Римские историки
Римляне – достойные сыны своего государства. Они воспевали его, они поклонялись ему и они донесли его величие до наших дней. Следует заметить, что историки Древнего Рима были не совсем историками в нашем понимании этого термина. Они превосходно владели риторикой и имели колоссальные поэтические таланты. Всю незаурядность, мощь и величие республики могли передать только незаурядные люди.
В Риме не существовало собственных традиций художественной прозы, а до того, чтобы создавать их, сенаторы и другие облечённые властью сочинители не снисходили. Ранние римские историки писали по-гречески, используя греческие литературные формы и правила, а если переходили на родной язык — латынь, то отказывались от попыток художественной обработки своих записей. Лишь на излёте республиканской эпохи усилиями Гая Юлия Цезаря (100 — 44 до н. э.) и Гая Саллюстия Криспа (86 — около 35 до н. э.) положение начало меняться.
Первые исторические упоминания о римских историках отмечены 86-85 годами до н.э.. Одни из них, делали акцент на раскрытие характеров героев, создавая морализирующие сочинения, другие, старались анализировать различные стороны их жизни и деятельности.
История Рима от основания города» принадлежит перу Тита Ливия (59 г. до н. э. – 17 г. н. э.). Он был младшим современником Цицерона, Саллюстия и Вергилия, старшим – поэтов Овидия и Проперция, почти ровесником Горация и Тибулла. Ливий сочинял также диалоги общественно-философского содержания и трактаты по риторике, но все они, к сожалению, пропали. К современному времени дошло только одно его сочинение – «История Рима от основания Города». Из 142 книг, составлявших грандиозную эпопею (куда более внушительную, чем гомеровские труды), нам известно 35 книг, которые освещают события до 293 г. до н. э. и с 219 по 167 г. до н. э. Современники, как правило, оценивали его книги в высшей степени восторженно. Большинство фактов, им сообщаемых, находят прямое или косвенное подтверждение в иных источниках. Ни один человек – будь то профессиональный историк или просто любитель, – желающий ясно представить себе историю Рима эпохи царей, или Ранней и Средней Республик, не может обойтись без обращения к анализу его сочинений. Ливий – мастер исторического повествования, в котором ощущается художник. В античную эпоху его ценят за совершенство стиля и повествования в первую очередь.
Республиканский Рим в его освещении предстает как цитадель законности и права, пример гражданских и воинских добродетелей, как воплощение совершенного общественного строя. И хотя даже в эпоху Республики Рим далек от того идеального портрета, каким он предстает в описании Тита Ливия, предлагаемый образ запоминаем и близок к реалиям.
Сочетание таланта большого историка и яркого художника и сделало труды Ливия притягательными для всего человечества.
В своей великолепной романтической работе, прославляющей историю Рима (которая походила на эпическую поэму Вергилия, но была написана в прозе), историк Ливий, живший во время правления Августа, добился даже большей достоверности, чем Саллюстий. Его превосходная латынь отличалась ласкающей слух притягательностью. Основной вклад Ливия в осознание человечеством своих потенциальных возможностей состоит в том, что он проявлял огромный интерес к великим людям. Эти люди и их поступки, совершенные в ходе великих исторических событий, служили примерами добродетели, которая была идеалом педагогов эпохи Возрождения. Этот идеал был унаследован впоследствии многими школами и высшими учебными заведениями. Но, несмотря на это, некоторые современные историки советуют подходить критически ко всему, что написано Ливием. Так, английский историк П. Коннолли, признавая, что Ливий является главным источником для ранней эпохи Рима, тем не менее заявляет: «Нашим главным источником сведений по этому периоду является римский автор Тит Ливий, который был замечательным писателем, но весьма посредственным историком. Будучи консерватором и патриотом, он возлагает вину за многие ошибки Рима на низшие слои общества, которые боролись тогда за признание своих прав. Тит Ливий постоянно затушевывает факты, которые говорят не в пользу Рима, он уделяет мало внимания топографии и военной тактике, свободно заменяет древние термины на современные ему, без малейшего почтения в точности. Хуже всего то, что он постоянно использует источники, о которых должен был точно знать, что они недостоверны».
Тит Ливий не принимал участия в политической жизни и не имел военного опыта, но это вовсе не означает, что он не знал того и другого. Будучи уроженцем Патавии, что расположена в Предальпийской Галлии, он по духу своему был республиканцем и бойцом за идеалы республиканского Рима.
В нем более чем в ком-либо из других историков жил философ. Его диалоги историко-философского характера и книги сугубо философского содержания пользовались немалой известностью в древности. К сожалению, сочинения эти были утрачены, как и его «Послание к сыну». Среди римских историков той поры не было, пожалуй, другой личности такого уровня, что столь умело, сочетала бы качества и таланты историка, писателя и воспитателя.
Внешне его метод можно назвать анналистическим, ибо события в его трудах излагаются в хронологической последовательности год за годом. «Но именно потому, что Ливий хотел быть национальным историком, он вышел из жестких рамок древней анналистики, под новым углом зрения пересмотрев все значительные события римской истории. Впервые в римской историографии историк, свободный от необходимости оправдывать свой интеллектуальный досуг, как это совсем недавно делал Саллюстий, получает возможность целиком отдаться литературной деятельности и взглянуть на историю Рима как на замкнутый цикл, завершившийся при Августе».
Ливий понимал и другое: назначение любой хорошей книги – пробудить сознание, взволновать ум и чувства читателя. И в этом плане он преуспел, преуспел прежде всего как художник, донесший до нас образы людей той далекой эпохи. Историк ставит своей задачей побудить читателя задуматься над прошлой жизнью, нравами и поведением граждан его страны, чтобы они поняли кому «обязана держава своим зарожденьем и ростом». Однако времена подъема и славы – это еще не все. Часто бывает так, что во имя здоровья державы нужно еще испить и горькую микстуру исторического прошлого. Нужно понять, «как в нравах появился сперва разлад, как потом они зашатались и, наконец, стали падать неудержимо, пока не дошло до нынешних времен, когда мы ни пороков наших, ни лекарства от них переносить не в силах». Именно нравственная составляющая труда великого историка, является наиболее важной и ценной для современного русского читателя.
В его книгах можно найти поучительные примеры «в обрамленье величественного целого», чему подражать, чего избегать – то есть «бесславные начала, бесславные концы». В некоторых случаях он, правда, отступает от исторической правды… Такова история о галльском нашествии в Италию в 390 г. до н. э. Галлы тогда преспокойно ушли, получив выкуп. Они не стали устраивать позорного недостойного торга. Видимо, не было и сцены с вождем галлов Бренном, когда тот бросил свой меч на весы, сказав знаменитое «Vae victis» («Горе побежденным!»). Однако из патриотических побуждений Тит Ливий ввел в текст сцену финала с победоносным Камиллом. В главных страницах повествования все авторитетнейшие писатели древности считают Тита Ливия честным и выдающимся историком (Сенека Старший, Квинтилиан, Тацит), за исключением императора Калигулы (но он не историк, а лишь император).
Тит Ливий жил он в эпоху Августа. Республика ушла в прошлое. На его глазах появляется строй весьма и весьма сомнительный с точки зрения как духовных и нравственных, так и материальных человеческих ориентиров. Тем не менее, историку удалось принять участие в том, что можно было бы назвать исправлением исторической несправедливости. Он своей великой книгой сохранил в жизни Рима все то ценное, что нес в себе былой строй. Это стало возможным, прежде всего потому, что Август был достаточно умен и образован, чтобы понимать значение истории (и роль в ней великого историка, при котором ему приходится жить).
Когда великий Макиавелли
задумался над устройством
В 1512 г. лишают поста и права занимать какую-либо государственную должность и высылают на год в отдаленные земли и владения Флоренции. В 1513 г. он начинает трудиться над наиболее фундаментальной своей работой – «Рассуждениями о первой декаде Тита Ливия» (посвященной в основном эпохе Республики). Причину обращения к Ливию он объяснил просто: книги римского историка «избегнул разрушительного действия времени». Свой труд он в основном заканчивает в 1519 г. В своем вступлении к книге Макиавелли формулирует мысль, которую считаю нужным повторить сегодня.
Он с удивлением видит, что в гражданских несогласиях, возникающих между гражданами, в постигающих людей болезнях все обычно прибегают к решениям и лекарствам, постановленным или предписанным древними. Ведь даже и наши гражданские законы зиждятся на решениях древних юристов, приведенных в порядок и служащих прямым руководством для решений современных юристов. Также ведь и медицина обязательно наследует опыт древних врачей. Но вот как только дело касается устройства республик, сохранения государств, управления царствами, учреждения войск, следования канонам правосудия, выяснения причин могущества или слабости стран и вождей, к прискорбию, не оказывается ни государей, ни республик, ни полководцев, ни граждан, которые обращались бы за примерами к древним. Макиавелли убежден: происходит это не столько от бессилия, до которого довело мир современное воспитание и образование, не столько от зла, причиненного ленью или тунеядством (видимо, в данном случае правильнее говорить об «интеллектуальной лени» правящих элит), сколько «от недостатка истинного познания истории». Отсутствие глубоких исторических познаний не позволяет власти, даже если та и снизойдет до умных книг, постичь истинный смысл великих творений, поскольку, увы, омертвели их умы и души.
Появление в Риме таких авторов как Тацит, Светоний, Ливий свидетельствуют о глубокой заинтересованности императоров в исторической науке (Августа и Клавдия). Время, когда императоры включают в свой ближний круг таких лиц как Вергилий, Гораций, Меценат, Ливий, может быть названо действительно замечательным и феноменальным.
Публий Корнелий Тацит (ок. 57—120 гг. н. э.), римский сенатор, заставлял трепетать царей и политиков. Будучи оппозиционно настроенным, он раскрывал историю империи совершенно с иной точки зрения, нежели провластные Домициану литераторы.
Начальные школьные годы Тацита пришлись на эпоху Нерона, злодеяния которого потрясли Рим. Это было чудовищное время. Оно было «свирепо и враждебно» к истине и добродетелям, зато благосклонно и щедро к подлости, раболепству, изменам и преступлениям. Тацит, ненавидевший тиранию, с осуждением вспоминал о тех годах, когда на смерть осуждались и подверглись казни «не только сами писатели, но и их книги». Цезари вменили в обязанность триумвирам (задолго до сожжения книг на кострах гитлеровской Германии) сжигать на форуме, где обычно приводят в исполнение приговоры, «творения этих столь светлых умов».
Древние римские традиции, которыми славилось государство, отмирали и изгонялись. Идеалы аристократии, ранней республики не могли сохраняться в неизменном виде. О Таците известно немногое. Родился в аристократической семье. Никто из поздних авторов так и не дал внятного его жизнеописания. Известен ряд жизнеописаний Вергилия, есть еще очерк жизни Горация, написанный Светонием. Письма Плиния Младшего к Тациту дают о нем скудные сведения. До нас дошли его «История» и «Анналы» (летопись), сохранившиеся лишь частично. Ему принадлежит ряд других произведений («Германия», «Диалог об ораторах» и др.). Хотя современники не относили его к классикам римской литературы, а в римской школе его не проходили, Тацит обладал превосходным стилем и языком. Слава пришла к нему гораздо позже. По общему признанию критики, ему принадлежит также почетное место и в ряду первоклассных представителей художественной прозы в мировой литературе; он был во всех отношениях крупной индивидуальностью и, в частности, показательным носителем и творческим двигателем современной ему культуры». Книги его важны тем, что написаны человеком, который был свидетелем многих происходивших тогда событий. Ведь Тацит был консулом, то есть «особой, приближенной к императорам» (служил проконсулом в Азии). Ему приходилось пребывать в ближнем кругу таких государственных деятелей, как Домициан, Нерва, Траян, Фабриций, Юлий Фронтин, Вергиний Руф, Цельза Полемеан, Лициний Сура, Глитий Агрикола, Анний Вера, Яволен и Нераций Присков – самых «немногих и всевластных» (принцепсы, консулы, префекты, командующие группами армий и т. п.). Это давало возможность находиться в центре важнейших событий времени. Он описывал их как непосредственный очевидец событий, от первого лица. Ценность таких источников исключительно велика. Потому и известность таких авторов, как правило, переживает их век, доходя до отдаленных потомков. Сегодня его труды вызывают интерес не только как исторический источник, но и как своего рода учебник гражданской морали и политической культуры. Многие страницы трудов Тацита посвящены конфликту человеческой личности и авторитарной власти, что ныне актуально.
К тому же он всегда был блестящим оратором, собирая молодежь, желавшую постичь искусство красноречия. Плиний Младший отмечал, что в начале его ораторской деятельности (в конце 70х гг. I в. н. э.) «громкая слава Тацита была уже в расцвете». Но прежде всего в нем проявился дар великого писателя. Расин назвал Тацита «величайшим живописцем древности». О его деяниях и трудах, а также о его жизненной философии И. Гревс писал: «Образованный и верящий в силу знания, Тацит искал в философии не одного только утешения, но и света, открытия истины, – хотя римский ум обычно и относился к философским теориям с некоторым предубеждением. Больше всего подходила к идейному направлению и моральной склонности Тацита стоическая доктрина, предлагавшая своему последователю выработку твердой воли в жизни и бесстрашия в смерти. В том трагическом кризисе, в который попал Тацит в результате опыта своей жизни, это учение наиболее соответствовало непреклонной основе его духа. Стоицизм, который учил человека, как обрести счастье, или, по крайней мере, равновесие личности достижением идеала добродетели путем самоотстранения от постоянной связи с порочным миром, мог привести к безнадежным выводам, безусловно, отрывавшим философа от общества остальных людей. Таким образом, стоическое учение не иссушило Тацита, не замкнуло его в себе, не превратило в камень. Он не принял характерного для стоиков презрения к миру. Стоицизм подействовал на него струею гуманности, которая также была присуща этому философскому учению как некий путь к добру. Разочарованный пережитыми впечатлениями от действительности, но в надежде на близкое лучшее будущее для родного государства, Тацит через философию открыл для себя источник, возрождавший равновесие его духа. К нему вернулась или, может быть правильнее – вновь родилась в нем, вера в человека, именно в форме преклонения перед великою силою духа, которую может развить в себе человеческая личность, выросшая близко к произволу императорской власти».
Нельзя не сказать об иных присущих
Тациту национальных предрассудках римлян.
Те прочно связывали понятия «Восток»
(Oriens) и «Азия» (Asia) с варварством, рабством,
дикостью и деспотизмом. Поэтому вся его
история изобилует такого рода ремарками
и характеристиками. В «Истории» Тацита
можно прочесть такие строки: «Пусть Сирия,
Азия, пусть весь Восток, привыкший сносить
власть царей, пребывают и дальше в рабстве».
Мидия, Персия, Парфия представляются
ему деспотическими монархиями, где один
царь – господин, все остальные – рабы.
Под властью парфянского царя, он думает,
находятся «неукротимые и дикие» племена
и народы. Понтиец Аникет характеризуется
им презрительно, кратко и емко – варвар
и раб. Всем варварам присущи вероломство,
коварство, трусость, недостаток мужества.
Тот факт, что парфяне время от времени
принимали в качестве царей римских ставленников,
расценивался римской имперской идеологией
как доказательство «главенства римлян».
На этом фоне особенно резко выделяется
антисемитский тон его высказываний в
отношении иудеев. Признавая их «глубокую
древность», отмечая тут же, что Иерусалим
– «достославный город», Тацит, тем не
менее, не только подчеркивает «резкие
различия между иудеями и окружающими
их народами», но и называет их «бессмысленными
и нечистыми», «отвратительными и гнусными
Резкие оценки иудеев Тацитом можно объяснить
и тем, что в памяти представителей его
поколения историков еще свежи были воспоминания
о кровопролитной семилетней Иудейской
войне (66–73 гг. н. э.), а также жуткие сцены
штурма, взятия и разрушения Иерусалима
(70 г. н. э.), как и триумфы императоров Веспасиана
и Тита (71 г. н. э.). Тациту было 13–14 лет.
Юноши особенно остро запоминают все масштабные
события. И все же одной остротой видения
трудно объяснить столь резкие строки,
посвященные Тацитом евреям: «Самые низкие
негодяи, презревшие веру отцов, издавна
приносили им (евреям) ценности и деньги,
отчего и выросло могущество этого народа;
увеличилось оно еще и потому, что иудеи
охотно помогают другу другу, зато ко всем
прочим людям относятся враждебно и с
ненавистью». Кроме того, историк отмечает
такие присущие им черты, как «безделье»,
«праздность», характеризуя их также как
«самых презренных рабов». В этой развернутой
характеристике выделяются три основных
момента упрека и осуждения: 1) они (то есть
евреи) захватывают мир не с помощью оружия
и войн, что было бы согласно древней традиции
почетно и достойно сильной нации, но с
помощью коварства и силы «презренных»
денег; 2) они не любят нормальный труд
(хотя рабовладение к нему не очень располагало,
все же Рим и Греция как бы там ни было
с гораздо большим пиететом относились
к созидательному труду), а вот евреи норовили
пребывать в «лени» и «праздности», занимаясь
даже не торговлей, что было бы понятно
и допустимо, а ростовщичеством и спекуляцией;
3) они «закрыты», как ни один народ в мире,
что у римлян и греков было очень серьезным
основанием для подозрений и ненависти:
ведь Рим создавал империю, он видел, как
многие варварские народы, даже и сражаясь
с Римом не на жизнь, а на смерть, все же
потихоньку перенимали римские обычаи.
А ведь это дороже военных побед. Но евреи
были непреклонны в своих обычаях, традициях,
религии и образе жизни.
Надо сказать, что Тацит не жалует и всех остальных. Армяне у него «малодушны и вероломны», «двуличны и непостоянны». По его словам, «этот народ издавна был ненадежен и вследствие своих врожденных человеческих качеств, и вследствие географического положения» (находясь на границах империи, он готов всегда играть на разногласиях между Римом и парфянами). Тацит отмечал также беспечность армян в ходе военных действий (incautos barbaros), хитрость (barbara astutia) и трусость (ignavia) их. Они абсолютно несведущи в военной технике и осаде крепостей. В таком же духе он оценивает африканцев, египтян, фракийцев, скифов. Среди египтян, правда, он выделяет александрийских греков, народ Птолемея, как «самых культурных людей из всего рода человеческого». Остальные дики и суеверны, склонны к вольности и мятежу. Фракийцев отличает свободолюбие, любовь к разнузданным пиршествам и пьянству. О скифах также, в отличие от Геродота, пишет очень мало, ибо не знает о них почти ничего. Для него они – «медвежий угол», захолустье, населенное дикими, жестокими и свирепыми племенами. Одним словом, даже у такого выдающегося историка, как Тацит, можно увидеть, как ныне говорят, «узкого» и «культурного национализма».
Немецкий автор дает Тациту весьма точную характеристику: «Тацит так же ясен, как и Цезарь, хотя и цветистее его, так же благороден, как Ливий, хотя и проще его; поэтому он и для юношества может служить чтением занимательным и полезным».
В дальнейшем Тацит будет рассматриваться в большинстве стран Европы как наставник государей. Хотя когда республика сменилась империей, против него выступал Наполеон. Его неприятие императором французов понятно, ведь тот не желал восхвалять императоров. В России Тацита глубоко почитали все мыслящие люди. Пушкин, прежде чем приступить к написанию «Бориса Годунова», изучал его «Анналы». Им восхищались декабристы А. Бестужев, Н. Муравьев, Н. Тургенев, М. Лунин. Иные учились у Тацита и искусству свободно мыслить (А. Бригген). Ф. Глинка называл его «великим Тацитом», а А. Корнилович величал «красноречивейшим историком своего и едва ли не всех последующих веков», глубокомысленным философом, политиком. Герцен во время владимирской ссылки искал его книги для чтения и утешения.
Немногие оставшиеся еще в живых староримляне патрицианского склада и образа мыслей были устранены или вымирали; последним из них является Тацит. Остальные были рады, если могли держаться совершенно в стороне от общественной жизни. Их существование заполнялось стяжательством и наслаждением богатством, обывательскими сплетнями и интригами. Неимущие свободные, бывшие в Риме пенсионерами государства, в провинциях, наоборот, находились в тяжелом положении. Философы были или просто зарабатывающими на жизнь школьными учителями, или же шутами на жалованье у богатых кутил. Многие были даже рабами». Поэтому и история Рима – это прежде всего история его вождей. По сей причине сегодня, и зачитываемся биографиями цезарей, книгами о великих политиках, философах, ораторах и героях, их письмами. Видимо, наиболее известная книга о римских императорах принадлежит Светонию Транквиллу (род. в 69 г. н. э.). Говорят, его как историка заслонял Тацит, как биографа – Плутарх.
Выдающимся историком является и Полибий, автор уникальной «Всеобщей истории» (сорок книг). Полибий был сыном стратега Ахейского союза Ликонта. Дата рождения его неизвестна. Он занимал важные посты в Ахейском союзе, но после Третьей Македонской войны оказался в качестве заложника в Риме (с 167 г. до н. э.). Рим тогда находился на пути к высшему могуществу и триумфу.
Там он сдружился с будущим
великим полководцем Сципионом,
победителем Карфагена. Он и сам будет
принимать участие в битве за Карфаген.
Как историк он развивал идею «прагматической
истории», то есть истории, основывающейся
на объективном и точном изображении реальных
событий. Полибий полагал, что историку
желательно самому находиться на месте
событий, что делает его работу действительно
ценной, точной и убедительной. Правы те,
кто отмечают, что Полибий превосходит
всех известных нам античных историков
своим глубоко продуманным подходом к
решению задач, основательным знанием
источников, вообще осмыслением философии
истории. Одной из главных задач своего
труда («Всеобщей истории») он считал показ
причин того, как и почему римское государство
выдвинулось в мировые лидеры. Он был в
курсе не только боевых действий обеих
сторон (Рима и Карфагена), но и владел
материалами по истории создания флота.
Подробную картину его жизни и деятельности
можно получить по прочтении труда Г. С. Самохиной
«Полибий. Эпоха, судьба, труд».
Стоит упомянуть и о вкладе
Полибия в географическую науку. Сопровождая
известного римского полководца Сципиона
Эмилиана в походах, он собирал различного
рода данные об Испании и Италии. Он описал
Италию от Альп до крайнего юга как единое
целое и изложил наблюдения во «Всеобщей
истории». Ни один автор того времени не
дал детального описания Апеннин, но сведения
Полибия опираются на работы римских земледельцев,
чьи записи представляют ценный исторический
и географический материал. Полибий в
работе первым использовал дорожные столбы,
которыми римляне обрамляли по всей Европе
свои дороги, довольно точно определив
протяженность полосы Италии.
К числу видных историков
можно отнести и Гая Саллюстия
Криспа (86–35 гг. до н. э.). Саллюстий был противником
власти нобилей и сторонником народной
партии. Он был квестором и на политической
арене поддержал Цезаря, надеясь, что тот
укрепит демократическо-республиканскую
основу Рима. Участвовал в политической
борьбе (52 г. до н. э.), активно выступал против
Цицерона. Это и послужило причиной того,
что по настоянию нобилей его вычеркнули
из списка сенаторов (вменим ему в вину
якобы аморальное поведение). Как всегда,
за гонениями стояли чьи-то интересы. Цезарь
не только восстановил его в сенате, но
и направил в качестве наместника в только
что образованную римскую провинцию –
«Новая Африка». Саллюстий должен был
наблюдать за тем, как города Тапс и Уттика
выплатят Риму по 50 миллионов денариев
контрибуций за три года (46 г. до н. э.). Саллюстий
при этом сумел изрядно обогатиться и,
вернувшись в Рим, создал так называемые
Сады Саллюстия (роскошный парк).
После убийства Цезаря он отошел от политики
и занялся историей. Глядя на иных российских
историков, политологов и литераторов,
понимаешь: лучше бы им быть продавцами
в лавке или ростовщиками. Перу Саллюстия
принадлежат так называемые малые сочинения
(Sallustiana minora), подлинность которых историками
долгое время оспаривалась. К числу работ
бесспорных относятся «Заговор Катилины»
(63 г. до н. э.), «Югуртинская война» (111–106 гг.
до н. э.), а также «История», из которой
до нас дошли отдельные фрагменты, речи
и письма. Интересен его взгляд на историю
развития Рима. Он считал, что Рим вступил
в полосу внутреннего распада в 146 г. до
н. э., после гибели Карфагена. Тогда-то
и начался моральный кризис нобилитета,
обострилась схватка за власть внутри
различных общественных групп, усилилась
дифференциация в римском обществе. Специалисты
так оценивают его острый, яркий, вдохновенный
стиль: «Свой взгляд на историю Саллюстий
излагает во введениях и экскурсах, которые
наряду с характеристиками и прямой речью
основных персонажей являются излюбленными
средствами художественного метода, позволяющими
увлекательно подать материал. В стилистическом
отношении Саллюстий является своего
рода антиподом Цицерона. Опираясь на
Фукидида и Катона Старшего, он стремится
к чеканной, исполненной мысли краткости,
сознательно добивается неравномерности
параллельных синтаксических фигур, …язык
богат и необычен благодаря обилию архаичных
поэтических слов и выражений».
Его перу приписывают и
«Письма к Цезарю об организации
государства». Это своего рода социально-политическая
утопия, которая сегодня звучит актуально.
Дело в том, что время Цезаря и Саллюстия,
как и наше время, является эпохой переходной.
Ведь Рим тогда распростился с демократическо-
В духе будущих прудоновских теорий он предлагает Цезарю – искоренить деньги. «Величайшее благодеяние сделал бы ты для отечества, для сограждан, для себя и своего семейства, наконец, для всего рода человеческого, если бы искоренил вовсе, или, если это невозможно, то по крайней мере уменьшил бы любовь к деньгам. Когда она господствует, невозможно быть порядку ни в частной жизни, ни в общественной, ни на войне, ни в мире». Интересная мысль, несмотря на общий идеалистический тон писем, заключается в идее дать дорогу, как мы бы сказали, малому бизнесу. Товарно-денежные отношения должны в обществе быть более здоровыми и нравственными: «Тогда исчезнут с лица земли все посредники, и каждый станет довольствоваться своими средствами. Это верное средство, ведущее к тому, чтобы должностные лица служили не кредитору, а народу».
В целом же история Древнего
мира, оказывается, освещена далеко не
полным образом. При строго научном
подходе многое в истории знаний
и наук, идей и теорий древнего мира
оказывается ненадежным или слабо
документированным. У греков и римлян
мифотворчество все еще царит
над знанием. Кстати, и иные упреки
Шпенглера, которые он бросает античности,
не лишены справедливости. Так, он полагает,
что вся история спартанского государства
является выдумкой эллинистического времени,
а подробности, приводимые Фукидидом,
более напоминают мифотворчество, римская
история до Ганнибала содержит немало
надуманных моментов, что у Платона и Аристотеля
вовсе не было никакой обсерватории, а
науку древние сдерживали и преследовали
(в последние годы правления Перикла в
Афинах народным собранием принят закон,
направленный против астрономических
теорий). Фукидид же, по мнению Шпенглера
(весьма, кстати говоря, легковесному),
«провалился бы уже на теме персидских
войн, не говоря уже об общегреческой или
даже египетской истории». Можно было
бы дополнить список приводимых им примеров
«антинаучного подхода древних». Каждый
из нынешних узких специалистов, конечно,
мог бы предъявить свой счет к древним.
Историк скажет вместе с Моммзеном, что
коллеги говорили о том, о чем следовало
умолчать, писали о вещах ныне неинтересных
(походы да войны).
Есть даже такие, кто недоволен Тацитом.
Виппер упрекал его в том, что историк
увидел в значительной части римского
народа лишь грязную чернь (plebs sordida), избалованную
цирком, театрами или иными зрелищами.
Автор пишет: «Для Тацита нет более «народа»
в смысле совокупности полноправных и
гордых своей самостоятельностью граждан;
масса столичных жителей разбита на две
группы – «чистую» и «грязную», старинное
слово «плебс» стало бранным в устах людей,
вращающихся в правительственных кругах;
но и комплимент «неиспорченности» присуждается
только тем жителям Рима, которые примыкают
к знатным аристократическим домам, служат
магнатам и находятся в зависимости от
них. Посмел бы какой-нибудь писатель или
оратор так говорить о римском народе
во времена Гракхов или Мария! Но тогда
в Риме были большие народные собрания,
комиции и конции, была хотя бы видимость
политической свободы, а теперь утвердилась
неограниченная монархия, «народ безмолвствовал».
У Тацита нет ни уважения, ни сочувствия
к плебейству. В его глазах «чернь» как
будто бы всегда виновата, а в данный момент
ей ставится в укор развращенность зрелищами,
которыми ее избаловал тиран и злодей
Нерон, причем просвещенный и добродетельный
автор забывает, что теми же подачками
и зрелищами кормит толпу и боготворимый
им властитель Траян». Упрекать Тацита
в том, что он рисует народ таковым, каков
тот есть, – занятие не только неблагодарное,
но, прямо скажу, абсолютно неконструктивное.
Ведь это равносильно тому, как если бы
мы стали упрекать наших сограждан в том,
что они доверились негодяям, которые
фактически забрали у них всё, не дав ничего.
Разумеется, наивность и глупость плебса
может кого хочешь вывести из себя. Но
мудрым в отношении этих алчных и подлых
господ лучше бы последовать совету, звучащему
в духе Ювенала: «Лицам доверия нет» (Fronti
nulla fides).
Среди историков Рима нам надо было бы
упомянуть и имена двух Плиниев – Старшего
и Младшего. О них известно крайне мало.
Плиний Старший (23–79 гг. н. э.) родился в
Новом Коме в Северной Италии. Он погиб,
активно участвуя в спасательных работах
во время извержения Везувия. Плиний Старший
был не только историком, но и государственным
деятелем, командующим флотом в Мизене.
Перед тем, как полагалось, отслужил всадническую
службу в Нижней и Верхней Германии, в
римских провинциях по левому берегу Рейна.
Вероятно, военную службу он нес совместно
с будущим принцепсом Титом, когда тот
еще был военным трибуном, ибо он упоминает
об их «сопалатничестве» (жизни в одной
военной палатке). Это характерно почти
для всех пишущих римлян. Все обязаны были
служить в армии, мимо чего не мог пройти
никто. Тогда же он приступил к написанию
своих первых трудов, из которых сохранилась
лишь «Естественная история» («Естествознание»).
Плиний Младший, бывший ему племянником,
донес до нас то, как работал этот выдающийся
римлянин. В его письме к Бебию Макру он
говорит: «Мне очень приятно, что ты так
усердно читаешь и перечитываешь сочинения
моего дяди, хочешь иметь их полностью
и просишь их перечислить… Ты удивляешься,
что столько томов, при этом часто посвященных
вопросам трудным и запутанным, мог закончить
человек занятый. Ты удивишься еще больше,
узнав, что он некоторое время занимался
судебной практикой, умер на пятьдесят
шестом году, а в этот промежуток помехой
ему были и крупные должности, и дружба
принцепсов. Но был он человеком острого
ума, невероятного прилежания и способности
бодрствовать. Он начинал работать при
свете сразу же с Волканалий – не в силу
приметы, а ради самих занятий, задолго
до рассвета: зимой с семи, самое позднее
с восьми часов, часто с шести. Он мог заснуть
в любую минуту; иногда сон и одолевал
его и покидал среди занятий». Затемно
он отправлялся к императору Веспасиану,
а затем, вернувшись домой, оставшееся
время отдавал занятиям. После дневной
трапезы (легкой и простой пищи) летом,
если было время, он лежал на солнце».
Плиния читали, а он в это время делал заметки
и выписки. Без выписок он ничего не читал
и любил говорить, что нет такой плохой
книги, в которой не найдется ничего полезного.
Полежав на солнце, он обычно обливался
холодной водой, закусывал и чуточку спал.
Затем, словно начиная новый день, занимался
до обеда. За обедом читал и делал беглые
заметки. Временем своим, а также временем
чтецов он дорожил и очень не любил, когда
их прерывают. Летом он поднимался из?за
обеда еще засветло, зимой с наступлением
сумерек – словно бы подчиняясь некоему
нерушимому закону. Таков был его распорядок
дня во время городских трудов, среди городских
хлопот. В деревне он позволял себе отнимать
время от занятий обычно только для посещения
любимой им бани.
После принятия самой процедуры, когда его обчищали и обтирали, он уже что-либо слушал или диктовал. В дороге он полностью отдавался книгам или письму: рядом с ним всегда сидел скорописец с книгой и записной книжкой. Зимой, чтобы иметь возможность постоянно работать, он носил одежду с длинными рукавами, защищавшими его руки от холода. Это позволяло даже в суровую погоду не терять ни минуты и заниматься. Вероятно, по этой причине он и в Риме предпочитал при передвижении пользоваться носилками. Как-то он даже упрекнул племянника, Плиния Младшего, за то, что тот позволяет себе тратить время на прогулки («ты мог бы не терять даром этих часов»). Потерянным он считал все время, отданное не каким-либо полезным занятиям, а пустому досугу. Благодаря такой напряженной работе он и закончил столько книг, оставив племяннику 160 записных книжек, исписанных мельчайшим почерком с обеих сторон. Плиний Младший восхищается его трудолюбием и настойчивостью и говорит, что он по сравнению с дядей – «лентяй из лентяев». И добавляет: пусть те, кто «всю свою жизнь только и сидят за книгами», сравнят себя с ним, тогда они, возможно, зальются краской стыда, ибо им покажется, что они только и делали, что спали и бездельничали. Единственный дошедший до нас его труд обычно называют энциклопедией. Он и в самом деле является таковым, если к нему применить понятие нынешнего времени, хотя энциклопедий как таковых в эпоху античности еще не было (термин появляется в культурном обиходе только в XVI веке). Видимо, следует признать за ним право и титул «собирателя» исторических и научных данных и фактов. Плиний Старший собрал огромнейший материал, рассеянный как в специальной, так и в неспециальной литературе. Словно историческая наседка, клюя зернышко за зернышком, он откладывал все это в утробу научного познания. И даже в отношении описания им античного искусства, пожалуй, скажем, что его труд – «единственная сохранившаяся античная история искусства, и большинство искусствоведов и исследователей пользуется ею как важнейшим источником».
Возможно, его творение и
не было вполне законченной картиной,
картиной тщательно выписанной, словно
это полотно высочайшего
Конец Плиния Старшего был трагичен и
в то же время по античному красив. Как
известно, Везувий был действующим вулканом,
что просыпался время от времени. Первый
сигнал пробуждения Везувий подал 5 февраля
62 года н. э., в восьмой год правления Нерона.
Возможно, поэтому многие стали рассматривать
его правление как некий рубикон римской
истории. Тацит в «Истории» писал об извержении
Везувия так: «На Италию обрушиваются
беды, каких она не знала никогда и не видела
уже с незапамятных времен: цветущие побережья
Кампании где затоплены морем, где погребены
под лавой и пеплом…» После страшных подземных
толчков в иных местах образовались глубокие
пропасти. В одну из них провалилось даже
целое овечье стадо в 600 голов. Пострадали
в большей или меньшей степени города
Кампании, богатые виллы у подножия Везувия
обратились в груды развалин. Это потрясло
Италию. Та воспринимала землю Кампании
как рай и называла те места «счастливыми».
Сюда прилетал с Крита Дедал, тут сирены
прельщали пением Одиссея, тут закончил
странствия Эней, сюда и потом будут стремиться
многие, напевая «Вернись в Сорренто»
(в Неаполь и Сорренто). Разрушению подверглись
города Геркуланум и Помпеи.
Жители просили императора после катастрофы
помочь восстановить места их обитания,
но землетрясение 79 г. окончательно их
похоронило. Везувий словно раскололся
на две части. Поднялся огненный столб,
и хлынули потоки лавы. Каменный дождь
из пемзы, шлака, кусков земли сокрыл солнце.
Поток высотой до 15 метров полностью поглотил
Помпеи и Геркуланум, наполнил дома и театр
раскаленной грязью, снес статуи, разрушил
термы, храмы, здания. Помпеи были разрушены
каменными глыбами, их залил горячий дождь
и засыпало пеплом. Перед путешественниками,
прибывшими к берегам вчера цветущей Кампании,
открылся безжизненный мертвый пейзаж.
Плиний Младший так описывал это событие:
«Уже много дней ощущалось землетрясение,
не очень страшное и для Кампании привычное,
но в эту ночь (26 августа) оно настолько
усилилось, что все, казалось, не только
движется, но становится вверх дном. Уже
первый час дня, а свет неверный, словно
больной. Дома вокруг трясет; на открытой
узкой площадке очень страшно; вот-вот
они рухнут. Решено, наконец, уходить из
города; за нами идет толпа людей, потерявших
голову и предпочитающих чужое решение
своему; с перепугу это кажется разумным;
нас давят и толкают в этом скопище уходящих.
Выйдя из города, мы останавливаемся. Сколько
удивительного и сколько страшного мы
пережили!.. Мы видели, как море отходит
назад; земля, сотрясаясь, как бы отталкивала
его. Берег явно продвигался вперед; много
морских животных застряло в сухом песке.
С другой стороны черная страшная туча,
которую прорывали в разных местах перебегающие
огненные зигзаги; она разверзалась широкими
полыхающими полосами, похожими на молнии,
но большими. Вскоре эта туча опускается
к земле и накрывает море. Она опоясала
и скрыла Капри, унесла из виду Мизенский
мыс. Тогда мать просит, уговаривает, приказывает,
чтобы я убежал: для юноши это возможно;
она, отягощенная годами и болезнями, спокойно
умрет, зная, что не была причиной моей
смерти. Я ответил, что спасусь только
вместе с ней; беру ее под руку и заставляю
прибавить шагу. Она повинуется неохотно,
упрекая себя за то, что задерживает меня.
Падает пепел, еще редкий».
«Я оглядываюсь назад: густой черный туман,
потоком расстилающийся по земле, настигал
нас. Мы не успели оглянуться – вокруг
наступила ночь, не похожая на безлунную
или облачную: так темно бывает только
в запертом помещении при потушенных огнях.
Слышны были женские вопли, детский писк
и крик мужчин; одни окликали родителей,
другие детей или жен и старались узнать
их по голосам. Одни оплакивали свою гибель,
другие гибель близких; некоторые в страхе
перед смертью молили о смерти; многие
воздевали руки к богам; большинство объясняло,
что нигде и никаких богов нет, и для мира
это последняя вечная ночь. Немного посветлело,
но это был не рассвет, а отблеск приближавшегося
огня. Огонь остановился вдали; опять темнота,
опять пепел, густой и тяжелый. Мы все время
вставали и стряхивали его; иначе бы нас
засыпало и раздавило под его тяжестью.
Могу похвалиться: среди такой опасности
у меня не вырвалось ни одного стона, ни
одного жалкого слова; я только думал, что
я гибну вместе со всеми и всё со мной,
бедным, гибнет: великое утешение в смертной
участи. Туман стал рассеиваться, расходясь
как бы дымным облаком. Наступил настоящий
день и даже блеснуло солнце, но такое
бледное, какое бывает при затмении. Глазам
все еще дрожавших людей все предстало
в измененном виде; все, словно снегом,
было засыпано толстым слоем пепла. Вернувшись
в Мизен и кое?как приведя себя в порядок,
мы провели тревожную ночь, колеблясь
между страхом и надеждой. Осилил страх.
Землетрясение продолжалось, множество
людей, обезумев от страха, изрекали страшные
предсказания, забавляясь своими и чужими
бедствиями. Но и тогда, после пережитых
опасностей и в ожидании новых, нам и в
голову не приходило уехать, пока не будет
известий о дяде. Рассказ этот недостоин
истории, и ты не занесешь его на ее страницы,
если же он недостоин и письма, то пеняй
на себя: ты его требовал. Будь здоров».
Погибли те жители Помпей, кто промедлил
или не смог расстаться с накопленным
имуществом (2000 человек). Погиб при извержении
Везувия и дядя Плиния Младшего, автор
«Естественной истории» Плиний Старший.
Начав «как ученый, он кончил как герой»,
поспешив на выручку к родным и близким.
Он был на корабле, который вышел в море
и по его приказу направился к Стабиям.
Но историк продолжал диктовать секретарю
все свои наблюдения и впечатления под
тучами пепла и камней. Погиб он под вулканическим
дождем, отравившись, словно при газовой
атаке, ядовитыми испарениями. Жители
Геркуланума заметили опасность, и все
успели спастись.
- Римские историки
- Римские сервитуты
- Римские стоики: Сенека, Эпиктет, Марк Аврелий
- Римские Юристы
- Римский брак и римская семья
- Римский вопрос
- Римский гражданский процесс
- Римская религия
- Римская республика
- Римская Республика
- Римская республика и ее падение
- Римская философия
- Римские договоры 1957 года и их значение для европейской интеграции
- Римские имена. Римский календарь
