории нас будут интересовать представления В.В.Болотова о возможностях исторического познания и его целях и задачах в связи с пониманием содержания истории. Конкретная методика исторического исследования будет разобрана в контексте взаимоотношений познающей личности историка и исследуемого им памятника, а также в рамках задач и особенностей вспомогательных дисциплин церковной истории и информационных возможностей конкретных групп памятников.

      Чтобы составить себе представление о величии личности Болотова и его научных достоинствах и методе в области исторической науки, обратимся к тем некрологам и очеркам его творчества, которые писались людьми знавшими и наблюдавшими его лично. Эти слова относятся к разным эпохам, но то, что их может объединить - это глубочайшее уважение к личности Болотова и признание его заслуг перед Церковью и наукой.

      Василий Болотов. Год спустя.

      Пустота, порожденная уходом В.Болотова, сразу же потребовала оценить его ученую деятельность как деятельность церковного историка.² Справедливо отмечая, что полная характеристика и точная оценка В.В.Болотова станет возможна, когда будет приведено в известность и сделается доступным для изучения его научное наследство, А.Бриллиантов писал, что для В.Болотова было характерно влечение к разнородным отраслям знания и достижение в них профессионального совершенства.³ Научный принцип, воплощенный В.Болотовым: либо новое и либо поправка к старому, т.е. служение целям чистой науки. Его задачей, таким образом, была «детализация исследований и источников»: исследовательских выводов и исследований источников. В плане общественной значимости исследовательских трудов В.Болотова отмечалось, что углубленность исторических исследований и их высокие результаты явились катехизирующим и миссионерским фактор для определенных научно-общественных кругов.

      Для В.Болотова, как и для всякого, занимающегося церковной историей, чувство divinum, проявившегося в положительном откровении и усвоенного жизнью и мыслью человечества за время исторического существования Церкви, было тем, на что был нацелен его нюх как историка Церкви. А.Брилиантов положительно заявляет, что «церковный историк не может излагать историю Церкви, не будучи в то же время богословом».⁴ Это связано с тем, что история догмы есть часть истории Церкви, и глубина богословского познания приближает историка к внутренней сущности, центру, церковной жизни, избавляя от блуждания по периферии.

      А.И.Бриллиантов лишь намечает общие черты, свойственные идеальному христианскому историку, оставляя читателю возможность самостоятельно обосновать свои представления в области оценки Болотова как церковного историка. Оттенки богословской мысли и абстрактные определения Оригеновой философии, тонко пойманные Болотовым, позволяют ему объяснить и оценить его субординационизм. Но метод, позволивший прибегнуть к этой оценке - сравнительно-исторический: только в сравнении с нашим знанием о неоплатонической философии, которая представляет из себя элемент культурно -исторического контекста эпохи. Но детализация не есть фрагментарность, и для детальной оценки взглядов Оригена в системе христианского гнозиса привлекаются данные полученные при знакомстве с гностицизмом вообще.

      Согласно А.Бриллиантову, доступ к проявлением человеческого духа, сквозь которые обнаруживается Божественное откровение открывается для историка «филологической ученостью в широком смысле».⁵  Отрывочные данные о прошлом, рассредоточенные в разнородных памятниках, предусматривают всесторонее изучение этих памятников, однако понимание памятника фактически связано с его филологическим прочтением.

      Болотов оценивается им как математик по способам и стремлениям, поскольку разработка вопросов «внешенй природы» требует точности и скрупулезности. Это проявляется прежде всего в области хронологии, необходимой для историка. География представляет для Болотова не историко-филологический интерес (намек на историческую топонимику - ?), а интерес математической точности, выражающийся в широте и долготе. В этом Брилиантову видится поиск «твердости основания для исторических выводов», который составляет новый прием в исторической науке, но Бриллиантов не показывает,  что нового в плане итоговых выводов может бать этот прием. Возможно, здесь тоже скрывается сравнительный момент, связанный с определением взаимного положения географических пунктов в пространстве. Очеивдно, с этим же связан интерес Болотова к метрологии и монетному обращению.

      Вообще же математик в Болотове существовал неотделимо от богослова и филолога.⁶ И это была не просто арифметика, а требование точности во всем: в богословии, истории, культуре. И эта страсть к точности не была простым позитивизмом.

      Определенно к методу Болотова относит Бриллиантов его язык и стиль изложения, называя своего учителя художником слова.⁷ Не смотря на то, что официально Болотов считал задачей истории установить связь между ближайшими событиями, не задаваясь целью  из звеньев этих событий возвести стройное здание, ему удавались яркие и наглядные до художественности картины древней церковной жизни.⁸

      В плане подведения итогов научного исследования характерно и вполне своеобразное «апофатическое» отношение Болотова к результатам научных, прежде всего своих собственных исследований. Согласно его собственным словам, что впервые публично было отмечено А.Брилиантовым, «на высшей степени науки результат работ первоклассных ученых является в форме высоконаучного: мы не знаем».⁹

      А.Бриллиантов начинает сравнивать Болотова с его учителями. Если он характеризует И.Е.Троицкого как историка общих идей и отношений, а Болотова - как исследователя деталей. Здесь же приведена характеристика данная Болотовым его учителям И.В.Чельцову (1828-1878) и И.Е.Троицкому: первый сравнивается с живописцем, «бравшим блестящими частностями», сила которого в красках и колорите, окрашивающих личности, второй - с архитектором со «стройностью общего целого, математической соразмерностью плана», работающим в рельефе «лепкой» и мало занимавшимся личностями. Если первый рассказывал, объясняя факты показом естественного хода исторического процесса, то второй подводил итоги, пытаясь выявить причины происшедшего.¹⁰ В этом смысле Болотов, сосредотачивающий внимание на частностях, ближе к И.Чельцову, однако не через детальное повествование, а через детальное исследование.

      Василий Болотов. Десять лет спустя.

      Десятилетие его кончины сопровождалось, правда, через некоторое время, открытием мраморного бюста В.В.Болотову в актовом зале Академии. А 5 апреля 1910 г. оценка Болотова впервые вышла самостоятельным образом за пределы понимания его как высоконравственной личности и просто церковного историка: Б.А.Тураев говорил о значении научных трудов Болотова для ориентологии как православного, так и не православного востока. Однако, как справедливо отметил Тураев, появление в Академии феномена Болотова, не было  подготовлено всем ходом ее ученого развития, так и не получило дальнейшего продолжения в ее стенах.

      Прозвучали и по-настоящему заветные слов из уст архиепископа Варшавского Николая. К.Победоносцев, обращаясь к нему, в свое время с удивлением говорил: «этот Болотов - положительно подвижник в науке... Живет в затворе, никуда не ходит... Знает только Академию, церковь и свою квартиру».¹¹ На столетнем юбилее Духовной Академии, митрополит Антоний (Вадковский) назовет его прямо и не обинуясь «святым человеком». Именно тогда прозвучали и казалось бы совсем странные слова: ведь всем известно, что труды Болотова носили специальный характер, понятный далеко не всем специалистам. И вдруг тот же архиепископ Николай говорит по сути дела о катехизаторском, обращающем чтущего его труды в истины Православия, содержании его работ. Подвиг Болотова в том, чтобы смело идти на встречу запросом нашего времени, дать пищу алчущим, открыть запасы богословского знания современным интеллигентам, оторвавшимся от Христа и Церкви, которые мятутся, ища опоры, и не находя смысла в жизни впадают в отчаяние... Такая вот неожиданность в оценке научных трудов Болотова как трудов по христианскому просвещению современной интеллектуальной элиты...

      Основы же оценки научных трудов практически не претерпели изменения. Научный облик Болотова в целом оказался канонизированным. Могли лишь создаваться небольшие дополнительные штрихи к его ученому лику. Так, в гораздо большей степени подчеркивались заслуги Болотова в возвышении отечественного исторического знания до уровня европейской науки. Однако в научный обиход вводится и мнение о Болотове, высказанное представителями науки европейской. Привлекается внимание и к своеобразной «историографической предпосылки» трудов историка: заявленной Болотовым необходимости внимательного отношения ко всяким чужим мнениям, сопровождаемого тщательной проверкой своего и этих мнений, без уверенности в собственной непогрешимости. Этим характеризуется отношение Болотова к западной науке: обязанность считаться с тем, что сделала Европа, но при этом окончательное отношение к ее выводам возможно только после собственной проверки.

       В целом А.Бриллиантов попытался конкретизировать и синтезировать свои представления о творческом методе Болотова: строгая научность в сочетании художественным дарованием способности наглядного изображения прошедшей жизни, как и исследовательская свобода вкупе с живой религиозной верой.¹² Конечная цель трудов Болотова понимается как строгое научное изучение религиозной христианской истины в ее историческом проявлении, поскольку при игнорировании историчсекого прошлого Церкви и пройденного уже христианской мыслью в прошлом пути развития попытки философствовать по поводу данных христианского учения могут привести лишь к «лжеименному гносису» и к «разным уклонением от подлинной христианской истины».¹³ Однако получает четкое выражение и то гносеологическое основание, которое лежало в основе как самого творческого метода, так и целей исследования: вполне свободное и строгое научное исследование исторической стороны христианства должно приводить лишь к подтверждению христианской истины.

      Василий Болотов. Пятьдесят лет спустя.

      Торжественный акт в ЛДА, посвященный, по благословению митрополита Ленинградского Григория (Чукова), бывшего студентом и «самовидцем» В.В.Болотова, 50-летию его блаженной кончины, ознаменовался пространной речью профессора А.И. Макаровского. Живая личность Болотова сменяется.

      Чельцов и Горский под влияием Неандера. Гарнак о книге Лебедева о вселенских соборах, западные ученые не научатся новому.

      Задача Болотова преодаление зависимости от западнйо науки и утверждение оригинальности науки российской. Вопрос о комплексе знаниний и самостоятетльности взглядов? Историкография, источниковедения, методика. Равность по компетентности.

      Лингвист основа достижений

      Математичность как методология (точностьдоказательств) и метод (точность выклладок)

      Критический метод исторических изхысканий. Полнота прочтения источника с применением необходимых знаний вспомогательных дисциплин. Брать из источника только, то, что они фактически дают, не добавляя никакой предвзятой теории. Мастер критического метода. Не имеет ничего общего с «отрицательной критикой» западных церковных историков. «В.В. не остался незатронутым некоторыми фанатичными ревнителями русской богословской науки, которые некоторые из его личных откровенных сомнений, а иногда, быть может, и действительно не совсем уместных единичных высказываний хотели бы делать обобщения, бросющие тень на чистоту его ортодоксии.

      Критика в науке, это нетпереворот, не ниспровержение атворитетов. Историкческая микрография, целлюлярная история.

      А.Макаровский ставит вопрос о школе Болотова и среди первых называет В.Н.Самуилова, М.И.Орлова, П.И.Лепорского, Н.В.Малицкого, А.П.Рождественского, И.Е.Евсеева и их труды.

      Болотов  историк Церкви кбфE dопчЮн. Однако  семейное воспиатние и образование сделали из него богослова. Предмет истории Церкви история богословской мысли по преимуществу.

      Эортологический этюд о Михйловом дне: почва гипотез небезнадежна, а за отсутствием других доводов, полезен и метод аналогий.¹⁴

      Экзегеза и история

      Василий Болотов. Сто лет спустя.

      Исход двадцатого века сопровождался исходом иллюзий в отношении мирного течения церковной и научной жизни. Поляризация общественного сознания, с одной стороны, и глобализация мира с другой, приводит к нивелированию многогранности человеческой личности и, как следствию, амбициозности отдельных ее проявлений. Вместе с тем отсутствие твердой исторической почвы под ногами современного человека, его оторванность от корней и традиций, приводит к ностальгии по прошлому и интересу к истории. На практике это зачастую оборачивается созданием мифов нового поколения и ниспровержением авторитетов. Однако наибольшее значение в обращении к прошлому имеет поиск ответов в трудах своих предшественников на сегодняшние собственные вопросы, прежде всего в области метода. Если «возвращение к Отцам», к творческому методу их богословствования и отношения к бытию, стало основой неопатристики, то оценка творческого метода трудов церковных историков в России XIX в. может стать истоком новой исторической науки в России, по аналогии с «новой исторической наукой» во Франции, представленной «школой Анналов» М.Блока и Л.Февра.

      К осмыслению творчества Болотова в конце XX в. обращались неоднократно. Опубликованная к 175-летию СПбДА статья иеромонаха Иннокентия (Павлова) об Академии как о церковно-исторической школе связывает с именем Болотова эпоху высшего синтеза в церковно-исторической науке, совершаемого в Академии, который приходится на последнюю четверть XIX - первые два-три десятилетия XX вв.¹⁵

      Характеризуя творчество Болотова автор прежде всего отмечает актуальность его трудов будь-то участие в работе различных комиссий, или лекционный курс по истории Церкви, отсутствие которого остро ощущалась думающим российским сообществом. Однако в качестве одной из главных заслуг историка его дееписатель видит создание своеобразного «Введения», где вводит читателя в лабораторию историка, знакомя его с науками и методами, результатами которых ему предстоит воспользоваться. Особое внимание уделяется и проблеме конфессиональности исторической оценки, которая, по мнению автора, гарантирует объективность при опоре личных воззрений на кафолическую основу церковных свидетельств. Справедливо также, что подобная работа является до сих пор единственной в своем роде публикацией на русском языке. В качестве характерных особенностей метода Болотова автор отмечает своеобразную «этимологичность» его взглядов на историю и Церковь. Эта этимологичность как раз и объясняет всю странность воззрения Василия Васильевича на историю как синтетическую, индуктивную по сути дела форму искусства, допускающую говорить об истории как о науке лишь honoris causa. Как и объясняет задачи церковной истории через историческое раскрытие термина екклзуйб, понимаемая как актуализация исторически осязаемого сообщества-общины. При специально подчеркивается преемство исторической школы СПбДА в лице Болотова с ее основателем как таковой св.митрополитом Фидаретом (Дроздовым), бывшим ректором в 1809-1819 гг., особенно в таким моментах как твердые свидетельства памятников в качестве основания науки, повествовательный характер изложения и принципиальное совпадение задач церковной истории во взглядам обоих авторов, которые заключается не только в рассмотрении «явлений жизни» Церкви, но и в «идеях, желаниях и целях», к которым она, как община верующих, стремилась.¹⁶

      Однако это не единственные попытки осмыслить значение В.Болотова для церковной науки в конце XX в. Книга прот. И. Мейендорфа «Жизнь и труды святителя Григория Паламы. Введение в изучение» (СПб.1997), изданная в серии Subsidia Byzantinorossica (Т.2) под редакцией И.П.Медведева и В.М.Лурье, где самому В.Лурье принадлежат примечания, комментарии и послесловие, была подарена им в библиотеку СПбДА (инв.№ 164821) с трогательной надписью: «Библиотеке СПб Духовной Академии от непрощенного (?) соавтора Мейендорфа с признательностью. Лурье. 3/16 октября 1997. Св.Дионисий Ареопагит». Сам отец И.Мейендорф имя Болотова, как и его труды, в своем труде не использует. Все упоминания о В.В.Болотове. а их три, принадлежат скромному «соавтору».

      В послесловии упомянутый «соавтор Мейендорфа» хамавато называет Болотова «экуменистом протестанской закваски», находящегося в состоянии внешнего по отношению к Церкви наблюдателя, для которого объективно существующая граница Церкви не всегда ясна. Для прояснения этой границы ему и служат исторические обстоятельства и богословская терминология.¹⁷

      Комментируя богословие непонятого Православной Византией иеромонаха Никифора Влеммида (1197-1272), в частности, в вопросе о приемлемом для православных толковании Fillioque, Лурье подвергает сомнению ценность богословского анализа этих взглядов, сделанных В.И.Барвинком (Никифор Влеммид и его сочинения. Киев. 1911), который считал их «недопустимым компромиссом с латинянами». При этом он отмечает, что такой же была и точка зрения И.Е.Троицкого, исследователя триадологии оппонента Никифора св. Григория Кипрского. «Однако Троицкий, будучи близким другом Болотова, не видел в таком компромиссе с латинством большой беды».¹⁸ Здесь как бы оценивается позиция Троицкого, но искушение исподтишка «пнуть» В.В.Болотова весьма велико и без особого труда побеждает.

      Однако наибольшее место уделено скромным «соавтором» В.В.Болотову в комментариях к главе 1 «Борьба со светским эллинизмом: человек, лишенный благодати» части II, где даются оценки некоторых богословско-исторических взглядов В.В.Болотова в целом.¹⁹  Со ссылкой на В.Н.Лосского и на митрополита Черногорского Амфилохия (Радовича), Лурье отмечает, что они первые заметили, что «план» Варлаама Калабрийца, предполагавший соединение Восточной и Западной Церквей в XIV в. «сформулировал независимо от него великий русский церковный историк и известный либеральный богослов В.В.Болотов в своих Тезисах о Fillioque». Общее содержание плана таково: Божество выше любых силлогизмов и человеческой логики латинян и греков, а поэтому доводы за и против Fillioque имеют лишь «диалектическое значение». Суть мнения Болотова сводится к следующему. Ни православное, ни католическое понимание исхождения Духа Святого не имеют достоверности и обязательности догмата и не создают неодолимого препятствия для объединения. Это возможно в силу того, что в Церкви существуют теологумены - богословские утверждения особого статуса. Они не догмат, но и смесь отблесков истины с греховным неведением. Болотов ставится в вину, что он самостоятельно вводит сам греческий термин теологумен, «вместо отсутствующих ссылок на святых» отцов, хотя и подает это воззрение как святоотеческое. Считая, что термин принадлежит западным ученым Нового Времени и называет его «греческим неологизмом» и выражением «научного жаргона» - «псевдогреческий термин», «заимствованный из неправославной западной культуры». Из той же культуры Болотов заимствовал и свое представление о богопознании и о том знании Бога, которым обладает Церковь. Примерно за то же обвиняли современники 318 Отцов Вселенского Собора введших в символ веры отсутствующее в Священном Писании слово «единосущный».

      По мнению самого Лурье, во времена Болотова «варлаамитский агностицизм» находит много сочувствующих, «идея теологуменов становится классикой экуменизма», «ее преподают во многих официальных духовных школах и за возражения против нее даже подвергают учащихся репрессиям». То, что теологумен, согласно Болотову, может «дорасти» до догмата, является поводом обозвать Болотова «эпигоном протестанской школы Dogmengeschichte» с ее идеей постепенного совершентсвования содержащегося в Церкви Откровения. В этом правда, отличие Болотова от Варлаама, полагавшего. что «точное знание относительно исхождения Святого Духа невозможно в принципе». Болотову ставится в вину, что он «даже  не упоминает» о «греховности неведения богословских истин», необходимых для спасения.

      Обратимся к имеющейся в тексте отсылке на современного богослова В.Лосского. В.Н.Лосский действительно пишет несколько жестких слов о Болотове. Характеризуя «некоторых современных православных богословов», с пренебрежением относящимся к пенвматологической борьбе прошлых веков, этот тоже весьма современный православный богослов свидетельствует, что у тех отсутствует чувство живого Предания, и они готовы отречься от своих отцов.

      «Для того, чтобы мы могли отвечать на запросы настоящего, необходимо переоценивать истины утвержденные Церковью в прошлом, это верно. Но такая переоценка никогда не обесценивает: она придает новую ценность тому, что было сказано в иных исторических условиях в прошлом. Историк всегда будет высказываться по поводу этих условий, всегда будет говорить об «исторической» приложимости догмата, но не ему, историку судить о самом качестве догмата как такового. Иначе историческое богословие могло бы превратится в «серого кардинала» Церкви или, скорее, в ее светского кардинала, мечтающего установить новый канон церковного Предания методами секуляризованной науки. Только если бы Предание было для Церкви не живой реальностью откровения в Духе Святом, а чем то иным, этот своеобразный цезарепапизм ученых, если бы им удалось навязать его Церкви, смог бы стать для нее авторитеным».²⁰

      В качестве примера он приводит случай с «русским ученым Болотовым, известнейшим историком богословия», который обосновал свое мнение, что Fillioque не является «impedimentum durimens», анализом святоотеческих текстов. Признавая что формулы a Fillio и дЯб хjпџ выражают одно и тоже учение об исхождении Святого Духа, он все же был слишком хорошим историком богословия. чтобы вывести из данного положения тожество в самом учении, поскольку он категорически отрицает причинное посредничество Сына в ипостасном исхождении Духа от Отца²¹. Но, по мнению Лосского, ему не хватило догматической чуткости для понимания различия двух триадологий, как, впрочем, он оказался не совсем прав как историк, поскольку  в пневматалогии сталкивались другие формулы: a Patre Fillioque и cк мьнпх фпҐ рбфсьт. Как мы видим, Лосский гораздо корректнее отзывается о своем великом предшественнике, признает базовое православие взглядов В.Болотова и не позволяет себя местечкового хамства. Не выступает В.Лосский и против самого термина «теологумен».

      Однако здесь историку инкриминируется другое. С высоты своего богословского положения В.Н.Лосский рассматривает «Тезисы о Fillioque» как исторический труд, а не как работу по догматическому богословию, отражающую православный взгляд на проблему. По сути дела, богослов упрекает В.Болотова в том, что последний более историк, нежели богослов. А историков вообще обвиняют в том, что они хотят «установить новый канон церковного Предания методами секуляризованной науки». Таким образом перед нами встает кардинальный вопрос: кто же Василий Васильевич Болотов  - богослов или историк?

      Однако прежде чем ответить на этот немаловажный вопрос, обратимся к еще одному, очень для нас важному мнению о В.В.Болотове, принадлежащему А.И.Сидорову, профессору патрологии Московской Духовной Академии, с которой, по тонкому замечанию самого Алексея Ивановича, у Санкт-Петербургской Академии еще со 2/2 XIX в. «существовало незримое «доброе соперничество».²² В качестве важнейших моментов в творчестве В.Болотова маститый патролог отмечает гармоничное сочетание граней научной деятельности, называет его глубоким богословом, разбиравшимся в многочисленных тонкостях догматических вопросов, а также по достоинству оценивает строгую архитектонику его научных трудов²³, которая действительно является внешним символом стройности исторического видения самого автора и безупречной логики в области доказательств собственных взглядов. Жанр, в котором работал Болотов, остроумно характеризуется как «монументальная миниатюра».²⁴

      Проблемы

      Абсллютная беспристрастность не является целью православного историка, ибо он обязан выносить суждения, избегая осуждения. Суждений с твердой аксиологической позиции нет. Главное стремление понять.²⁵ Однако сам автор далее указывает на оценку Болотовым творчества Лактанция в его отзывае на диссертацию А.И.Садова, которая заключается в определении места «имени и мнению Лактанция - лишь в истории догматов, но не в истеме праволсавно-догматического богословия».²⁶ Как видим, это не «абсолютная беспристрастность».

      Предельная щепительность как исследователя перерастала в крайность и порой вела к гаромоничному единству историка филолога и богослова в нем.²⁷ Отмечая, что для В.Болотова частное богословское мнение Запада «ex Patre Fillioque» не равноправно с теологуменом Востока «дйEХйпљ», он считает, что для Болотова Fillioque - маленькая деталь в пестром спектре «богословских мнений», приобретшее неподобающее ей значение в силу исторических причин. Тогда как, согласно А.Сидорову, в основе православной триадологии лежит догматический принцип cк мьнпх фпҐ рбфсьт, который действительно, как это и отметил В.Болотов до времени патриарха Фотия практически не был выражен explicite в восточнохристианском богословии, хотя и был ему имплицитно присущ. В следствии этого именно различие в триадологической догматике и является причиной отделения западного христианства от Восточной Церкви. Сегодня же нам представляется, что главные причины разделения лежат не в области триадологии, а в области экклезиологии и связанным с ней корпусом канонического права. Если говорить о Fillioque как о ереси, в которую может деформироваться частное богословское мнение, от ересь заключается не столько в самом тезисе, который может быть интерпретирован в приемлемом для Православия смысле, сколько в несанкционированном соборным авторитетом внесенном изменении во Вселенский символ веры и в насильственной попытке предать частному верованию местной церковной общины общецерковный характер.