Симиотика костюма

Семиотика костюма. Костюм содержит информацию о возрасте, половой и этнической принадлежности личности, ее социальном ста­тусе, профессии. По костюму мы можем судить об эпохе, когда он был создан, стране проживания его носителя и о мн. др. Таким образом, ко­стюм представляет собой своеобразный социокод, передающий инфор­мацию из прошлого в будущее. Кроме того, костюм дополняет образ ин­дивида, поэтому одежду можно рассматривать как многозначный фено­мен. Одежда — это определенный знак личностных особенностей, она информирует о человеке. В оформлении внешнего облика индивида заключена целая иерархия знаковых систем. Одеваясь определенным обра­зом, человек как бы дает знать, кто он такой, что он представляет собой как личность. Знаковость одежды всегда играла и играет важную роль: костюм выполняет коммуникативную функцию, давая возможность че­ловеку сигнализировать о своей индивидуальности окружающим. В ко­стюме выражается не только индивидуальное самоощущение, но и эмо­циональное отношение к действительности.

Безусловно, на костюм в большей степени, чем на другие знаковые системы, влияет мода. Об этом писали культурантрополог А. Л. Крёбер вместе с Д. Ричардсон, Р. Барт, Г. Блумер и др. Мода имеет определен­ный спектр воздействия на образ жизни, на идеологические, мораль­ные, эстетические взгляды людей. Она оказывает влияние на предпо­чтения в сфере быта, но ощутимее всего проявляется в формировании внешнего вида человека, в выборе одежды. Связано это с тем, что сме­на моды в одежде наиболее частая и наиболее легко воспринимаемая.

Впервые П. Г. Богатырев предложил рассматривать народный ко­стюм как особый вид семиотической системы. Он выделил в нем следу­ющие функции: утилитарную, эстетическую, эротическую, магическую, возрастную, социально-половую и моральную. Кроме того, в народном костюме. П. Г. Богатырев подчеркнул праздничный, обрядовый, профес­сиональный, сословный, религиозный и региональный аспекты.

Народный костюм кодируется коллективом, представляя визуальный план культуры, маркируя положение человека в пространстве и во вре­мени. Это касается одежды любого этноса. В ней все семиотизировано: цвет, ткань, украшения. Особенность народного костюма — его ком­плексность. Например, на Руси старинная женская одежда была удиви­тельно разнообразна по форме, украшениям, и даже по манере ноше­ния. В одной губернии могли встречаться до тридцати видов будничной и праздничной одежды, украшений, включая разного рода передники — завески, запоны, занавески, нагрудников — шушпанов, шушунов, кото­рые надевались поверх рубах и панев.

У нас в стране хорошо известна ткань под названием шотландка — с рисунком в виде цветной клетки. В Шотландии клетчатая ткань из шерсти особой выделки носит название «тартан» и идет на изготовле­ние килтов, экзотичной части народного мужского костюма. Тартан из разных типов шерсти делают очень тонким, средней плотности и очень плотным. Соответственно килты шьют для разных случаев: для теплой и холодной погоды, для улицы и дома, для будней и праздников. У тка­ни тартан разветвленная семантика: свое значение имеют расположение вертикальных и горизонтальных линий, сочетание цветов, размеры клет­ки; общий рисунок означает принадлежность тому или иному клану. Из­даются каталоги клеток с расшифровкой их значений. Так что все шотландцы хорошо знают эту семиотическую систему. Система значений ткани тартан не застывшая. Так, на смерть принцессы Дианы придумали особый тартан, включающий голубой цвет и означающий любовь к Диа­не. Как видим, народный костюм приобретает различные значения, под­час неизвестные тем, кто не вовлечен в орбиту данной культуры.

К XX в. народный костюм получает все меньшее распространение в городской среде экономически развитых стран, но его элементы исполь­зуются в одежде, все более теряющей национальные особенности. Мода влияет и на городской и на сельский костюм.

В России одежда купеческого, мещанского, крестьянского сословий оставалась без изменений до конца XVIII в. Дворянство, придворное об­щество в XVIII — XIX вв. ориентировалось на модные образцы нарядов Парижа и Лондона. Чем ниже сословие, тем меньше его одежда носила иноземные черты.

При дворе регламентировались многие элементы костюма. Уже Петр I указом от 4 января 1700 г. предписывал всем, кроме крестьян и духовенства, носить западное платье. Екатерина II в 1782 г. тоже распо­рядилась «о назначении, в какие праздники какое платье носить особам обоего пола, имеющим въезд ко двору». Начиная с эпохи Петра I костю­мы придворных шили в соответствии с господствующей модой времени. В 1834 г. специальным распоряжением строго определялся их покрой, фактура и цвет ткани, декор. Нередко костюм характеризовал не только имущественное и социальное положение того или иного лица, но и его образ мыслей.

В XIX в. костюм в России стал элементом семиотической стратифи­кации: мещанки, как правило, не надевали ни броши, ни браслеты, зато носили серьги, бусы, кольца; купчихи носили кольца на всех пальцах; наиболее состоятельная верхушка нарождавшейся буржуазии подража­ла дворянской аристократии. Получает распространение форменный ко­стюм, по которому легко читалась принадлежность к чиновникам раз­личных ведомств, студентам и учащимся.

Вплоть до середины XIX в. сословные особенности одежды в на­шей стране были семиотически определенными. Традиционную русскую одежду наиболее долго сохраняло крестьянство. В городе же со второй половины XIX в. шел интенсивный отход от традиционных форм, хотя еще в конце XIX в. старинное русское одеяние можно было встретить в провинциальных городах. В начале XX в. в России появилось увлечение ложнорусским (псевдорусским) стилем. В народный костюм в богатых семьях одевали кормилиц, нянюшек, дворников.

В конце XIX — начале XX в. на смену сословным различиям пришли классовые. Классовое деление четко обозначалось в городском костю­ме. В рабочей среде был принят костюм, который носили и представите­ли демократической интеллигенции. Иным был костюм в буржуазной и чиновничьей среде. Различались костюмы женщин из рабочей, мещан­ской, чиновничьей среды, из буржуазии и верхушки дворянского обще­ства. Различалась обрядовая, траурная одежда. Особое знаковое оформ­ление имел офицерский мундир.

Отличным от распространенного в городской среде был придворный костюм конца XIX — начала XX в., в котором использовались элемен­ты народного: кокошник, фата, драгоценные камни, богатая вышивка, старинный русский покрой. Русские исторические костюмы повлияли на европейскую моду — через «Русские сезоны», художественные вы­ставки, первую волну русских эмигрантов.

На костюм влияет и господствующий стиль в искусстве. Особенно это было характерно для начала XX в., когда преобладал стиль модерн.

В советское время костюм также претерпел семантические измене­ния. Если в 20-е гг. продолжались традиции дореволюционного време­ни, костюм был четко семиотизирован, то начиная с 30-х гг. семиотиза-ция стала свертываться под натиском массового пошива одежды.

Об уродующей людей стандартизации одежды есть забавный рассказ И. Ильфа и Е. Петрова «Директивный бантик» (1934). Он описывает мо­лодых людей, прелестную девушку и атлетически сложенного юношу, ко­торые встретились на пляже и влюбились друг в друга. Но когда они наде­ли на себя одежду Москвошвейпрома, оба, не сговариваясь, отвернулись друг от друга и ушли, не оглядываясь. Любовь тут же испарилась, убитая несоответствующей знаковостью костюмов. «Он надел брюки, тяжкие москвошвеевские штаны, мрачные, как канализационные трубы, оранжевые утильтапочки, сшитые из кусочков, темно-серую, никогда не пачкающую­ся рубашку и жесткий душный пиджак. Плечи пиджака были узкие, а кар­маны оттопыривались, словно там лежало по кирпичу.

Счастье сияло на лице девушки, когда она обернулась к любимому. Но любимый исчез бесследно. Перед ней стоял кривоногий прощелыга с плоской грудью и широкими, немужскими бедрами. На спине у него был небольшой горб. Стиснутые у подмышек руки бессильно повисли вдоль странного тела. На лице у него было выражение ужаса. Он уви­дел любимую.

Она была в готовом платье из какого-то ЗРК. Оно вздувалось на жи­воте. Поясок был вшит с таким расчетом, чтобы туловище стало как можно длиннее, а ноги как можно короче. И это удалось.

Платье было того цвета, который дети во время игры в «краски» на­зывают бурдовым. Это не бордовый цвет. Это не благородный цвет вина бордо. Это неизвестно какой цвет. Во всяком случае, солнечный спектр такого цвета не содержит.

На ногах девушки были чулки из вискозы с отделившимися древес­ными волокнами и бумажной довязкой, начинающейся ниже колен.

В это лето случилось большое несчастье. Какой-то швейный началь­ник спустил на низовку директиву о том, чтобы платья были с бантика­ми. И вот между животом и грудью был пришит директивный бантик. Уж лучше бы его не было. Он сделал из девушки даму, фарсовую тещу, навевал подозренья о разных физических недостатках, о старости, о не­выносимом характере.

«И я мог полюбить такую жабу?» — подумал он.

«И я могла полюбить такого урода?» — подумала она».

Еще разительней эту особенность одежды советского времени под­черкнула организованная в Петербурге выставка «Память тела» (2001). Нижнее белье, уродовавшее человека, обусловливало и столь ужасную роль одежды: во многом костюм зависит от того, какое под ним белье. На одном из первых телемостов между СССР и США прозвучала поч­ти афористическая фраза: «В СССР секса нет». Забавная, неуклюжая, но во многом отразившая реальность. И одна из причин невозможности здорового эротического влечения людей друг к другу — недостойная их одежда.

Художественная интеллигенция, ряд творчески одаренных лично­стей пытались противостоять этой тенденции, но сделать это было до­статочно сложно.

Всегда — и раньше, и сейчас — костюм — это система знаков, ко­торые при внимательном и подготовленном восприятии могут дать раз­вернутую информацию о личности, репрезентирующей себя определен­ным типом одежды.

С древних пор костюм являл собой знак социального статуса хозяи­на. Даже татуировка на теле, заменявшая одежду в первобытном обще­стве, выполняла эту функцию. Фараон носил схенти из плиссированной ткани и намного длиннее, чем повязка раба. Знаком власти были урей и клафт — головной убор в виде платка с обручем, впереди которого была изображена змея. В древнем Шумере в восемь лет ребенку надева­ли на талию шнурок, что означало его вхождение в мир взрослых.

Одежда всегда была знаком демонстративного потребления. Так было всегда и везде. В античном обществе патриции носили обувь и одежду, отличающую их от других смертных. Еще более иерархизиро-ванным был костюм в эпоху Средневековья и Возрождения. Это сохра­нилось и в Новое время.

Домашняя прислуга всегда одевалась лучше, чем другая челядь. Слу­ги, носившие шпагу и облаченные в ливрею, демонстрировали высокий статус хозяина. Одежда, аксессуары и драгоценности рассматривались как знаки причастности к определенному кругу. Знатный мужчина в XVII веке обязательно должен был иметь в своем гардеробе жюстокор (вид одежды с рукавами, доходящей до колена и облегающий тело), камзол и кюлоты (вид о-де шоссов — часть одежды, покрывающая ляж­ки и предназначенная покрывать ляжки). Кроме того, в гардероб входили колпаки, маленькая шапочка, сорочки, пурпэн (часть мужского пла­тья, облегающая тело от шеи до пояса. О толстеющем мужчине говори­ли, что он «начинает наполнять свой пурпэн»), длинные чулки, шарфы, галстуки (галстук в те времена представлял собой платок из полотна или тафты, который оборачивался вокруг шеи и заменял воротник). Эти предметы должны были быть украшены вышивкой и позументами. Чер­ный цвет был распространен в одежде всех слоев общества, серый пред­назначался в основном для одежды домашней прислуги, белый — для знати. Элегантный мужчина должен был иметь парики.

Забвение знаковости народного костюма приводит к курьезам. В Са­ранске, столице Чувашии поставили монумент Родине-матери. К сожа­лению, художник плохо изучил народный костюм и изображенная жен­щина одета в костюм девушки.

Одежда придает личности определенный социальный статус. Это хо­рошо понимали фашисты. Для того чтобы лишить человека индивиду­альности и самоуважения, достоинства, узников раздевали и одевали в униформу. «…Каждый мог увидеть свое отражение в ста мертвенно-бледных лицах, в ста оборванных, уродливых, похожих на чуче­ла фигурах».1 Это воспринималось как «оскорбление», «унижение».2 В фильме «Загнанных лошадей пристреливают, не так ли?» — значение одежды подчеркнуто довольно убедительно. Как только у участницы танцевального марафона портят платье, которое придает ей силы, она выбывает из конкурса.

Визуальный язык костюма имеет свою знаковую систему, в кото­рой существуют своеобразные коды. Один из них традиционный, ухо­дящий корнями в далекое прошлое, другой — современный, возникаю­щий под влиянием новейших технологий. В первом изобилие клише и стереотипов. Он изменяется очень медленно. Второй быстро откликает­ся на перемены, происходящие в технологиях, искусстве, науке, моде. Костюм выполняет разные знаковые функции в обществе. Одна из важ­ных функций — коммуникативная. Она заключается в передаче инфор­мации об индивиде другим членам общества посредством знаков и сим­волов. Особенно в XX веке, когда динамизм, поверхностность общения создают «потребность в быстрой и адекватной оценке субъектов обще­ния, с одной стороны, и быстрой и экспрессивной демонстрации своего Я — с другой».3 Особенно ярко знаковость костюма проявилась в костю­ме молодежных субкультур.4 Например, фенечки — браслеты, амулеты, которые носили хиппи. Это были не просто украшения, а сознательно созданная система знаков. Их родина — Америка. Таким же способом апачи плели сумки для табака или отделочную тесьму. «Фенечка была символом принадлежности к братству, кроме того, она несла зашифро­ванную информацию о стаже в братстве и типе употребляемых нарко­тических веществ».1 Другим отличительным знаком хиппи был хайрат-ник (повязка на лбу), Подобные повязки носили странники, существо­вала такая плетеная повязка у индейцев.2 Хиппи носили также кожаные куртки без рукавов и пальто, характерные для пастухов. Их шили из неокрашенных шкур, вымоченных в моче, а затем вышивали вручную. С хиппи эта одежда пришла в Америку и Европу. Они использовали мно­гие элементы костюма американских индейцев и ковбоев. Это и отделка бахромой, и использование замши и кожи, пончо, ковбойские рубашки и брюки из джинсовой ткани, шляпы «техас» и «сомбреро», сапоги из комбинированной цветной кожи и шейные платки. Довольно часто они дополняли свой костюм бусами — керамическими, из стекляруса, кожа­ные, каменные, из желудей и шишек, из шахматных фигурок и шашек. Особой любовью пользовались колокольчики. Многое у них было взято у туземцев, в том числе и нанесение рисунков на тело. Мы видим, что это была развернутая система знаков, понятных для посвященных. Де­кодировать их можно было, только будучи инициированными в данное сообщество. Их знаки отражали дистанцирование от общества. Так, не­изменная торба, головная повязка — символ дороги, пути. Особенно ча­сто изображался в их одежде и внешнем виде цветок, смайл и пацифик. Смайл — в переводе с английского — улыбка. Этот символический знак — желтый круг, двумя точками и вогнутой линией, символизирующими глаза и улыбающиеся губы. Часто этот знак наносили на футболки, из-за чего он получил название «smiley T-shirt» — улыбающаяся футболка. Пацифик — символ, обозначает иглу шприца, ломающую приклад вин­товки, отражая их лозунг «Нет войне!».

Панки имели совсем другие символы и отличия в костюме. Вивьен Вествуд придумала им многие особенности. Так, она развила идею брюк бондэйж (в переводе с англ. bondage — рабство, неволя) — брюки, за основу которых взят покрой американских военных брюк, на уровне коленей штанины соединялись ремнями. Это наглядно иллюстрирова­ло идею несвободы и добавляло сексуальности. Связывание рук цепями или кожаными ремнями также было демонстрацией несвободы, как и узкие черные кожаные галстуки на шее, ассоциировавшиеся с петлей. Вивьен Вествуд заменила черный сатин брюк бондэйж на красную шер­стяную шотландку, удлинила откидной клапан, добавив такой же спе­реди, отчего появился плиссированный передник, напоминающий килт. Это сделало костюм панка агрессивно андрогинным, несмотря на то, что такие же брюки носила и женская часть этого сообщества. Дру­гая особенность костюма панка — булавки. Именно английская бу­лавка стала одним из основных символов, характеризующих движение панков. Эти булавки втыкали не только в одежду, в первую очередь в разорванную футболку, но и в тело и лицо. Сама Вивьен Вествуд заме­тила, что английские булавки определенно имели аналогию в культуре стран третьего мира, подобно перьям в волосах. Любопытно, что впо­следствии английская булавка — символ панков вошла в высокую моду в качестве изысканного украшения. Кроме того, знаковой стала и при­ческа — ирокез красного или другого флуоресцентного цвета, вздымаю­щийся над головой. Здесь также видны архаические корни этого явле­ния, напоминая племена туземцев. Панки сделали также популярными печать анархических лозунгов на одежде. В качестве символа ненави­сти и презрения панки выбрали крысу. Они носили ее в качестве живо­го талисмана, отражая сущность внешней, более показной агрессии.

Скинхеды появились в середине 1960-х годов в Британии. Стилистика их костюма изначально не имела ничего общего с расизмом, и даже музы­ка их — Вест-Индийского происхождения. Их костюм — белые футболки с цветными принтами. Чаще всего надписи имели политическое содержа­ние или отражали символику футбольных команд. Особое место занимали в их костюме ботинки «доктор Мертенс». Но самая яркая деталь их обра­за — бритая голова. Кроме того, для них, как и для рокеров и панков, ха­рактерны символические татуировки на плече или предплечье.

Для черной культуры растафари характерны вязаные вещи — свите­ра, шарфы, объемные береты, которые выполняются в трех цветах эфи­опского флага — зеленом, золотом (желтом) и красном. Они распола­гаются в определенном порядке и имеют символическое значение: зеле­ный — богатство плодородной земли Африки, золотой — ее изобилие, красный — о признании одной подлинной веры. В прическе предпочте­ние отдается дредам — африканская прическа, в которой волосы спуты­ваются в своеобразные «колтуны». Растафарианство — религиозное и духовно-нравственное движение, зародившееся на Ямайке. В 1930-х го­дах оно распространилось в Эфиопии, в 1960-х годах — во всем мире.

У готов большое место занимает символика, включающий египет­ский анкх — крест с закругленным верхним концом — обозначение вечной жизни, христианские элементы и кельтские орнаменты, пента­граммы, восьмиконечные звезды, служащие здесь знаком хаоса, изображения летучих мышей, подчеркивая связь с вампирской тематикой. Украшают они себя изделиями из серебра, например, кольца размером с фалангу или даже палец, напоминающие большие звериные когти.

Рейверы появились в 1980-е годы. Нетрадиционны их аксессуары. Так, на шее у них можно увидеть детскую соску, на лице — респира­тор, на руках — объемные перчатки. Весь их образ проникнут эксцен­тричностью и эпатажем.

Идеи молодежной моды постепенно перекочевали в высокую моду. Часто знаковые элементы служат символом успеха, престижа. Так, джинсы, рабочие брюки американских ковбоев из простой брезентовой ткани поначалу были коричневого цвета. Хиппи в 60-е годы выбрали си­ние джинсы. Постепенно джинсы приобрели символический статус. То же самое произошло и с футболкой. От нижнего белья, пройдя перео­смысление в разных молодежных субкультурах — серфинг, гранж, рейв, готов и др., она стала модным атрибутом. Смайл (см. выше) и ромашка были использованы дизайнером Москино в 1994 году. Черная кожаная куртка байкеров стала одной из важных знаковых вещей современного модного костюма. То же произошло с ботинками «доктор мертенс». Впер­вые они появились в 1945 году. Они были модифицированы в 1960 году английским обувщиком Билом Гриппом. Он использовал в них аэро­воздушную подошву. Кроме того, он использовал более толстую кожу, добавил желтые стежки, рифленую подошву. Они были масло-, водо-, кислотно- и бензино-непроницаемыми. Конечно, такие удобные и функ­циональные, они полюбились рабочим. Затем их стали носить предста­вители молодежных субкультур. У скинхедов — это ключевой предмет одежды. Они стали частью тенденции «унисекс». Впоследствии одним из их воплощений стали ботинки высотой до бедер в зимней коллекции Жана-Поля Готье в 2003 году. Таким образом, синие брюки джинсов, ко­жаная куртка, футболка, ботинки «доктор Мертенс», распространились по всему миру, получив интернациональный характер.

Помимо коммуникативной функции, костюм обладает функцией идентификации, дифференциации, самоутверждения и демонстрации. Кроме того, он носит черты инновации и гедонизма. Помогает в этом мода, которая характеризуются двумя противоположными тенденция­ми — демаркационной и нивелирующей. Она, с одной стороны, связы­вает одних и разъединяет с другими.1 Когда появляется новое направле­ние, мода помогает приверженцам ее самоутвердиться и реализовать­ся. В дальнейшем нивелирующая функция вступает в свои права, раз­рушая протестную специфику костюма. На смену приходит новый аль­тернативный образ. И так постоянно.

Глава 10. Риторика тела

В современных молодежных субкультурах знаковость подобна пле­менным сообществам. Особыми метками их костюмы позволяют их идентифицировать с определенной группировкой. Причем такая сим­волика часто имеет архаическую природу. Это разного рода обереги, роспись тела, пирсинг, татуировка, когда «на поверхность обществен­ного сознания вышла маргинальность во всех видах, которая лучше всего отвечает интересам микрогрупп. Это явление Гваттари и Делез называли «племенами» с их «племенной психологией». Двойственность мира молодежи отразилась в их костюме, который символизирует ее единство и разнообразие. С одной стороны символы и знаки костюма служат идеям индивидуализации, с другой — обладают объединяющим свойством, локализуясь в зонах «единичного — особенного», что ха­рактерно для синергетической закономерности.1

Обычно, когда говорят о риторике, в первую очередь имеют в виду красноречие, приемы и правила убеждения. И это верно, ибо первона­чально риторика и была наукой именно о красноречии. Широко такая риторика была распространена в античности. Но на современном эта­пе существуют несколько независимых друг от друга теорий риторики, включающих науку о социально-символизирующей деятельности, науку о средствах аргументации, науку, связанную с герменевтикой. Наконец риторика — семиотический анализ исследования. Именно семиотиче­скому анализу телесной кодировки и посвящен данный раздел.

Семиотика — наука о свойствах знаков и знаковых системах.2 Воз­никла эта наука на рубеже XIX–XX вв. в недрах лингвистики, но ме­тодология семиотики обогащает многие области исследования, в том числе и этнографические.

Знак — материальный, чувственно воспринимаемый объект, кото­рый символически, условно представляет обозначаемый им предмет, явление, действие или событие, свойство, связь и их отношения друг к другу. Он сигнализирует о предмете, явлении, свойстве и т. п. , кото­рое им обозначается. Наиболее полно и точно определение знака дал Л. О. Резников: «Знак есть материальный, чувственно воспринимае­мый предмет (явление, действие), выступающий в процессе познания и общения в качестве представителя (заместителя) другого предмета (предметов) и используемый для получения, хранения, преобразования и передачи информации о нем».3

Знаки образовывают знаковые системы, языки, при помощи которых люди общаются, обмениваются мыслями, регистрируют и закрепляют ре­зультаты мышления, систему норм, в соответствии с которыми происхо­дит осмысление некоторых, специально для этого создаваемых носителей информации. В отличие от языка, системы знаков, знаковые конструкции представляют собой сложные образования, сочетая знаки одной языко­вой системы в некую сложную структуру. Именно к таким конструкциям и относятся знаки, определяющие риторику, семиотику тела.

Следует, однако, помнить, что семиотика тела в первую очередь свя­зана с невербальной семиотикой, включающей в себя отдельные дисци­плины, тесно связанные между собой, особенности которых были проана­лизированы в предыдущих главах: паралингвистика, кинесика, гаптика, гастика. В круг наук невербальной семиотики входят также ольфакция, проксемика, хронемика. Понятно, что, говоря о риторике тела, не все пе­речисленные науки невербальной семиотики связаны с ее анализом.

В первую очередь на риторику тела влияет гастика. Понятно, что ге­ографические, климатические, природные условия влияют на круг про­дуктов, потребляемых людьми. И в разных ареалах они оказываются раз­ными. Вот как описывал Ф. Ф. Матюшкин особенности использования растений, которые употребляли индейцы. «Когда совершенно смерка­лось, имели мы весьма забавное зрелище: некоторое пространство земли поблизости селения было все в огне. Живущие в этих местах индейцы питаются некоторого рода дикими растениями, похожими на рожь, ко­торая поселенцами нашими называется рожицею. Собравши сию рожи­цу, сжигают они обыкновенно всю оставшуюся траву; от сего рожица на следующий год бывает крупнее и вкуснее».1 Помимо этой рожицы, исследователи указывают, что индейцы употребляли в пищу дикий ви­ноград. Высушенный на солнце, он составлял основную пищу индейцев зимой. Но основной растительной пищей индейцев были желуди. Рабо­ту по растиранию желудей исполняли обычно старые женщины, ибо эта работа была монотонной и трудной. При этом они громко пели, чтобы отпугивать злых духов с гор. Приготовлялись желуди особым способом. Вот как это описывал П. Костромитинов: «Желуди, большие запасы ко­торых собирают индейцы, являются их основной пищей. Способ приго­товления следующий: после того как желуди собраны с дерева, их сушат на солнце, затем очищают и толкут в корзинах с помощью специально отесанных для этого камней. Затем в песке или где-нибудь в рыхлой земле выкапывают яму, желуди насыпают в нее и заливают водой, ко­торую впитывает земля. Это промывание повторяется до тех пор, пока желуди не потеряют свойственную им горечь; после изъятия из ямы их варят в котлах, в которые бросают раскаленные камни. Если же хотят из них приготовить лепешки или своего рода хлеб, желуди толкут более крупно, и после того, как из них удалили горечь, их на некоторое время оставляют в ямах. Так получают своего рода тесто, которое нарезают ку­сками или в виде лепешек, заворачивают в широкие листья и пекут на углях. Этот хлеб всегда выглядит черным».1

Такую лепешку привез из Калифорнии И. Г. Вознесенский.

Этнографические предметы, которые входят в состав коллекции ¹ 570, были собраны по заданию Академии наук выдающимся русским исследователем этнографии Северной Америки, зоологом И. Г. Возне­сенским в Калифорнии в 1841 г. Задачей коллекционера было приоб­ретение у индейцев серий предметов, которые позволили бы составить представление о характере традиционной культуры коренного населения Калифорнии, а также осуществить систематизацию её форм.

В результате его собирательской деятельности на Американском континенте, сегодня в фондах МАЭ оказались серии этнографических предметов, среди которых выделяются предметы охоты, культа, одежда и украшения.

Лепешка, привезенная И. Г. Вознесенским, имеет красноватый от­тенок. При ее изготовлении в тесто добавляли не только золу, кото­рая использовалась вместо соли, но и съедобные коренья, ягоды, ли­стья, орехи, что делало их довольно приятными на вкус. По свидетель­ству Ф. П. Литке, «…пища же их состоит только в дубовых желудях и рожице, а летом — что даст море. Первые они жгут, подобно как мы кофе, толкут, потом мешают с водой и согревают. Сия сладкая каши­ца составляет главную их пищу. Место кастрюль заступают тростнико­вые или травяные корзины, в которые бросают раскаленные каменья. Между сими корзинами и ртом своим не имеют они другого посредни­ка, кроме пальцев, которые они макают в кашицу, потом облизывают и таким образом утоляют свой голод. Хотя сей образ еды и не способен возбуждать в других аппетит, однако же я решился отведать и нашел, что сие кушанье есть не что иное, как горькая, довольно неприятная смесь… Кроме сего едят они всякие раковины и рыбу, но сей послед­ней мало… Все приготовление состояло в том, чтобы их зарыть в горя­чую золу и, подержав немного, есть со всем: с кожею и с оставшейся на ней золою».2 Варили каши также из растертых каштанов. Исполь­зовали в еду также и траву, вкус которой, по мнению П. Костромити-нова, «имеет некоторое сходство с подгорелой, высушенной овсяной мукой».1 В круг съестных продуктов входило также мясо (в первую очередь оленина, тушки птиц, реже — мясо морских млекопитающих), которое добывали взрослые мужчины. Знаком взрослого мужчины, спо­собного охотиться, обязательно были лук и стрелы.

Таким образом, мы переходим от гастики непосредственно к семио­тике тела. Ибо семиотика еды во многом определяет риторику тела — в первую очередь татуировку. Она наносилась индеанкам на подборо­док, в углах рта, на плечи. До сих пор в Сан-Франциско встречаются пожилые женщины, которым в молодости во время инициаций наноси­ли татуировки. Нанесение полос на подбородке связано было с тотем­ной символикой. Любое отверстие в теле человека должно было быть защищено от воздействия злых сил и должно было изображать духа-покровителя. Изображение это делалось с разной степенью стилизации. Особенно важным представлялся рот, через который в организм про­никала пища. Ф. П. Литке так описывал их татуировку: «…Некоторые из мужчин имели на груди насечку (tatouge) прямыми линиями и зиг­загами, проведенными от одного плеча к другому; также мочки в ушах были проткнуты, а в отверстия были вставлены небольшие кусочки про­зрачной части пера; женщины же не имели вовсе никаких украшений».2 У некоторых индейцев в ушах были серьги, сделанные из костей жу­равля. Церемониальная раскраска была более многообразной: «В то время как один был занят украшением груди, живота, бедер, другой раскрашивал его спину различными фигурами. Некоторые покрывали все обнаженное тело пушинками, за счет чего такой человек имел вид скорее обезьяноподобного животного, чем человека… Женщины между тем убирали себя в хижинах; все они одеты, как этого требуют прили­чие и нравственность, раскрашивают себе только лицо и шею, которую стараются по-своему украсить также предметами из раковин, перьев, кораллов и т. п. ».3 В церемониальных ситуациях раскраска тела приоб­ретают дополнительную смысловую нагруженность. Л. Хорис сообщал: «…По воскресеньям в миссиях был праздник… После службы индейцы отправлялись на кладбище и там исполняли военный танец с копьями. Они были расписаны черной, белой и красной красками, украшены пе­рьями и булавками из птичьих перьев в волосах».4 В другом месте он подчеркивает разнообразие применяемых знаков кодировки тела: Так, в похоронных обрядах в момент погребения родственника, они обяза­тельно расписывали лицо и тело черной и белой красками, что было проявлением траура.1