Восток и запад: диалог цивилизаций

Министерство образования  и науки Республики Казахстан

Международный Университет  Информационных Технологий

Реферат

На тему: «Восток и запад: диалог цивилизаций»

по дисциплине Политология

Выполнила: Сарсенбаева Ж.Е.

Проверил: .

Алматы – 2012

Содержание:

1. Введение………………………………………………………..3
2. Развитие политической мысли на Востоке и Западе……………………………….4-9
3. Особенности применения атмосферных оптических линий связи….9
4. Основные положительные  особенности АОЛС……………………..10
5. Влияние погодных условий…………………………………………..11-12
6. Доступность канала связи………………………………………….....13-14
7. Заключение……………………………………………………………..15
8. Список использованной литературы………………………………....16

Введение

Еще с древних времен наш  мир разделился на две великие  цивилизации: Восток и Запад. Это  две культуры, с богатыми традициями и образом жизни. Они далеки друг от друга, как культурной жизнью, так  и материальными ценностями. Восток всегда был воплощением иррациональности, запад – полная противоположность. Действительно ли Восток и Запад  так сильно противостоят друг другу, или являются  дополнением? Существует множество мнений по этому вопросу.

Будучи «соседними» культурами, они должны поддерживать отношения, но эти отношения не всегда дружеские. Одним из видов диалога цивилизаций  в современных условиях выступает  диалог политический, так как только он способен сформировать стратегию  и тактику гармоничного сосуществования  миров. Каждая страна мира обладает своей  политической культурой, которой присуща  ряд характеристик. Так в странах  Запада доминирует политическая культура, основанная на либерально-демократических  принципах, индивидуализме , достижениях научно-технического прогресса. Политическая культура стран Востока базируется на совершенно иных принципах: традиционализм, коллективизм, религиозность.

§1. Политическая мысль Востока

Восток издавна осознавался европейцами как заманчивый и чужой, его восхваляли и порицали, говорили о его стабильности или неисторичности, о глубинной духовности, поднимающей человека над его эмпирическим существованием, или, напротив о косности и рабстве. Эти и многие другие противоречивые определения нашли отражение и в специальных теориях истории, созданных теориями, созданных европейскими философами, культурологами, политологами, историками. При этом Восток, как правило, воспринимался в соотнесении с Западом, так что теоретическое осмысление, осознание его специфики и своеобразия на европейском фоне было и одновременно и проявлением собственного европейского самосознания. Так и сложились поняти «Восток» и «Запад», которыми мы до сих пор - критически или догматически, осознанно или неосознанно - пользуемся. Но что же мы имеем в виду, когда оперируем этими понятиями? Отвечая на этот прямой вопрос, обратимся к философии истории Г.В.Ф. Гегеля, где интересующие нас понятия впервые использованы в строгой теоретической форме.

Под именем «Восток» этот мыслитель объединяет древние  цивилизации Азии и примыкающей  к ней Северной Африки: Китай, Индию и Персию, а в составе последней - зендский народ (народ Заратустра), Ассирию, Вавилонию, Мидию, Иран, Сирию, Финикию, Иудею и Египет. Кроме того, имея в виду христианскую эпоху всемирной истории, он причисляет к Востоку исламский мир. Таким образом, Восток выступаету Гегеля в виде трёх культурно-исторических миров: китайского, индийского и ближневосточного. Двигаясь дальше на Запад, мы попадаем из Западной Азии (Ближний Восток) в Европу. В древности в ее южной части, на островах и полуостровах северного Средиземноморья сложились две цивилизации (из числа известных во времена Гегеля): греческая и римская. Этот античный мир и возникшая уже в христианскую эпоху западноевропейская цивилизация составляют у Гегеля собственно «Запад».

Цивилизации Древнего Востока (Древнего Египта, Вавилона, Индии  и Китая) сохранили фрагментарные  суждения об устройстве государства, искусстве  правления. Существовавшие тогда представления  об общественном порядке при некоторых  особенностях и различиях исходили их тезиса о божественном характере власти и положения о том, что государство является составной частью мирового космического порядка. Иррациональная система земледелия обусловила господство деспотических форм правления, которые только и были в состоянии обеспечить эффективность аграрного производства, для чего постоянно требовалось сгонять людей на рытье каналов, посевные и уборочные работы. Поэтому размышления об устройстве общества имели, как правило, характер наставлений для повседневной жизни, которые больше акцентировали внимание на обязанностях подданных государства.

Ярким примером восточной  политической мысли является Китай. Древнекитайское государство представляло собой разновидность восточной деспотии. Глава государства, наследственный монарх, одновременно являлся первым жрецом и единственным землевладельцем. Он опирался на наследственную земельную аристократию, составляющую государственный аппарат. Большую часть населения составляли бесправные, подневольные общинники (простолюдины). Отношения между этими сословиями были напряженные: в стране часто вспыхивали заговоры и перевороты. На таком социальном фоне развивалась политическая мысль. Она была прагматична и пыталась реагировать на потребности практики.

Одним из самых  влиятельных политических учений Древнего Китая было конфуцианство. Конфуций (Кун Фу - Цзы, 551 - 479 г. до н.э.) был родоначальником философской и политической мысли Китая.

Его политическое учение исходит из того, что идеальное  правление государством должно опираться  на мораль. И прежде всего на такие  этические понятия, как “взаимосвязь”, “золотая середина” и “человеколюбие”. Конфуций полагал, что эти понятия  составляют “правильный путь” (дао), которому должен следовать каждый, кто желает жить в согласии с самим собой и с другими людьми. “Благородные мужи” (правители) должны проявлять заботу о своих подданных, воспитывать их силой собственного нравственного примера. Благородством Конфуций наделял тех, кто в своей жизни следует моральным заповедям: “будь требователен к себе”, “живи в согласии с другими”, “в делах своих следуй долгу и закону” и т.д. Государство, по Конфуцию, представляет собой большую семью, где правитель - это отец, а подданные - его сыновья.

Прямо противоположная  система организации государства  была предложена представителями другой философской школы Древнего Китая, доминировавшей в середине 4 в. до н.э., - школы легистов (законников).

Мудрого правителя, отца своего народа, добродетели которого прославляли конфуцианцы, легисты заменили деспотом. Он правит с помощью системы жестоких наказаний, круговой поруки и взаимного доносительства. Только так, считали они, можно воспитать истинную добродетель. Необходимость подобных методов правления один из основоположников этой школы, Шан Ян, обосновывал тем, что и люди, и общество меняются. По его мнению, “в древности люди были просты и поэтому честны; ныне же люди хитры и поэтому нечестны”. Если раньше и можно было управлять людьми, исходя из добродетели, то теперь необходимо, чтобы в государстве было много наказаний и мало наград; следует жестоко карать за самые мелкие преступления, тогда больше им неоткуда будет взяться; разобщать людей нужно взаимной подозрительностью, слежкой и доносительством.

Поит мысль Запада

Победа Запада в холодной войне воспринята адептами либеральной  идеологии едва ли не как конец  Востока – как крушение последней  преграды на пути окончательной вестернизации мира*. Никогда еще посягательство на Восток как феномен мировой истории и культуры не принимало столь масштабный и откровенный характер. Во всех странах мира усердствуют западные миссионеры – модернизаторы, дающие местным властным и интеллектуальным элитам указания, как побыстрее покончить с традиционной восточной ментальностью** и осовременить народы и континенты. Все это совершается под лозунгом «открытого общества»***. Последнее означает мир без границ, без специфической культурной и национальной идентичности****, лишенный таких «архаичных» добродетелей, как чувство Родины, патриотизм, национализм.

При этом, однако, принимается  как само собой разумеющееся, что  именно незападный мир должен освободиться от своей идентичности, целиком открыться внешнему влиянию, покончить с «химерой» национального суверенитета и государственности. Что же касается Запада, то он здесь выступает не как особый культурный мир наряду с другими мирами, а как воплощенная «общечеловечность», с такими «нейтральными» атрибутами, как всеобщая рациональность, общечеловеческий интерес, права человека и т. п.

Современная либеральная  апологетика в чем-то напоминает коммунистическую: она тоже твердит «о полной и окончательной» победе Запада в мире, о «небывалых достижениях и решающих преимуществах». Между тем непредубежденный взгляд показывает, что целиком совершенных обществ на Земле не было и, вероятно, никогда не будет – проекты достижения земного рая неизменно обнаруживали эффект бумеранга, заставляя народы трезветь и восстанавливать способность к самокритике. Есть несомненные преимущества западной цивилизации в целом ряде областей человеческого бытия, но есть и изъяны, способные стать трагическими, если мы вовремя не обратим на них внимание и не предложим альтернативу. Но чтобы альтернативы сохранились в распоряжении человечества, не надо искоренять его культурно-цивилизационное многообразие, не надо искать полных и окончательных» побед одной цивилизации над всеми другими. С глубокой древности сложилось специфическое разделение труда, при котором Запад выступал поставщиком инновационных технологий (в том числе и социальных), а Восток – духовных инициатив надэмпирического, неутилитарного характера. Разве может быть случайностью тот факт, что все великие мировые религии зародились не на Западе, а на Востоке? Различие Запада и Востока, возможно, имеет для человечества то же значение, что и различие левого и правого полушарий человеческого мозга. Вестернизировать мир, сделать его однополярным – то же самое, что сделать наш мозг однополушарным, лишенным его правой, образно-интуитивной структуры. Совсем не случайно над современной западной цивилизацией нависло проклятие «одномерного» человека, утрачивающего надэмпирическое, духовное измерение. Понижение статуса Востока в мире и ослабление исходящих от него импульсов грозит вселенским торжеством одномерного массового общества.

ОСНОВНЫЕ ПРИНЦИПЫ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЖИЗНИ НА ЗАПАДЕ

Прежде чем говорить о  принципах, на которых строится политическая жизнь на Западе, следует еще раз  подчеркнуть тот главный принцип , из которого мы будем исходить во всех наших рассуждениях. Это – принцип равенства культур Востока и Запада. К сожалению, насаждаемый десятилетиями атеизм мало что дал нашему научному сообществу. Парадоксальность секуляризации* состоит в том, что забвение заветов великих мировых религий (христианства, магометанства, буддизма**) не освободило общественное сознание от мифов и утопий***, а, напротив, отдало его во власть им.

Реалистичность религиозного принципа проявилась в том, что он учит осознанию несовершенства нашей  земной жизни, которой не дано превратиться в рай. В этом смысле все политические, равно как и иные общественные построения на Западе и на Востоке  одинаково несовершенны. Обретения  в одном отношении оплачиваются потерями в другом. Прежде коммунистический Восток олицетворял абсолютное добро («земной рай»), а капиталистический  Запад – абсолютное зло; теперь, кажется, они поменялись местами. Инфантильному  политическому сознанию, сформировавшемуся  в условиях «железного занавеса», свойственно  создавать мифические образы внешнего мира. Пока коммунистическая пропаганда действительно влияла на умы, находящиеся  под ее опекой, массовое сознание верило в то, что Запад «лежит во зле».

Поэтому наш дискурс о  политике на Западе и на Востоке  будет развертываться на основе общей  презумпции несовершенства земных порядков, по-разному проявляющегося на Западе и на Востоке, но всегда обязывающего человека не терять трезвости, не поддаваться  иллюзиям, не доверять мифам о скором наступлении земного рая, как  только будет выполнено одно «заветное» условие (принята «безупречная»  форма собственности, «безупречный»  политический режим и «безупречное» учение). Человеку много дано на этой Земле, он многое в состоянии сделать, но у него нет никаких чудодейственных гарантий успеха: и наша личная жизнь, и жизнь историческая – это постоянный риск, в условиях которого нам всегда требуются трезвость и мужество.

Ниже будут описаны  основные принципы политической жизни  на Западе. К ним мы тоже должны подходить  с позиций критического реализма, которому учат великие мировые религии: наша земная жизнь несовершенна но определению, а это означает, что принципы, хорошие в одном отношении, оказываются плохими в другом – за все приходится платить свою цену. Поэтому и структура каждого параграфа, раскрывающего очередной принцип политической жизни, предполагает ответ на три вопроса: о происхождении и условиях действия указанного принципа, о его собственно политическом содержании и, наконец, о его цене – связанных с ним моральных и практических издержках.

Политика как разновидность  технологии

Политическое содержание технологического принципа

Человек политический европейского Нового времени является разновидностью «технологического» человека. В своем  отношении к обществу он исповедует примерно те же установки, которые выше были раскрыты как проявления технологического принципа вообще. Отправным пунктом  политического утилитаризма является ощущение разъединенности с окружающим обществом, отсутствие чувства сыновней причастности к его заветам и  традициям. Наука политики – холодная инструментальная наука, которая учит тому, как достигать результатов, а не тому, как следовать ценностям. Она вырабатывается людьми, не чувствующими себя связанными заветами и кодексами  того или иного общества. Основания  такой науки заложил политический мыслитель эпохи Возрождения  Никколо Макиавелли* (1469–1527). Он впервые со всей откровенностью выступает не в качестве учителя политической мудрости, раскрывающего суть общественного порядка и его космологическое** и антропологическое назначение, а в качестве эксперта, выдающего полезные рецепты держателям или соискателям власти.

Освобождение политики от морали вполне соответствует другому  императиву модерна – освобождению науки от нравственно-религиозных  резонов. Принцип разделения Истины и Добра приводит к измельчанию  истины – превращению ее в разновидность  сугубо инструментального, технологического знания, способного, на первый взгляд, равно служить добру и злу  в зависимости от того, в чьем распоряжении оно окажется. Однако более внимательное прочтение контекста, в котором выступает эта видимая  инструментальная нейтральность, показывает, что эффективность обладает одним  люциферовым свойством: она возрастает по мере своего освобождения от моральных табу, от нравственных норм и запретов. Вот почему в политике, с тех пор как она явилась нам как область инструментального, как правило, побеждают худшие, а проигрывают лучшие – те, кто сохраняет «архаическое», неинструментальное отношение к политике как поиску высшего коллективного блага, как искусству справедливости.

Технологический принцип  в политике надлежит раскрыть еще  и с той стороны, где обнажается связь между стимулами и отдачей. Здесь скрыты некоторые антропологические  тайны политики, близкие антропологическим  тайнам капиталистической рыночной экономики. Западные эксперты, консультируя властные элиты стран «третьего  мира», проводящие экономические реформы по западному образцу, с удивлением отметили одну обескураживающую особенность «туземного» населения. Капиталистическая экономика накопления строится на такой общей презумпции: и приложение труда, и приложение капитала зависят от размера ожидаемого дохода (отдачи). Скажем, в условиях, когда рабочий стоит перед выбором: работать 30 часов в неделю и получать 200 долларов или работать 60 часов и получать 400, он неизменно выберет второй вариант. Но во многих странах Африки и Латинской Америки оказалось, что рабочие зачастую предпочитают довольствоваться самым маленьким заработком, лишь бы не посягали на их досуг и другие формы внеутилитарного времяпрепровождения. При такой ментальности «нормальная» капиталистическая экономика развиваться не может.

Итак, мы открываем для  себя антропологическую тайну рыночной экономики накопления: в основе ее лежит неутоляемая, безграничная алчность, при которой любой достигнутый результат не удовлетворяет и соответствующий экономический агент готов преумножать усилия, если рассчитывает на преумножение результата.

Точно такова же и механика власти. Подобно тому как рыночные законы накопления предполагают ненасытную алчность – отношение к деньгам как средству добывания все новых денег, – технологии политической власти предполагают ненасытное властолюбие или честолюбие. Наиболее эффективно пользуется политическими технологиями не тот, для кого власть всего лишь средство достижения определенных целей, осуществив которые, он «успокаивается», а тот, для кого она самоцель и в возрастании которой он никаких пределов не мыслит. Как писал Ф. Ницше, открывший многие деликатные тайны посттрадиционного, пострелигиозного человека: «Не нужда, не страсть – нет! Любовь к власти есть демон людей. Дайте им все – здоровье, пищу, жилище, образование, – и они будут несчастны, капризны, потому что демон ждет, ждет и хочет удовлетворения. Отнимите у них все и удовлетворите их демона, и они станут счастливыми, так счастливы, как могут быть счастливы люди демона».

Принцип разделения власти

Мы уже говорили о том, что одним из основополагающих принципов политической жизни на Западе является выборный характер власти. Теперь нам предстоит внести некоторые  дополнительные уточнения. Политическая демократия – это не просто власть большинства. Уже Аристотель предупреждал по поводу того, что власть большинства  способна стать более несносной и необузданной тиранией, чем неограниченная единоличная власть. Устойчивые демократии формируются в условиях, когда власть большинства регулируется общеобязательными конституционными правовыми нормами. Именно эти нормы делают власть большинства ограниченной.

Во-первых, она не может  распространяться на определенные сферы  частной жизни, в которых гражданин  волен поступать по своему усмотрению, не оглядываясь на демократическую «волю народа», представленную государством и его учреждениями. Как отмечал по этому поводу Б. Констан, есть вещи, в отношении которых «законодатель не имеет права законодательствовать».

Во-вторых, воля большинства  должна оставлять определенные гарантии для меньшинства, для оппозиции. Если воля большинства станет абсолютной, исключающей любую другую волю, то оппозиция исчезнет, а вместе с  нею исчезнет и демократический  выбор избирателей. Важно понять, что шансы демократии связаны  с шансами оппозиции, устранение которой дает «вечную власть вечного  авангарда».

Надо сказать, что все  эти вопросы на Западе возникли не только на основе непосредственного  исторического опыта стран, покончивших  с монархией или решивших ее ограничить конституционным правлением. Политическое развитие Европы чрезвычайно ускорил  тот факт, что Европа мудрела и образовывалась, не только учась на собственных ошибках, но изучая опыт политической истории античности. Мы привыкли связывать эпоху Возрождения в Европе с расцветом культуры и искусства, разбуженных приобщением к высокой античной классике. Но Возрождение разбудило и политическую мысль Запада, открывшего для себя наследие античной демократии (Греция) и античного республикализма (Рим).

создатели демократических  конституций на Западе были скорее осмотрительными, придирчивыми реалистами, чем революционными аналитиками, верившими  в безупречного «нового человека». Они хотели воскресить лучшие политические достижения античности, осознавая в  то же время, что история безжалостно  поступила с этими достижениями, что демократии прошлого оступались и гибли.

Реализация принципа

Законодательная власть избирается народом и таким образом реализует  его политически!!, суверенитет, его статус источника власти. Исполнительная власть подотчетна законодательной, но в то же время обладает своими автономными правами. Прерогативы законодательной власти основаны на принципе легитимности власти, относительная автономия исполнительной власти призвана обеспечить ее эффективность – оперативность и действенность ее решений. Между легитимностью и эффективностью могут возникать противоречия, ибо первый принцип предусматривает многочисленные процедуры согласования действий исполнительной власти в парламенте (конгрессе), что может отрицательно сказываться на оперативности и действенности ее решений.

В США между Конгрессом и президентом периодически возникают  противоречия, связанные с несовпадением  двух критериев: легитимности и эффективности. Исполнительная власть, естественно, стремится  к тому, чтобы ее руки были развязаны  и сетует на многочисленные регламентации  и опеку со стороны Конгресса. В частности, американские президенты в эпоху «холодной войны» жаловались на то, что в военно-политическом противоборстве с СССР они теряют драгоценное время на бесконечных согласованиях решений с Конгрессом, в то время как правители СССР свободны в своих действиях и могут принимать решения, например о размещении новых ракет средней дальности в странах Восточной Европы, без всякого согласования с бесправным и декоративным Верховным Советом СССР. Отцы-основатели Америки предвидели подобные коллизии, но при этом полагали, что легитимность в долгосрочном плане важнее конъюнктурной эффективности. Поэтому главные усилия они посвятили проблеме законодательного контроля над действиями исполнительной власти и заложили основы сильного Конгресса.

Остановимся теперь на специфических  основаниях и прерогативах третьей  ветви власти – судебной. Независимость  судебной власти означает, что она  не подчиняется ни исполнительной, ни законодательной власти, и вообще не подчиняется ни одной общественной инстанции, кроме Его Величества Закона. Обычное, связанное с авторитаро-под-даннической традицией понимание закона или права состоит в том, что последнее требуется как средство в руках государства-орудия, предназначенное подчинить граждан государству как воплощению высшей коллективной воли или высшего блага. Но суть правового принципа как источника независимой судебной власти состоит как раз в том, что он требует подчинения закону не только отдельных граждан, но и самого государства. Речь идет, таким образом, о своеобразном дуализме государства и права. Перед лицом права государство как бы понижается в своем статусе и вместо олицетворения всеобщей воли выступает как одна из частных инстанций, способная быть столь же небезупречной и небескорыстной, как и любые другие частные инстанции, и потому нуждающейся в юридическом присмотре.

Такое понимание государства  плохо вписывается не только в  не-западную политическую и культурную традицию. По свидетельству специалистов в области конституционного права, оно плохо дается и континентальной  Европе. Так, французский специалист в этой области И. Коннак отмечает, что во Франции публичная власть не устает напоминать гражданам, что она представляет волю большинства и потому должна иметь неограниченные права. «С того момента, как власть стала воплощать демократическую волю народа, все то, что ограничивает эту власть, признается антидемократическим»*.

Западная политическая теория настаивает на разграничении сферы  интересов и сферы ценностей  и считает «цивилизованной» только такую политику, которая связана  с прагматикой интереса, а не с  «фанатизмом» ценностного принципа. Теория намеренно не проговаривает  свои установки: она потому и считает  игру интересов более предпочтительной, что интересы открывают возможности  торга политических профессионалов и перспективу достижения консенсуса между ними.

Дело не столько в рациональности категории «интерес», сколько в  скрывающемся за этой категорией понятии  профессиональной политики, делаемой профессионалами на основе взаимной круговой поруки. Это означает, что  различие между классом политических профессионалов – держателей постов и влияний – и рядовыми избирателями несравненно важнее всяких различий внутри этого класса: между правыми  и левыми, либералами и коммунистами, националистами и компрадорами. Принцип  «системной политики», основанной на разделении власти, на самом деле предусматривает  одно действительно кардинальное разделение: между народом, лишенным права на политическую самодеятельность в тех  или иных формах прямой, партиципативной демократии, и политической номенклатурой – профессиональными игроками политики. Такова, как считается, цена политической стабильности, гарантирующей общество от эксцессов уличного насилия, массовых беспорядков, стычек и баррикад.

И если исключение внесистемной оппозиции в самом деле является высшим принципом современного политического либерализма, то из этого неминуемо вытекает, что данный либерализм почти неизменно будет становиться на сторону исполнительной власти в ее тяжбах с законодательной. В самом деле, исполнительная власть по самой сути своей ближе к идеалу закрытого клуба профессионалов, тогда как избираемые народом законодатели больше, чем профессионалы исполнительной, подвержены влиянию снизу. Вот почему современный либерализм в отличие от классического больше «любит» исполнительную власть и больше доверяет ей. В России сегодня это наглядно проявляется в той разнузданной критике Государственной думы, которую позволяют себе идеологические активисты либерального лагеря

ОСНОВНЫЕ ПРИНЦИПЫ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЖИЗНИ НА ВОСТОКЕ

Первый вопрос, который  здесь неизбежно возникает: а  можно ли говорить о Востоке как  о чем-то едином, или это слово  – всего лишь метафора сознания, взыскующего экзотики и пресытившегося западными порядками?

Вероятно, здесь можно  пойти разными путями. Можно выбрать  путь отрицательных определений, обозначив  понятием «Восток» все незападное, а можно попытаться хотя бы на уровне культурологической интуиции найти некоторые универсалии восточного опыта, восточного миросозерцания и традиции. Что же такое современное востоковедение: простая сумма страноведческих и религиоведческих направлений – индологии*, синологии**, арабистики*** и пр. или некий междисциплинарный синтез, имеющий под собой реальную общность стран и культур Востока? Я склоняюсь к последнему выводу, полагая, что существуют некие общие доминанты восточной культуры, с разной силой и четкостью представляемые в различных цивилизациях Востока – индо-буддистской, конфуцианско-буддистской (дальневосточной), мусульманской. Выделив эти доминанты (точнее, некоторые из них, нам важные) и представив их в собственно политическом воплощении, мы получили четыре принципа Востока, во многом альтернативные вышеописанным принципам Запада.

Принцип воздержания  от волюнтаристской активности

Речь идет о принципе даосизма – религиозно-мистического учения Древнего Китая, сохраненного современной  кон-фуцианско-буддистской цивилизацией в качестве великого, нестареющего завета. Дао – это принцип, альтернативный западному активизму и западной аналитической логике, расчленяющей мир, выделяющей в нем однозначные причинно-следственные связи, используемые человеком как архимедов рычаг для переделки и преобразования мира. Дао противостоит технологическому активизму Запада: оно означает такую целостность Космоса, которая не членима на отдельные силы и причины и не имеет ничего общего с земным образом Вселенной как инженерной конструкции, подчиненной законам «сопромата». Дао означает такую «великую естественность» («цзы жань»), которую нельзя смоделировать, перевести на язык технологий, отразить в научных законах, в конечной цепи причин и следствий. «Дао обладает чувствами и верностью, оно не активно и бесформенно... оно само для себя начало, само для себя основа».