Социальная структура и социальная стратификация. 2

  Социальная структура и социальная стратификация 

  1. Вводные замечания

  Исследования  социальной структуры и стратификации  в российской дореволюционной, советской  и постсоветской социологии примечательны  в нескольких отношениях.

  В дореволюционной  России (т.е. до 1917 г.) уже с конца 60-х  гг. прошлого столетия проблематика классов  и сословий, можно сказать, составляла ядро социально-философского и социологического мышления. Если немецкую социологию тех  лет отличает рационализм в анализе  социальных изменений, общественного  развития (Вебер, Теннис), французскую - особое внимание к стабилизирующим  и скрепляющим общественный организм функциям культуры (Дюркгейм и его  школа), английскую - интерес к социально-историческому  анализу (Тойнби), то в русской социологической  традиции акцент переносится на проблематику социального расслоения. Возможно, это как-то связано с социокультурной доминантой общинной <справедливости>, извечными проблемами <кто виноват?> и <что делать?>, каковые приводили к поискам причин противоборства социальных интересов. Несомненно, что сильнейшее влияние оказывали социал-демократы, марксисты, поскольку в теории Маркса именно классовая борьба есть движущая сила истории. В полемике с марксистами формировались и другие направления, опять же центрирующие внимание на <рабочей проблеме> или проблемах распада сельской общины в годы столыпинских реформ. Не случайно Питирим Сорокин вошел в классику мировой социологии в том числе и благодаря своему фундаментальному труду о социальной стратификации и социальной мобильности.

  В первые годы советской власти проблематика социальной структуры становится полем острой идеологической полемики и позже влечет репрессии под лозунгом <обострения классовой борьбы в ходе строительства социализма>. Понятно, что объективные исследования социального расслоения становятся практически невозможными, да и вообще социология объявляется <буржуазной наукой>.

  В период <хрущевской оттепели> 50-60-х гг. возрождение  социологических исследований именно в рассматриваемой области остается под наиболее жестким идеологическим контролем, так как формула социальной структуры - два класса (рабочие и  крестьяне) плюс прослойка интеллигенции - абсолютна и сменялась лишь очередными партийными установками о <сближении  классов>, <становлении социальной однородности> социалистического  общества.

  Чтобы продвигаться в познании действительной структуры  общества, состава социальных слоев  и групп, советским социологам требовались  не только знания (доступ к западной литературе был весьма ограничен), но и мужество, возможно в большей  мере, чем, например, исследователям семьи  или бюджетов времени. Между тем (и мы намерены это доказать), несмотря на идеологические шоры и прямое давление партийных установок, начиная с 60-х гг. исследователи социальной структуры мало-помалу расшатывали официальные каноны просто потому, что данные эмпирических обследований противоречили им. В свойственной тому времени манере маскировки реальности, изобретая идеологически приемлемые словосочетания, исследователи социальной структуры приближались к научным стандартам мировой социологии и в понятийном аппарате. Например, социальная мобильность обозначалась как социальные перемещения, межклассовые образования именовались самым разным образом и, прежде всего, в терминах вроде <различия по характеру и содержанию труда>, <рабочие-интеллигенты>, <рабочие-крестьяне> и т.д., хотя проблемы номенклатуры, бюрократии, элит оставались темами-табу.

  Гласность периода перестройки открыла  широкую дорогу для объективного, неидеологизированного изучения социальной стратификации, и начавшиеся позже рыночные реформы выдвинули столько проблем и в таком специфическом российском контексте, что ни одна из классических теорий не дает удовлетворительного их объяснения.

  2. Несколько слов  о социально-структурной  проблематике в  российской социологии  конца прошлого- начала  нашего века

  Уже с конца 60-х гг. XIX в. в России появляются работы о роли <производительных классов> в экономической жизни России, источниках их пополнения, внутриклассовых различиях, бытовых особенностях жизни (В. Берви-Флеровский, А. Исаев, О. Шашков, Е. Дементьев и др.).

  Одним из первых было исследование В. Берви-Флеровского <Положение рабочего класса в России> [9], которое, по словам К. Маркса, <хотя совершенно не удовлетворяло с точки зрения чисто теоретической>, было все же самым значительным среди всех других, появившихся после работы Ф. Энгельса <Положение рабочего класса в Англии> [150]. Автор этой книги подробно описывал факты бедственного положения русских рабочих, и источник зла видел в капиталистической организации производства.

  К концу XIX в. появляются исследования, построенные на более широкой сравнительной основе: например, исследование Е. Дементьева <Фабрика>, в котором автор анализирует деятельность 109 фабрик Московской губернии [27].

  С 1882 г. до конца  века главным поставщиком информации становятся отчеты фабричной инспекции, введенной в России по образцу  европейских стран. И хотя они составлялись нерегулярно, имели описательный характер и быстро устаревали, не поспевая за динамическими процессами развития, ряд отчетов (Я. Михайловского, И. Пескова, В. Святловского и др.) были с научной точки зрения содержательны и представляли фактический материал для аналитического осмысления [97], т.е., другими словами, то, что раньше делалось земской статистикой, теперь перекочевало в города. Многие редакции журналов, научные общества, частные лица начинают проводить эмпирические исследования, среди которых были достаточно глубокие, отличавшиеся стройностью изложения и вполне представительными данными, сохранившими научную ценность не только для историка, но и для социолога наших дней [23].

  В изучении социальной структуры общества акцент делался на определении общих  понятий - социальное взаимодействие, социальные связи. В начале XX в. поиск концентрируется вокруг таких проблем, как <рабочий вне производства>, <рабочий на производстве>, <особенности рабочего класса в России>, что обусловлено ростом численности российского рабочего класса, а также тем, что <рабочая проблематика> в этот период была в центре внимания социологии практически во всех странах мира, но в первую очередь - в странах Юго-Восточной и Восточной Европы: в этом регионе капитализм развивается значительно позже, чем в Западной Европе. Исследовательская ситуация изменяется, возрастают масштаб и уровень разработок. Разные социальные круги российского общества по-своему были заинтересованы в знании фактов из жизни рабочих [53, 65, 67, 68, 130, 132, 139, 143, 145]. Новым в литературе XX в. было и появление работ, методологически обобщающих способы сбора данных, уточняющих их эффективность, границы взаимозависимости. На международных социологических конгрессах (Париж - 1903 г., Лондон - 1906 г.) с докладами об историческом развитии классов и сословий выступили русские социологи М. Ковалевский, Е. де Роберти, И. Лучицкий.

  Однако на качестве исследований сказывалось  отсутствие организующего и координирующего  исследовательские усилия специального учреждения, обобщающего результаты, унифицирующего методики и техники  исследований. Была предпринята безуспешная  попытка возложить эти обязанности  на <Научное общество имени А.А. Чупрова по изучению общественных наук> (1912 г.), ибо многие материалы по рабочему классу в России были просто собраны  в <социальном музее> при Московском университете. Последующая попытка  имела место уже после революции  и была связана с деятельностью <Социологического Института> (1919-1920 гг.) во главе с П. Сорокиным, который  собирал эмпирический материал по социальной перегруппировке населения Петрограда и изменениям в уровне жизни разных слоев за годы войны и революции. Главное внимание уделялось не общей  картине социальной структуры, а  ее составляющим. Сказывалось и нарастающее  влияние марксизма. Книга Ф. Энгельса <Положение рабочего класса в Англии> стала образцом для многих исследователей начала XX в. Исключением в этом плане был В.М. Хвостов: он попытался дать общее толкование социальной структуры как совокупности разных форм человеческой деятельности. Сочетание общественных течений, союзов и организаций, по Хвостову, создает конкретную социальную структуру общества, каждый элемент которого обладает своими особенностями. <Группы> чаще склонны к солидарности и кооперации, тогда как <классы> - к конкуренции и борьбе. Чем более подвижна общественная жизнь, чем свободнее люди могут комбинировать <общественные круги>, тем демократичнее общественная структура и напряженнее духовное общение, а последнее составляет суть социальной реальности, выступающей в двух видах: стихийно-подсознательном (паника, массовые психозы, мода, войны, национальный характер) и рациональном (реформы, идеалы, научные и политические программы) [141].

  Определенный  интерес представляет модель социально-экономической  структуры общества, предложенная А.И. Строниным. Это пирамида, состоящая из трех слоев: верхнего, нижнего и среднего; каждый слой он анализирует в двух разрезах - социально-профессиональном и интеллектуальном. Кроме того, автор вычленяет и горизонтальный срез социальной структуры, под которым понимает территориальные общности. Это была одна из первых в русской социологии попыток анализа многомерной стратификационной модели общества, хотя ее обоснование и в теоретическом, и в эмпирическом плане было недостаточным [128].

  В отечественной  дореволюционной социологии сосуществовали различные подходы к трактовке  теории классов; наиболее заметную роль играли марксистский, <распределительный>, <организационный> и <производственный> подходы. Марксисты, как известно, исходили из принципа разделения общества на эксплуататорские (капиталисты, помещики) и эксплуатируемые  классы (рабочие и крестьяне), выделяя  в качестве главного фактора социальной дифференциации собственность на средства производства. Социальная структура  общества представлялась ими как  отношение между экономическими классами.

  Для марксистов анализ классовой структуры пореформенной  России был необходим, прежде всего, для определения перспектив развития оформляющихся классов, главным  образом рабочего. Теоретический  анализ этих проблем был предпринят в книге В.И. Ленина <Развитие капитализма  в России>, написанной им в конце XIX в. На основе огромного фактического материала (данных земско-статистических подворных переписей) Ленин показал, что в социально-классовых отношениях России происходят существенные изменения: прежнее крестьянство не просто разрушается - возникают совершенно новые социальные группы в сельском населении, которые характеризуются различной системой хозяйствования, образом жизни, культурным и образовательным уровнем и т.д. Аналогичные процессы происходят и в промышленности: формируется новая социально-профессиональная структура населения России, четко прослеживаются регионально-территориальные особенности этих процессов [52]. Эта работа Ленина сохраняет свою научную ценность в качестве серьезного, кропотливого исследования социальных процессов, рассматриваемых в рамках ясно изложенной теоретико-социологической концепции.

  Позже В.И. Лениным  было дано наиболее полное в марксистской социологии определение классов: <Большие  группы людей, различающиеся по их месту  в исторически определенной системе  общественного производства, по их отношению (большей частью закрепленному  и оформленному в законах) к средствам  производства, по их роли в общественной организации труда, а следовательно, по способам получения и размерам той доли общественного богатства, которой они располагают. Классы - это такие группы людей, из которых одна может себе присваивать труд другой, благодаря различию их места в определенном укладе общественного хозяйства> [51]. Классовая дифференциация возникает в сфере производства на основе общественного разделения труда и частной собственности на средства производства. Кроме того, ленинское определение класса содержит в себе, наряду с общественно-экономическими характеристиками, и ряд признаков, относящихся к общественно-политическим аспектам, а именно: классы формируют сознание о своей исторической роли и свою идеологию (от <класса - в себе> до <класса - для себя>); политически организованы; занимают различное положение в общественной системе распределения социальной и политической власти, что неизбежно ведет к классовой борьбе.

  В <распределительной> теории (М. Туган-Барановский, В. Чернов, П. Струве и др.) класс понимался как социальная группа, члены которой находятся в одинаковом социальном положении (статус) по отношению к процессу общественного присвоения прибавочного продукта, произведенного ею или другими группами, в результате чего имеют общие экономические и политические интересы. Классообразующим признаком выступает доход, его виды и размер.

  <Организационная>  теория (А. Богданов, В. Шулятиков и др.) на первое место среди классообразующих признаков выдвигала возможности класса участвовать в организации общественной жизни как системы. Руководители, организаторы жизни - это <командующие классы>, а потребители, исполнители их воли - другие классы.

  <Производственная> теория (С. Солнцев и др.) трактовала  классы как категории хозяйственного  строя, как группы лиц, объединяемых  одинаковым положением в системе  общественного производства, общими  источниками дохода, общностью интересов.

  В полемике с ними складывалась <стратификационная> теория П.Сорокина, который предложил наиболее подробную классификацию социальных групп на основе некоторых теоретико-методологических принципов. Он определял класс как <кумулятивную> группу, сочетающую три элементарных группировки: профессиональную, имущественную, правовую. Класс не монолитен, а стратифицирован. Изучению проблем <социального пространства>, т.е. пространства внутригрупповых и межгрупповых отношений, Сорокин посвятил второй том <Системы социологии>. Общество расслаивается <подобно куску слюды. Частицы слюды не одинаково прочно связаны: по линии расслоения они легко разделяются, в пределах слоя они крепче сцеплены взаимно> [101]. Попытки установить основные линии дифференциации по одному из признаков социального слоя являются, по Сорокину, упрощенными. Будучи в Америке и приступая к созданию своей теории <социальной стратификации и мобильности>, П. Сорокин опирался на российский и европейский опыт эмпирических исследований этих проблем.

  В основе эмпирической базы данных о рабочем классе России лежали статистические методы (сплошные и выборочные обследования). Такие  статистики с мировым именем, как  А. Чупров и А. Кауфман, полагали, что <трудовая статистика> характеризуется разрозненностью и многообразием исследовательских программ, идущих вразрез с общими методологическими требованиями: сравнимостью полученных данных и их преемственностью. Многие статистики считали свою науку <самой точной и основной наукой об обществе>, упрекая социологию в неразработанности ее теоретико-методологических положений [139]

  Однако социологи (П. Сорокин, К Тахтарев, С. Первушин и др.) подчеркивали, что социология должна выделяться в самостоятельную дисциплину. Ее не следует смешивать с социальной статистикой. Последняя, наряду с математикой, выполняет для нее служебную роль.

  Другим методом  в исследованиях социальной дифференциации был монографический: изучались  типологические совокупности явлений  путем первичных наблюдений, описания и анализа, например, отрасли, предприятия. Значительно реже использовалось интервьюирование и чаще - анкетирование, хотя и здесь  возникали многочисленные проблемы (низкий уровень грамотности рабочих, двусмысленность формулируемых вопросов, отсутствие гипотез и т.д.).

  3. Поиски методологических подходов и работы конца 80-х-начала 90-х годов

  Разрабатывавшаяся с начала 80-х гг. новосибирскими социологами  под руководством Т.И. Заславской экономическая социология диктовала изучение всего комплекса социальных регуляторов экономики, ее социального механизма. Речь шла о дифференциации <взаимодействия субъектов власти, взаимодействия в иерархии управления>, о позиции разных социальных групп в перестройке (об их отношении к новым формам хозяйствования, готовности работать в новых условиях) [149].

  Теперь уже  публично подвергается критике доктрина социальной структуры по формуле <два  класса - один слой> [94, с. 29-35]. Р.В. Рывкина  ставит ряд вопросов: из каких классов, групп и слоев реально состоит современное общество и какова их субординация; каковы критерии социальной дифференциации, динамика социальной структуры, механизмы ее воспроизводства и др. [95]. Ею же впервые показана связь социальной структуры и экономики [95, с. 5-6].

  Экономическая реформа, плюрализация форм собственности с необходимостью повлекли изменения социальной структуры. Изменяется общественная форма всех социальных институтов: экономических, политических, культурных, собственности и власти. Происходит глубокий общественный переворот и преобразование тех основ и регуляторов, которые формируют социальную структуру. Изменяется сама природа ее компонентов, групп и общи остей, появляются новые экономические классы, слои или страты со своей системой социальных конфликтов и противоречий [118].

  Процесс формирования новой социальной структуры, ее состава  происходит под воздействием трех основных факторов.

  Первый - возникновение  новых социальных общностей на основе плюрализации форм собственности. Это специфические слои рабочих и инженерно-технических работников, занятые в кооперативах по трудовым соглашениям или постоянно занятые в них по найму, работники смешанных предприятий и организаций с участием иностранного капитала и т.д.

  Второй - трансформация  государственной формы собственности  и изменение положения традиционных классово-групповых общностей: их границ, количественно-качественных характеристик, возникновение пограничных и  маргинальных слоев.

  Третий - появление  новых классов, новой элиты.

  Переход от советского к более демократическому обществу рассматривается как процесс станов/гения гражданского общества - демократического, рыночного, правового. Оно, с одной стороны, является полем, на котором развертывается борьба разнонаправленных частных и групповых интересов, субъектами которых выступают различные слои и общности, а с другой - активным фактором этого процесса. В связи с этим главным становится вычленение гражданского общества из государства, определение его принципиальных границ, общей структуры и функций, анализ историко-теоретического наследия по проблеме, а далее - переход к изучению состава и структуры самого гражданского общества, его функций, взаимодействий составляющих его компонентов - так формулируются программные задачи исследований в рамкам социоструктурной проблематики [73; 105; 113, с. 25; 121; 123]. В конце 80-х гг. впервые был раскрыт социальный смысл отказа КПСС от стратификационного подхода к обществу. С начала 90-х гг. этот подход входит в практику исследований.

  Утверждается  преимущественно стратификационная парадигма изучения социального расслоения, согласно которой общество предстает в категориях многомерного иерархически организованного социального пространства, где социальные группы и слои различаются по степени обладания собственностью, властью, доходами, социальным статусом [75; 79; 80; 102; 106; 118, с. 71; 131; 138].

  Выполненные в рамках такого подхода первые исследования (91-94 гг.) свидетельствуют о крайней  неустойчивости социальной структуры  кризисного общества на уровне процессов, происходящих внутри как ранее сложившихся  социальных групп, так и новых  слоев.

  На первый план в качестве дифференцирующего  признака выступает, естественно, многоукладность отношений собственности, но еще более - имущественное неравенство. Социальная поляризация приобретает <запредельные> размеры.

  Развитие  новых общественных отношений резко  активизирует проявление двух тенденций. С одной стороны, радикальные  изменения в формах собственности  определяют некоторую свободу в  действиях, способствуют реализации потенций личности, с другой - стимулируют  социальное отчуждение. Прежние, советские  формы несвободы, зависимости от государства дополняются новыми: люди начинают ощущать <кожей>, что  их личность превращается в рыночный товар. Зыбкость социального статуса, исчезновение традиционных механизмов регуляции экономического и социального  поведения, разрушение прежних и  неустойчивость новых форм социальной организации препятствуют осознанию  особых интересов общностей - будь то наемные работники, предприниматели (<новые русские>) или иные. Возникает  множество промежуточных, маргинальных, трудно идентифицируемых групп. Маргинальное положение, как показывают данные последних  исследований, ведет к тому, что  представители той или иной группы наемных работников - рабочие, служащие, специалисты - на вопрос о принадлежности к определенному слою, т.е. на уровне самоидентификации, часто не соотносят  себя ни с одним из них [22].

  По сведениям  ГУВД Москвы, на конец 1995 г. в столице было до 300 тысяч бездомных. Изучению их образа жизни и социальной организации было посвящено исследование <Москва, 1993-1995 гг.>, проведенное ВЦИОМом. Авторы использовали углубленные биографические интервью, анализ дел в московском спецприемнике для лиц без определенного места жительства [127]. Изучение бездомных, бродяг, нищих выросло в целое направление работ санкт-петербургских социологов (Я. Гилинский), которые публикуют данные наблюдений, опросов, статистики и жизненные биографии этого <андеркласса>. Они изучают понятие <бездомность>, причины ее возникновения, ее динамику в СПб, анализируют состав бездомных и другие проблемы [18].

  В <продвинутых> странах с рыночной экономикой модель социальной структуры общества выглядит как <лимон>, с развитой центральной  частью (средние слои), относительно невысокими полюсами высшего класса (элита) и беднейших слоев. В латиноамериканских странах она напоминает Эйфелеву башню, где имеют место широкое  основание (бедные слои), вытянутая  средняя часть (средние слои) и  верхушка (элита).

  Третья модель характерна для многих стран Центральной  и Восточной Европы, как и для  постсоветской России, - это своеобразная, придавленная к земле пирамида, где  большинство населения прижато  книзу - 80%, тогда как около 3-5% богатых  составляют ее вершину, а среднего класса как бы и вовсе нет.

  Проблема  средних слоев в последние  годы становится предметом активной дискуссии [8, 35, 103, 135]. Повышенный интерес  к ней объясняется, прежде всего, тем, что западные концепции <среднего класса> - либо в понятиях <самодеятельного  населения> (мелкие, средние собственники, лица свободных профессий), либо в  категориях носителей доминирующего  стиля жизни - не применимы к российскому  обществу 90-х годов. В таком понимании <средний класс>, являющийся основой  социальной стабильности, определенно  отсутствует. Т. Заславская, выделяя основную, срединную часть российского общества (куда она включает все слои, кроме элиты и <социального дна>), разделяет его, в свою очередь, на четыре слоя - верхний средний, средний, базовый и нижний [35].

  Активно дискутируются  вопросы о содержании понятия <предпринимательство>, о слое предпринимателей, его границах, социальных характеристиках [15, 19, 81, 86, 122]. Так, Т. Заславская предлагает различать предпринимательство в узком и широком смыслах; к собственно предпринимателям (в узком смысле) следует относить ядро группы, отвечающее всем базовым признакам предпринимательства. Для определения более широкого круга лиц, причастных к предпринимательской деятельности, Заславская вводит новый термин <бизнес-слой> как родовое понятие, объединяющее всех, в той или иной степени занятых бизнесом, начиная с собственников предприятий, банков и фирм, кончая наемными работниками. По данным исследования, проведенного ВЦИОМом и Интерцентром с марта по декабрь 1993 г. и охватившего 2354 работника, бизнес-слой крайне не однороден, но достаточно многочисленен - 11,5% всего работающего населения [32, с. 8-14].

  О сложной  структуре слоя предпринимателей говорят  и другие исследования. В него включаются 1) предприниматели - собственники, владельцы - директора малых предприятий  и председатели кооперативов; 2) менеджеры  негосударственных предприятий, не являющиеся собственниками этих предприятий; 3) руководители общественных организаций, представляющих интересы предпринимателей или их отдельных групп [113, кн. 2, с. 125-126]. Значительный акцент в исследованиях  делается на особенностях российского  малого бизнеса: его состав, динамика развития, основные направления государственной  политики по отношению к нему [7, 49, 55, 86].

  Реформирование  экономики и политических институтов российского общества выдвинули  властные отношения на авансцену  анализа социального неравенства [14, 153]. На необходимости использования  этого критерия при изучении любого общества настаивали польские, венгерские, югославские социологи еще в 70-е, 80-е гг. Именно тогда они начали глубокие исследования социальной структуры  в своих странах с использованием, наряду с другими критериями социального  расслоения, веберовского критерия власти, властного престижа. Подчеркивалось, что источники власти базируются на монополии на средства производства и определенном положении в уже сформировавшейся социальной структуре, но роль властных отношений возрастает по мере развития и усложнения общественной организации и по мере фактического обобществления производства. Разрастается бюрократический аппарат, укрепляется его положение в социальной иерархии. Он становится основным источником всех видов власти, которая приобретает самостоятельный характер, проникает во все сферы социальной действительности. Происходит бюрократизация всех социальных отношений, а бюрократия становится доминантной социальной группой.

  Власть также  базируется на профессиональном разделении труда и тесно переплетается  с бюрократией. Реализация этой основы власти приводит к технократизации общественных отношений или к системе, являющейся гибридом технократических и бюрократических отношений.

  Снятие идеологических запретов стимулировало поиски, прежде всего, теоретико-методологического  характера. В рамках стратификационного подхода исследователи прибегают к выяснению эмпирических индикаторов владения собственностью и распоряжения ею, статуса в сфере занятости, доходов и имущественного положения, позиции во властной и управленческой структуре [26, 38, 79]. Появились публикации, опирающиеся на теорию П. Бурдье, акцентирующие функции символического капитала в системе отношений социального неравенства, усиливается интерес к проблеме <социальная структура и социальное неравенство> [41, 44]. Естественно, остается одним из ведущих марксистский подход, согласно которому следует ожидать становления новых солидарностей работников наемного труда и, с другой стороны - работодателей, собственников средств производства.

  Властные  отношения становятся не только методологически  критериальными. Они кристаллизируются в массовом сознании, обретают функцию социальной идентификации личности по принципу <от противного>. Было показано, что люди более отчетливо осознают, к какому социальному слою они не принадлежат, но еще не способны идентифицировать особый интерес собственного социального слоя вследствие его неустойчивости. Некоторые авторы, исходя из многогранности, сложности властных отношений, предлагают создать науку о власти - кратологию, которая систематизировала бы разнообразные доктрины, концепции и теории о власти [140].

  В 90-е гг. в особое направление выделяются исследования правящей элиты. Объектом исследования становятся различные  группы элит: правящие элиты, бизнес-элиты, региональные элиты, контрэлиты (лидеры политических партий и движений), изучаются биографии представителей различных групп [10, 31, 50, 69, 96, 99]. О. Крыштановская выделяет три этапа формирования элиты. 1987 г. - создание комсомольских коммерческих структур (Центры научно-технического творчества молодежи), 1989 г. - возникновение бизнес-элиты политической и экономической. Обе они в значительной степени состоят из представителей старой номенклатуры. Начиная с 1991 г. формируется новая (по составу) правящая элита, хотя механизмы ее воспроизводства остаются невыясненными [113, кн. 1, с. 162-182]. Финансово-промышленные корпорации, власть и теневые (нередко криминальные) структуры переплетаются. К концу 90-х гг. наблюдается процесс сращивания экономической и политической элиты не только в центре, но и в регионах, нарастают противоречия и противоборства между ними.

  4. Взгляд в будущее

  Проблематика  изучения социальной структуры определяется реальными социальными процессами и состоянием теоретико-методологической рефлексии научного сообщества.

  Последняя, как уже говорилось, заметно активизирована. Наряду с марксистским подходом российские социологи используют и структурно-функционалистские концепции, и феноменологические, и, если угодно, эклектику разных теоретических парадигм. Следует ожидать (к тому немало оснований) публикаций, в которых будет сделана попытка интегрировать эти подходы в некоторую концепцию, адекватную динамичности сложных процессов в обществе, глубокими корнями связанного с недавним советским и далеким дореволюционным прошлым. Несформированность теоретико-концептуальных предпосылок диктует многообразие методов эмпирических исследований, в ряду которых и совершенствование официальной статистики, и расширение качественной методологии, например, изучение жизненных путей представителей различных социальных групп. То, что сегодня обнаруживают исследования динамики социального расслоения, позволяет высказать некоторые предположения, которые лишь в самых общих чертах описывают эти процессы.

  Переход от экстенсивной к интенсивной модели развития и реструктурирования экономики  сказывается на коренных социальных отношениях, прежде всего из-за отказа от политики полной занятости и уравниловки  в распределении. В результате неодинаковых условий хозяйствования, отраслевых и региональных различий в обстановке стагнации вначале, а сейчас - экономического спада появляются противоположные  эффекты: рост безработицы, социальная поляризация общества, существенное возрастание региональных различий. Динамичные изменения в социальной структуре по скорости протекания и  глубине могут быть сравнимы лишь с периодом начальной индустриализации.