Рождение русского театра

1752 год Зимний  Дворец встретил пышными празднествами.  Знатным дамам, фрейлинам и  кавалерам были посланы объявления: «Ея императорское величество  изволила указать: наступающего l-го числа генваря, то есть  в Новый год, при Высочайшем  Дворе ея императорского величества  быть торжеству против прежнего».

Дежурный камер-фурьер едва успевал записывать в «церемониальный, банкетный и походный журнал»  развлечения императрицы. Банкетный  стол, бал-маскарад, французская комедия, итальянская интермедия сменяли  друг друга. Среди всевозможных увеселений не было одного - представлений профессиональных русских актеров.

В это время  Елизавета Петровна узнала, что, оказывается, на Руси уже существует театр, значительно  отличающийся от обычных, так называемых партикулярных, театров, не имеющих  определенного репертуара и постоянных актеров. Существует такой театр  в Ярославле. Руководит же тем  театром местный заводчик Федор  Волков, на фабриках которого производятся купоросные и серные изделия, а также  краска «мумия».

Услышала Елизавета  Петровна о ярославском театре от своего ближайшего советника – обер-прокурора  князя Трубецкого. А ему сообщил  о ярославцах сенатский экзекутор  Игнатьев, который незадолго до этого  посетил их город по делам винного  откупа.

Елизавета Петровна тотчас приказала доставить в  Петербург Федора Волкова с товарищами. Во исполнение ее указа срочно снарядили  сенатской роты подпоручика Дашкова, выдали ему подводы на прогонные  деньги и послали в Ярославль.

***

...В Ярославль  Федор Волков приехал в 1735 году, лет семи от роду. Родился Ф.  Г. Волков 9 февраля 1728 (по другим  источникам – 1729) года. Был он  старшим сыном костромского купца  Григория Ивановича Волкова, незадолго  до этого умершего. Всего у  Григория Ивановича было пять  сыновей: Федор, Алексей, Гаврила,  Иван и Григорий. Трех старших  из них и привезла вначале  с собой вдова покойного Матрена  Яковлевна в Ярославль.

Здесь Матрена  Яковлевна нашла свое второе счастье: вышла замуж за вдового купца  Федора Васильевича Полушкина.

Принесла ли она в приданое своему второму  мужу какой-либо капитал или нет  – неизвестно. Но сам ее новый  муж к тому времени уже имел состояние. Вместе скупцом Тимофеем Шабуниным, а затем Иваном Мякушкиным содержал он серные и купоросные заводы «близ города Ярославля и Волги-реки да близ Макарьевского Унженского монастыря  на берегу Унжи-реки». По тем временам дело его считалось значительным.

Сам Федор Васильевич был уже немолод. Имел двух детей. Сын вскоре умер, а на дочь надежда  плоха. И тогда устремил старый купец  все свои помыслы на пасынков, и  особенно на старшего – Федора.

Принял он-де еще «с самого их малолетства сыновне, - сообщал Полушкин в 1745 году ярославскому магистрату о своих отношениях с  пасынками.- И, не щадя собственного своего капитала, содержа для обучения их при доме на своем коште учителей, и обучал грамоте, и писать, и другим наукам, також и заводским произвождениям и купечеству».

Кроме грамоты  и знания заводского дела славился старший полушкинский пасынок и  умением вырезать по дереву. Деревянные фигурки на царских вратах Николо-Надеинской церкви, по преданию, были созданы его руками, а иконостас сооружен по нарисованному им рисунку. Видно, с детства давала о себе знать в Федоре Волкове душа артиста, художника, страстного почитателя разного рода искусств, в том числе и театрального.

В Ярославле  Федор Волков имел возможность познакомиться  с так называемым школьным театром, на котором семинаристы разыгрывали  представления «комедий» на сюжеты из Священного писания.

Ни один из братьев  Волковых в семинариях не учился. Но, по всей видимости, спектакли школьного  театра они видели. Во всяком случае, слышали о них непременно: многие приятели их были семинаристами. И когда  Федору Волкову пришло в голову устроить театр у себя дома, то вначале  он, конечно, ориентировался и на школьный театр, и на любительские представления  «охочих» людей, и на народные гулянья, с их ряжеными и незамысловатыми  играми во время торгов и праздников.

Вряд ли степенный  купец Федор Васильевич Полушкин с одобрением отнесся бы к желанию  своих пасынков стать комедиантами. Праздничные же потехи были привычны, они не выходили за пределы старого  купеческого быта.

Но потеха потехой, а дело - делом. Неграмотен был старый заводчик Полушкин, даже просьб своих  в магистрат подписать не умел, и расписывался за него тот же пасынок  Федор Волков. Размах же заводского дела требовал и молодой энергии, и физических сил, и знаний.

5 марта 1744 года (когда Федору минуло шестнадцать  лет) Полушкин подал прошение  в ведавшую заводами Берг-коллегию: «А ныне вместо оного товарыща  своего Мякушкина для лутчаго  заводского произведения и государственной  прибыли принимаю я себе в  товарыщи пасынков своих, бывшего  костромского купца Григорья  Волкова детей - Федора, Алексея,  Гаврила, Ивана, Григорья Григорьевых  детей Волковых же. О чем оные  пасынки мои, Волковы, что они  со мною в товарищество вступить  желают и тот завод производить  обще хотят... подписались своеручно».

Со своей стороны, пасынки обязались наблюдать  над заводами, работными людьми, служить при заводах «и те серные и купоросные заводы производить  с прилежным рачением, а не для  одного токмо вида, чтоб заводчиком слыть и от купечества отбывать».

Приписка была существенной. Купцы, ставшие заводчиками, освобождались и от воинской службы, и отряда налогов, и от солдатского  постоя.

Так и стали  братья Волковы «компанейщиками» отчима. Конечно, помогали Полушкину в заводском  деле только старшие - Федор и Алексей. Остальные были малолетними.

Но и Федор  еще не во всем, как видно, преуспел. Иначе вряд ли бы не пожалел Полушкин денег, чтобы отправить его «доучиваться»  В Москву.

По собственным  словам Федора Григорьевича Волкова, пробыл он в Москве целых семь лет - с 1741 по1748 год. Позже биографы гадали, где  же он там учился: в Славяно-греко-латинской  академии, духовном училище или в  какой-либо школе при заводе (такие  школы стали функционировать  еще со времен Петра I)? Вполне возможно, что именно в заводскую школу  и направил его отчим.

Семь лет ждал Полушкин своего старшего пасынка, мечтая передать успешно начатое заводское  дело. Да не дождался. В 1748 году он скончался. И полушкинские заводы стали называться по имени их новых содержателей: «Федора Волкова с братьями». Но вместо того чтобы полученное наследство употребить на расширение капитала, двадцатилетний Федор Волков стал заметно охладевать к «произведению серы, купороса и  краски мумии». Вокруг него собралась  молодежь - беспокойная, ко всему любопытная. Братья за семь лет выросли, возмужали, стараниями отчима были обучены. Товарищи их тоже были не без образования. Иван Дмитревский и Алексей Попов  до этого какое-то время учились  в семинарии, Семен Куклин служил писчиком в Ярославской провинциальной канцелярии. Там же дослужились до чина канцеляриста Иван Иконников с  Яковом Поповым.

Все они и  стали актерами театра, который организовал  в Ярославле Федор Григорьевич  Волков. Вначале играли в полушкинском каменном амбаре, где построили помост, освещаемый плошками с маслом, и  поставили скамейки для «смотрителей». А потом (по-видимому, после указа  Елизаветы о разрешении «охотникам»  давать представления) Федор Волков открыл и настоящий театр, в который  вложил немало собственных средств.

Судя по всему, построить театральное здание помогли  ему и другие состоятельные ярославцы. Во всяком случае, первый биограф Ф. Г Волкова - славный русский просветитель Н. И. Новиков на это указывает  прямо: «Каждый из них согласился дать по некоторому числу денег на построение нового театра, который  старанием г. Волкова и построен, и столь был пространен, что  мог помещать в себе до 1000 человек».

К сожалению, точных сведений о репертуаре театра Волкова, о том, как играли в нем ярославцы  до нашего времени не дошло. Здесь  можно только предполагать, опираясь на не всегда Достоверные источники.

По свидетельству  некоторых биографов, построенный  Волковым театр открылся оперой композитора  Арайи «Титово милосердие». Потом  в нем будто бы ставились трагедии Сумарокова, переводные пьесы иностранных  авторов, а по уверениям некоторых  мемуаристов,- и комедии самого Федора Григорьевича. Разумеется, исполнялись  в нем церковные пьесы, и школьные драмы.

В игре своей  новоявленные актеры несомненно опирались  на правила школьного театра, о  которых читатель уже имеет представление. С не меньшей уверенностью можно  утверждать и то, что Федор Григорьевич  ориентировался на представления, которые  мог посмотреть в Москве: иностранных  придворных трупп во время коронации  Елизаветы и партикулярных «охочих  комедиантов», нерегулярно, но все же игравших в старой Москве.

По уверениям  ряда биографов, Федор Григорьевич  побывал не только в Москве. Ярославцам мог он рассказать и о Петербурге, куда, по имеющимся свидетельствам, послал его отчим. Там будто бы он свел знакомство с немецкими актерами - «вольным комедиантом» Гильфердингом  и «балаганщиком» Сколярием, труппы которых выступали в России 50-х  годов. От них якобы получил немало указаний по театральному искусству, которые  тщательно записывал, зарисовывал, запоминал. Вместе с ними будто бы удалось ему попасть и на представление  кадет Шляхетского корпуса, разыгрывающих  сумароковскую трагедию «Синав и  Трувор».

«Увидя Никиту Афанасьевича Бекетова в роли Синава, я пришел в такое восхищение, что  не знал, где был - на земле или  на небесах. Тут родилась во мне мысль  завести свой театр в Ярославле»,- якобы признавался он позже Ивану  Дмитревскому.

Все это в  какой-то степени предположения, правда опирающиеся на достаточно авторитетные источники: биографические, мемуарные. С полной же уверенностью можно сказать  лишь об одном: не получившие никакой  специальной подготовки, ярославские  актеры свое «умение строить комедии» должны были показать в Петербурге.

Подпоручик Дашков 12 января 1752 года прибыл в Ярославль. И предъявил в магистрат указ с повелением императрицы, чтобы  «ярославских купцов Федора Григорьева сына Волкова он же Полушкин с братьями Гаврилою и Григорием, которые в  Ярославле содержат театр и играют комедии и кто им для того еще  потребны будут, привесть в Санкт-Петербург... и что надлежать будет для  скорейшего оных людей и принадлежащего им платья сюда привозу под оное дать ямские подводы и из казны  прогонные деньги...».

По прибытии Дашкова в Ярославль Федора Григорьевича срочно вызвали в Провинциальную канцелярию и объявили повеление  императрицы. Предложили немедленно сообщить, кого он возьмет с собой в Петербург  и сколько «ему потребно ямских подвод». Времени раздумывать у него не было. Он сразу сообщил Провинциальной канцелярии, что «ко отправлению-де с ним в Санкт-Питербурх, сверх  братей его, Гаврила и Григорья, потребны к комедии... канцеляристы Иван Иконников, Яков Попов, писчик Семен Куклин, присланные из Ростовской консистории... из церковников  Иван Дмитревской, Алексей Попов, ярославец, посадской человек Семен Скочков  да жительствующие в Ярославле из малороссийцев Демьян Галик, Яков Шумской. А под свозде их платья надлежит ямских 19 подвод, шестеры сани, болковни, 6 рогож, веревок 50 сажен».

И пока канцеляристы Иван Иконников и Яков Попов торопливо  передавали денежные, «секретные и  другие нужные дела» копиисту Маложенкову  и канцеляристу Николаю Дьяконову, товарищи их спешно готовились к отъезду. Актеров обязали собраться за один день.

Подпоручик Дашков получил от ярославской канцелярии на всю актерскую братию 123 рубля  прогонных до Петербурга, и ярославцы, погрузившись на подводы, отправились  в дальний путь, сопровождаемые любопытными  взглядами встречных горожан  и крестьян.

***

В Петербург  ярославцы попали не сразу. Как только они приехали на последнюю перед  Петербургом станцию Славянку, их встретил там сенаторской роты сержант  Лодыженский. Ему приказал туда выехать  князь Трубецкой и «смотреть  там недреманным оком», «дабы  не проехали комедианты». Лодыженский  передал Дашкову повеление везти  ярославских актеров не в Петербург, а в Царское Село, где им следовало  дожидаться приезда императрицы. «И ежели е.и.в. в Село Царское прибыть  еще не изволит, то ему, Дашкову, объявя сей приказ, чтоб он и с ними, комедиантами, в Царском Селе, не ездя из оного, дожидался приказу...»

Через день после  того, как отдано было приказание Лодыженскому, 21 января, Елизавета Петровна отправилась  в Царское Село. Но пробыла там  недолго. Вскоре, вернувшись в Петербург, она снова собралась туда и  осталась там на три дня.

По-видимому, именно тогда и предстали перед ней  впервые ярославцы, сыграв поставленные ими трагедии Сумарокова «Хорев», «Синав и Трувор», «Гамлет» и одну из пьес школьного театра.

Представления ярославских комедиантов не понравились  избалованной театральными зрелищами  императрице. В отличие от «благородной»  манеры кадет игра ярославцев, как  впоследствии скажет Н. И. Новиков, «была  только что природная и не весьма украшенная искусством». Да и сами ярославские  актеры - заводчики да приказные, а  то и просто «посадские» люди лишенные внешнего лоска и богатой одежды, разительно отличались от ее изнеженного  и манерного двора.

И все-таки она  приказала им готовиться к выступлениям в Петербурге.

Там в это  время помимо сценических помещений  в Зимнем и Летнем дворцах существовало уже три театра: только что построенный  на Царицыном лугу, у Аничкова дворца, а также «дом Немецких комедиантов» на Большой Морской улице. Есть предположения, что первое выступление ярославцев в Петербурге состоялось в одном  из таких императорских Оперных  домов 4 февраля 1752 года. Достоверно же известно, что они дважды выступали  в «доме Немецких комедиантов». Об этом свидетельствует подписанный  императрицей указ, в котором говорится, что, когда там будут играть ярославские  жители, использовать лишь «свечи сальные, так и плошки с салом же», а  более дорогие восковые свечи  и масляные плошки зажечь лишь в  случае «ее императорского величества присутствия», получив их от «обретающегося при Оперном е.и.в. доме майора Степана  Рам бура», с давних времен ведавшего  костюмами, декорациями и бутафорией придворного театра.

Восковые свечи  потребовались довольно скоро. Приведенный  указ был подписан 4 февраля, а через  два дня, по записи дежурного генерал-адъютанта, Елизавета Петровна «соизволила  иметь выход на немецкую комедию, где представлена была на российском языке ярославцами трагедия, которая  началась пополудни в восьмом  часу и продолжалась пополудни в  восьмом часа». 9 февраля она вторично посетила в Немецком театре спектакль  ярославских актеров, которые опять  представляли трагедию.

Вскоре наступил великий пост, во время которого всякие светские развлечения были запрещены. И тут снова вспомнили о  ярославских актерах. В их репертуаре имелась пьеса митрополита Дмитрия  Ростовского «О покаянии грешного человека», смотреть которую даже во время поста  Елизавета не сочла грехом.

Это представление  оказалось последним спектаклем ярославской труппы. Во время поста  играть им больше не разрешили. А после  поста кто-то из ярославцев заболел  горячкой, и актерам, поселенным в  отдаленной части города - Смольном дворе, не разрешено было его покидать.

Елизавета Петровна панически боялась каких бы то ни было заболеваний. Она приказала  своим придворным всячески оградиться от «заразного» места и не поставлять из ее бывшей резиденции - Смольного, где  все еще находились принадлежащие  ей огороды, «ко двору ее величества огурцов и прочего... пока болезнующие  горячкой ярославские комедианты совершенно от той болезни освободятся». «Освободиться  от болезни» ярославцам оказалось не так-то просто, и уже в конце  мая императрица приказала своему лейб-медику Бургаве на всякий случай еще раз осмотреть ярославских  комедиантов.

Но и после  выздоровления положение ярославцев оставалось неопределенным. Лишь 18 июля императрица «соизволила указать  взятых из Ераславля актеров заводчика  Федора Волкова, писчиков Ивана Дмитревского, Алексея Попова оставить здесь, а  канцеляристов Ивана Иконникова, Якова Попова, заводчиков Гаврилу  да Григорья Волковых, писчика Семена Куклина, малороссийцев Демьяна Галика, Якова Шумского, ежели похотят, отправить обратно в Ераславль».

***

Оставшись в  Петербурге, Федор Волков, Иван Дмитревский  и Алексей Попов еще некоторое  время былине у дел. Жили они по-прежнему в Смольном. Вместе с ними пребывали  и Григорий Волков с Яковом Шумским, не захотевшие вернуться в Ярославль.

24 августа 1752 года «всемилостивейшая государыня... указать соизволила Правительствующему  Сенату двор бывшего Михаила  Головкина, что на Васильевском  острову, каменной со всем строением,  состоящий ныне под ведением  Канцелярии конфискации, отдать  немедленно в ведомство Канцелярии  от строений».

«Того же 1752 года,- сообщал А. Богданов в «Дополнении  к описанию Петербурга»,- учрежден на Васильевском острове в Третьей  линии на берегу, в доме Головкином, Оперный дом, в котором отправляются действия новых опер на пробу через  оперлетов, из российских людей производимых, опробовав все в доме, действуют  на публичном театре в присутствии  самой императорской особы». В  нем и нашли себе пристанище Федор  и Григорий Волковы, а также, по всей видимости, Яков Шумский.

Дом сына важного  сподвижника Петра - Головкина, когда-то роскошный и богатый, пришел в  ветхость. Хозяин его за приверженность бывшим императрицам Анне Иоанновне  и Анне Леопольдовне был при воцарении  Елизаветы Петровны сослан в Сибирь. За ним добровольно последовала  навечно в ссылку и его жена. Имущество их было конфисковано. Особняк  на Васильевском острове на берегу Невы (там потом будет построено  здание Академии художеств) отдан интендантству  от строений и приспособлен под склады. Затем поселили туда русских певчих, увеселявших императрицу на ее куртагах и иных зрелищах. За это время  дом отсырел. Он кишел крысами. И  когда поселились в нем певчие, пришлось Елизавете издать указ об отправке туда из Зимнего дворца трехсот  кошек.

Невеселой и  нелегкой была жизнь братьев Волковых в этом доме. Постоянного жалованья  они не получали. Театральный зал  в бывшем головкинском доме был небольшой: 250 метров площади предназначалось  для зрителей и столько же для  сцены. Никаких специальных приспособлений он не имел, играть в нем было неудобно. Местоположение его тоже оставляло  желать лучшего.

Став «комедиальным», головкинский дом, когда-то гордо стоявший рядом с палатами первого градоначальника  Петербурга Меншикова, оказался в невыгодном положении. Он был отделен Невой  от центральных улиц и не мог собирать много зрителей. Когда же Нева начинала замерзать и понтонный мост, соединявший  Васильевский остров с Адмиралтейской стороной, переставал действовать, доступ к «комедиальному дому» с более  населенной части Петербурга еще  более затруднялся.

Русская труппа, не имевшая ни постоянного руководителя, ни определенного состава (кроме  Федора и Григория Волковых да Якова  Шумского в спектаклях принимали  участие и певчие), бедствовала  и успеха достигнуть не сумела. Вместе со всей труппой бедствовали и  братья Волковы.

Что же касается их товарищей, оставленных императрицей в Петербурге,- Ивана Дмитревского и Алексея Попова, то они, вслед  за «спавшими С голосу» певчими, были определены в Сухопутный Шляхетский корпус. Там надлежало им обучаться французскому и немецкому языкам, танцевать и рисовать, а также получать знания, «смотря из них кто к которой науке охоту и понятие оказывать будет, кроме экзерциций воинских».

Через какое-то время туда попадут и Волковы. Но пока что им предстояло пробыть  два года в Москве, куда в 1752 году отправился двор Елизаветы Петровны в сопровождении всех театральных  трупп, которые имелись в Петербурге.

***

8 февраля 1754 года Елизавета приказала Федора  и Григория Волковых определить  для обучения в Kaдeтский корпус  «и во всем как содержать,  так и обучать против находящихся  ныне при том корпусе певчих  и комедиантов» (то есть товарищей  Волковых - Дмитревского и Попова). Причем, в отличие от последних,  Волковым определялось жалованье:  Федору - 100 рублей в год, а Григорию - 50. Из императорского Кабинета  в канцелярию Кадетского корпуса  последовало сообщение, что на  выдачу их жалованья «из Соляной  конторы в Санкт-Петербургское  комиссарство» посылается вексель,  по которому «выдачу производить  сколько в то число, когда  по усмотрению ее надлежит»,  и приказано, «когда они явятся, прислать в Кабинет известие».

Приказание было выполнено, и 21 марта 1754 года ведавшие обучением кадет фон Зихгейм, Недерштетер и Панов отрапортовали  Кабинету и стоявшему во главе  Шляхетского кадетского корпуса  князю Юсупову (находившемуся еще, как и весь двор Елизаветы, в Москве), что братья Волковы в канцелярию Кадетского корпуса из старой столицы  явились: Григорий - «минувшего февраля 26, Федор - сего марта 21».

С тех пор  и стали ярославский заводчик Федор Волков со своим меньшим  братом Григорием числиться учениками  Сухопутного Шляхетского корпуса, выпустившего на своем веку немало образованных людей.

Впрочем, именоваться  заводчиками Волковы вскоре перестали. В середине 1754 года сводная их сестра Матрена Кирпичева подала прошение в Берг-коллегию, чтобы полученное Волковыми наследство Полушкина  передать ей, родной его дочери.

Установив, что  «оные Волковы те серные и купоросные заводы нерадением своим... привели  во истощение», Берг-коллегия определила: отдать их законной наследнице Полушкина  Матрене Кирпичевой, а «объявленных Волковых из заводчиков выключить и  впредь их заводчиками не считать, а  быть им наряду с купечеством».

Но быть «наряду  с купечеством» Федору Григорьевичу и его брату не пришлось.

Прибыв в Петербург, братья Волковы поселились в одной  из пристроек бывшего Меншиковского  дворца, в котором по-прежнему помещался  Шляхетский корпус и где продолжали обучаться их товарищи - Иван Дмитревский  и Алексей Попов. Теперь среди  учащихся в корпусе было уже двенадцать человек, которым предназначалась  актерская стезя.

Все они - четверка ярославцев и восемь певчих по внешнему виду отличались от «благородных» питомцев корпуса. Одеты были актеры и певчие в казенное платье: кафтан, камзол и  штаны одного и того же – серого (или, как тогда говорили, «дикого») с «ыскрами» - цвета. Выдали им шляпы  с узким золотым позументом, черные гарусные чулки и круглоносые башмаки. «Каморы» им отвели при Первой роте, размещавшейся на нынешней Съездовской линии. Kpомe верхней одежды получили они и нижнюю: «...белье на каждого по три полрубашки с рукавчиками, галстуков по четыре, исподних рубашек по четыре». А кроме того, простынь «каждому по три, кои даются до износу». Питались комедианты в общей корпусной столовой. Имели служителей, на содержание которых им выдавали деньги.

Вставали без  четверти пять утра. С половины шестого  до шести молились. С шести до десяти занимались в общеобразовательных  классах. С десяти до двенадцати - актерским  мастерством. В двенадцать обедали. С двух до четырех снова обучались. В половине восьмого ужинали. В девять тушили свет и ложились спать.

Режим был напряженный. За нарушение его полагалось строгое  наказание - вплоть до заключения под  караул.

Так же как и  остальные комедианты, Федор Григорьевич  изучал по ускоренной программе «немецкое  и латинское письмо», немецкий и  французский разговорный языки, занимался рисованием, музыкой и  фехтованием.

«Перед некоторым  временем,- сообщал он в сентябре 1756 года в канцелярию Кадетского корпуса,- выписал я, Федор Волков, из-за моря потребных для меня несколько  книг театральных и проспективических, но как я не имел заплатить за оные готовых у себя тогда денег, то принужден был, некоторые свои вещи... заложив, занять и на то употребить».

На скудные  свои средства приобретал он французские  лексиконы, русские учебники, печатные трагедии Сумарокова и Ломоносова, клавикорды и струны к ним, зеркало - словом, все, что могло помочь ему  овладеть актерским мастерством.

«Что ж касается до самого г. Волкова,- скажет о нем  Н. И. Новиков,- то он, будучи уже обучен, упражнялся более в чтении полезных книг для его искусства, в рисованье, музыке и в просвещении своего знания всем тем, чего ему еще недоставало... Одним словом, в бытность свою в  Кадетском корпусе употреблял он все старания выйти из онаго просвещеннейшим; в чем и успел совершенно».

Пробы в Шляхетском корпусе Федор Григорьевич недолго. С января 1755 года, то есть через год  после своего поступления туда, он и его товарищи снова начали играть на придворной сцене. 20 марта того же года Юсупов отдал распоряжение: двух певчих – Петра Власьева и Евстафия Григорьева, «та кож и четырех  комедиантов, которые тражедии и  протчее на театре уже представляют, в классы ходить не принуждать, а  когда оне свободу иметь будут  и в классы для обучения наук ходить пожелают, то им в том не препятствовать».

Некоторое время - до января 1755 года - Федор Григорьевич  продолжает совершенствоваться в немецком языке, танцах, музыке и фехтовании. И по всем предметам, кроме фехтования, преуспевает. По отзывам преподавателей, Федор Волков «начинает переводить с российского на немецкий язык нарочито», «танцует минавет посредственно  и впредь надежда есть», «на клавикордах  играет разные оперные арии и поет итальянские арии».

Одновременно  он выступает в каких-то спектаклях, которые идут, по всей видимости, на сцене все того же головкинского  дома.

Еще до приезда  ярославцев в Петербург Елизавета, по-видимому, собиралась превратить в  русских комедиантов «спавших с  голосу» певчих. Через некоторое  время после поступления в  корпус их стали обучать «тражедии» и даже приказали подготовить  представление сумароковского «Синава  И Трувора». Но из этого ничего не получилось: актерскими способностями  большинство из них не обладало. После присоединения к ним  Дмитревского с Поповым, то есть к  декабрю 1753 года, какая-то сумароковская  трагедия была «изготовлена», а в  начале следующего года сыграна. Когда  же в корпусе появились братья Волковы, двое певчих и четверо ярославцев начинают при дворе выступать  постоянно.