Оглавление
- Оглавление
1
- Биография
Ядова Владимира Александровича
2
- Интервью
Ядовым Владимиром Александровичем
8
- О судьбе,
творчестве и отечественной социологии
9
- «Человек
и его работа»: нескончаемая тема
13
- «Человек
и его работа»: нескончаемая тема
17
- О книге
20
- Источники
27
Биография
Ядова Владимира Александровича
Ядов Владимир Александрович
– ведущий современный российский
социолог, пионер проводившихся
в СССР эмпирических социологических
исследований, один из создателей
ленинградской социологической школы,
автор диспозиционной концепции регуляции
социального поведения личности.
Является знаковой фигурой в
современной отечественной социологии,
поскольку его личная судьба
неразрывно связана с ее «вторым
рождением», когда, почти полностью уничтоженная
в 1930-е, она вновь начала развиваться в
период «хрущевской оттепели».
Родился 25 апреля 1929 в Ленинграде
(ныне Санкт-Петербург) в семье
советских интеллигентов первого
поколения. Его отец, из тамбовских
крестьян, приехав в Ленинград в 1926, получил
высшее образование в Институте им. Крупской,
после чего работал преподавателем истории
КПСС. Именно отец с его гуманитарным образованием
оказал решающее влияние на будущий профессиональный
выбор сына.
Первые годы университетского обучения
на философском факультете Ленинградского
университета (ЛГУ) окончательно сформировали
круг интересов Ядова: сначала он увлекался
общей социальной проблематикой (курсовая
работа Понятие государства у Аристотеля
и Платона), а позже сосредоточился на
проблемах общественного сознания (дипломная
работа Сталин о борьбе против социал-демократов).
Активно участвовавший в жизни комсомольской
организации еще со времен школы, на третьем
курсе университета он вступил в КПСС,
был избран заместителем секретаря комитета
комсомола ЛГУ. Однако к окончанию университета
в 1952 у Ядова возникли серьезные проблемы.
Причиной послужил давний «проступок»
отца: еще до рождения сына, во время учебы
в институте им. Крупской, он воздержался
во время голосования при обсуждении платформы
зиновьевской оппозиции. Когда во время
очередного усиления «охоты на врагов
народа» припомнили этот давний случай,
то отца исключили из КПСС, а самому Владимиру
дали выговор. Ядов лишился возможности
продолжать учебу в аспирантуре и был
вынужден самостоятельно искать работу.
К счастью, директор его бывшей школы предложила
ему работу учителя. Не смирившись с вопиющей
даже по тем временам несправедливостью,
ходил по самым разным инстанциям, пытаясь
доказать ошибочность выговора. В результате
этого «правдоискательства» его исключили
из партии.
После нескольких месяцев работы
в школе он лишился и этого
заработка. Ему пришлось стать
токарем-лекальщиком на заводе
станков-автоматов. Несмотря на
жизненные трудности, он продолжал
активно заниматься общественной деятельностью
– проводил среди рабочих политзанятия.
Вскоре ему предложили повторно вступить
в партию, но когда в райкоме услышали
подробности его исключения, то просто
обратились в Центральную контрольную
комиссию с предложением о восстановлении.
После смерти Сталина в 1953 быстро подули
«новые ветры», и он не только опять стал
членом КПСС, но и был восстановлен в 1954
на аспирантуре философского факультета
Ленинградского университета.
Продолжил изучение проблем идеологии,
познакомился с трудами Мангейма, Липпмана
и Узнадзе. В 1958 защитил кандидатскую диссертацию,
опубликованную в 1961 под названием Идеология
как форма духовной деятельности общества.
После защиты работал ассистентом
философского факультета Ленинградского
университета, читал лекции по историческому
материализму. Заняться эмпирической
социологией ему посоветовал Игорь Кон.
Парадоксально, но будущий известнейший
социолог-эмпирик первоначально воспринял
эту идею в штыки. И только потом, после
первого ознакомления с литературой по
методологии эмпирических исследований,
у Ядова возникла идея создания при философском
факультете социологической лаборатории.
Идея была воспринята более чем благосклонно,
и руководителем новой лаборатории был
назначен сам Ядов.
Первое исследование, проведенное социологической
лабораторией, касалось бюджетов свободного
времени рабочих Кировского завода. В
дальнейшим эта тематика получила развитие
в крупном проекте Человек и его работа,
который дал решающий толчок формированию
оригинальных теоретических концепций.
В 1963 его послали на стажировку
в университет Манчестера, позже
он стажировался также в Лондонской
школе экономики и политических
наук.
В середине 1960-х принимал самое
активное участие в создание
НИИ комплексных социальных исследований
(НИИКСИ) Ленинградского университета,
а его лаборатория становится частью этого
научного учреждения. Оно стало первым
в послевоенном СССР центром социологических
исследований. В 1968 защитил докторскую
диссертацию по методологии социологических
исследований, а в 1969, после создания Института
комплексных социальных исследований
(ИКСИ), ему было предложено создать его
ленинградский сектор. Так как с новым
руководством НИИКСИ отношения у социолога
не сложились, то это предложение оказалось
как нельзя вовремя. Первоначально новым
сектором ИКСИ руководил И.Кон, но затем
через небольшой промежуток времени руководителем
стал Ядов. Постепенно сотрудники прежней
лаборатории собрались в этом секторе,
продолжая те же исследования, что и раньше.
Главной заслугой этого сектора стала
разработка тест-методик по ценностным
ориентациям и социальным установкам,
что привело к созданию диспозиционной
теории социального поведения личности.
Параллельно
с научной деятельностью он читал
лекции в разных городах СССР. Первоначально
эти лекции касались философских дисциплин,
но уже с 1966 он вел самостоятельный лекционный
курс по методологии и методике социологических
исследований. На основе прочитанных им
лекций в 1968 вышел первый в России учебник,
посвященный методам социологического
исследования – Методология и процедуры
социологических исследований. Это учебное
пособие не раз переиздавалось, оно до
сих пор является базовым для социологических
факультетов России. (Четвертое издание
опубликовано в 1998 под названием: Стратегия
социологического исследования: Описание,
объяснение, понимание социальной реальности.)
Новые проблемы появились в
начале 1970-х с приходом эпохи
застоя. Обновление руководства
ИКСИ первоначально привело к
карьерному росту (он стал заместителем
директора института), но уже очень скоро
в отношении него (как и других самостоятельно
мыслящих советских социологов) начались
мелочные преследования. В результате
он перешел в 1975 работать в Институт социально-экономических
проблем (ИСЭП), где возглавил социологический
отдел, составленный из его бывших коллег
по ИКСИ (его сотрудники в прежнем составе
перешли из одного института в другой
вслед за ним). Со временем, однако, и здесь
началась травля ученого с независимым
характером. Руководство давно искало
подходящий повод, и он подвернулся в связи
с потерей Ядовым критического доклада
Татьяны Заславской о состоянии советской
экономики. Этот случай дал возможность
обвинить руководителя социологического
отдела в утрате документов для служебного
пользования. Ситуация накалилась, и в
1984 он в очередной раз сменил работу –
стал старшим научным сотрудником в Ленинградском
филиале Института истории естествознания
и техники. Здесь проработал до 1988, когда
был назначен директором-организатором
московского Института социологии Академии
наук СССР (в дальнейшем ИС РАН) – центра
отечественной социологической науки.
На новой должности он не
только продолжил научную и
преподавательскую деятельность, но
и занялся реформированием самого
института. Поскольку началась
перестройка, то стремление привнести
в среду академического института дух
свободомыслия не встретило особых препятствий.
Должность директора ИС РАН
занимал вплоть до 2000. После этого
он отошел от чисто административной
работы и сосредоточился на
научных исследованиях, руководя Центром
исследований социальных трансформаций
ИС РАН. Одновременно он занял пост декана
факультета социологии Государственного
университета гуманитарных наук, созданного
в 1994 на базе гуманитарных институтов
Российской Академии наук.
Научные интересы Ядова лежат в сфере
изучения трудовых отношений в постсоветской
России, а также в области общей социологической
теории.
Первая тема была ведущей еще
с ленинградского периода работы.
В 1960-х он возглавлял исследование
Человек и его работа, которое
было нацелено на изучение субъективного,
внутреннего мира трудящихся. На основе
анализа выборки из 2500 человек были сделаны
выводы о двойственном характере трудовой
мотивации. Массовый опрос показал, что
люди руководствуются в своей деятельности
как творческими мотивами, связанными
с самореализацией, так и прагматическими
целями – получением оплаты за свой труд.
При этом, чем более элементарным и однообразным
является сам труд, тем больше человек
ориентируется на оплату труда. Сейчас
это воспринимается как нечто само собой
разумеющееся, но тогда четкое признание
того, что советские трудящиеся озабочены
не столько самореализацией в труде, сколько
банальным желанием заработать, выглядело
прямо-таки революционно. Когда в конце
1970-х это исследование было повторено,
результаты анализа подтвердили, что «рабочий
энтузиазм» перестал быть главным стимулом.
В 2003 вместе с А.Г.Здравомысловым он опубликовал
книгу Человек и его работа в СССР и после,
в которой сопоставляются данные 1960-х
и 2000-х при опросе рабочих того же возраста
и образования и на тех же предприятиях,
что в первом исследовании. На основании
исследования был сделан вывод, что структура
мотивации труда российских рабочих практически
не отличается от мотивации занятых на
предприятиях стран с рыночной экономикой.
Серьезное изучение внутренних
мотивов трудовой деятельности
инженеров привело к разработке
теории диспозиций (субъективных
позиций людей, их установок
и предрасположенности). Результатом
этой работы стала диспозиционная
концепция регуляции социального поведения
личности. Отправной момент этой концепции
– тезис об иерархически организованной
(«трехэтажной») структуре отношений личности
к условиям своего существования и деятельности.
В эту структуру входят потребности, ситуации
и стереотипы поведения. Иерархия потребностей
выстраивается в зависимости от уровня
деятельности индивида: на низшем уровне
потребности связаны с ближайшим окружением
человека, на среднем уровне – с его включенностью
в группы, на высшем – в социальную систему
в целом. Ситуации (условия деятельности)
тоже подразделяются на три уровня в зависимости
от продолжительности их протекания: низший
уровень образуют постоянно изменяющиеся
ситуации («предметные ситуации»), средний
уровень – относительно устойчивые ситуации
(связанные с требованиями группового
окружения), высший уровень – стабильные
ситуации (связанные с условиями социальной
среды, в которую погружен человек). Наконец,
диспозиции образуются в момент столкновения
потребностей и условий и образуют следующую
градацию: низший уровень – элементарные,
простейшие установки; средний уровень
– социальные установки (аттитюды), высший
уровень составляют ценностные ориентации.
Посредством наложения этой системы на
реальную социальную деятельность людей
структурируется и само поведение личности.
Простые потребности, связанные с постоянно
изменяющимися ситуациями (в которых,
как правило, доминируют поведенческие
установки), предопределяют поведение.
Социальные потребности, относительно
устойчивые ситуации и аттитюды определяют
поступок (или привычное действие). Высшие
уровни потребностей, ситуаций и диспозиций
формируют жизненные планы, связанные
с перспективами и целями на будущее. Место
диспозиций в этой системе хотя и вполне
четко определено, но не является жестко
фиксированным: более высокие уровни диспозиций
вполне могут сказываться и на более низких
уровнях остальных элементов этой системы.
В свою очередь ситуативные установки
тоже не являются жестко заданными, что
позволяет человеку адаптироваться к
новым условиям.
В
годы перестройки и экономических реформ
1990-х интерес Ядова к трудовым отношениям
нашел выражение в изучении изменений,
происходящих в производстве. В начале
2000-х он и его коллеги занимаются изучением
влияния рыночной трансформации деятельности
предприятий на трудовые отношения и трудовые
ценности. На основе эмпирических исследований
им выделены разные варианты адаптации
и связанных с ними трудовых отношений.
Среди успешных предприятий, оказалось,
есть и такие, где советская культура трудовых
отношений (межличностные связи и коллективизм)
сохранилась, и такие, где произошло ее
кардинальное изменение (переход к безличным
отношениям и индивидуализму). Аналогично,
среди потерпевших крах предприятий обнаружились
предприятия и с советской культурой,
и с рыночной трудовой ориентацией. Таким
образом, прямая взаимосвязь между изменением
трудовых отношений и степенью успеха
деятельности предприятий пока не обнаружена.
Изучая особенности современной российской
экономической культуры, возглавляемый
Ядовым Центр исследования социальных
трансформаций активно использует как
свои собственные методологические подходы,
так и западные (например, методики Г.Хофстеда).
Большинство людей в современном
мире работают, являются социально
деятельными субъектами и, соответственно,
понятие «деятельность» становится центральным
в анализе труда. Действуя, проявляя себя
вовне, человек манифестирует и одновременно
подтверждает свое реальное существование.
Деятельность человека всегда целесообразна,
носит направленный характер, это положение
отражается в деятельностном подходе
в психологии (С.Л. Рубинштейн, А.Н. Леонтьев,
А.А. Смирнов, Б.М. Теплов и др.). Его представители
причисляют трудовую деятельность к особым
видам деятельности.
Отечественные специалисты В.А.
Ядов, В.Я. Ельмеев говорят об отношении
к труду без подробного рассмотрения такой
характеристики как удовлетворенность
работой. Отношение к труду, по мнению
В.А. Ядова, это установка личности относительно
понимания общественной значимости труда,
степени удовлетворенности своей работой
и специальностью. Рассмотрим, как характеризует
В.А. Ядов субъективную сторону отношения
к труду. Он считает, что она определяется
• актуальными,
естественными и социальными потребностями
личности;
• структурой
мотивов трудовой деятельности;
• общественной
системой стимулирования труда.
Интервью
с Ядовым Владимиром Александровичем
Замысел проведения интервью с доктором
философских наук, профессором Владимиром
Александровичем Ядовым (р. 1929) обсуждался
с Михаилом Илле еще два года назад. Мы
понимали, что это крайне важно сделать,
что наши читатели ждут разговора с человеком,
однозначно признаваемым одним из создателей
советской социологии и отцом современной
петербургской / ленинградской социологии.
Думали о том, как преодолеть видевшиеся
нам технические трудности. Но их просто
не оказалось.
Работа над интервью проходила
по электронной почте, но она
в полной мере напоминала мне
живую, непосредственную беседу
с В.А. Ядовым: та же полная
включенность в тему, высочайшая
степень доверительности, готовность
отвечать на сложные вопросы, которые
затрагивают суть многих проблем, долгие
годы находящихся в центре внимания российских
социологов. Профессор Владимир Шляпентох,
давно живущий в Америке, но прекрасно
знающий прошлое и настоящее отечественной
социологии, прочитав рабочий вариант
этого интервью, написал мне: «...очень
интеллектуально и интересно для тех,
кто по-настоящему интересуется историей
идей и науки».
О судьбе,
творчестве и отечественной социологии
Есть книга о российской социологии
1960-х годов, изданная под редакцией Геннадия
Батыгина. Хорошая работа. Геннадий Батыгин
был моим близким другом, мы отчаянно спорили
и будучи вдвоем, и на публичных семинарах.
В современной терминологии это был подлинный
«дискурс» – в нем проявлялось взаимное
уважение без стремления непременно прийти
к общему мнению. В книге Геннадий сказал:
«Социологи, как и собаки, делятся на служебных,
охотничьих и декоративных». Геннадий,
я полагаю, принадлежит к последней категории.
То есть главное удовольствие – что-то
понять самому, потом уже сообщить об этом
другим. Правда, сейчас я остро ощущаю
маргинальность такой позиции. Великий
Вебер отстаивал принцип «ценностной
непредвзятости». Современные теоретики-активисты,
напротив, утверждают позицию гражданственности
социолога. Петр Штомпка в предисловии
к русскому изданию своей книги о социальных
изменениях пишет, что успехи астрономии
никак не влияют на траектории планет,
а социальные теории способны изменить
«мировращение» человечества. Он совершенно
прав. Сейчас я думаю, что, если мы, социологи,
будем лишь писать книги, мы не исполним
своего гражданского долга. Надо по возможности
влиять на движение социальных планет.
Что касается судьбы, то поворотным
моментом, который затронул и
мои научные интересы, было исключение
меня из партии в 1952 г. Исключили за то,
что при вступлении в КПСС я «не написал
правду», не сказал, что отец в 1928 г. был
в зиновьевской оппозиции. При разбирательстве
дела в областной парткомиссии я говорил,
что отец никогда мне об этом не рассказывал.
Когда я вступал в партию (на втором курсе
ЛГУ), отец был не только членом партии,
но преподавал в вузе историю КПСС. К тому
же я родился на год позже его «фракционной
деятельности». Расследование вела женщина
по фамилии Сталева (запомнил на всю жизнь).
Она именовалась «партследователем».
Очень по-доброму меня слушала, а потом,
как в дурных детективах, ударила кулаком
по столу и заорала: «Будешь говорить правду?»
Короче, нас вместе с отцом в Смольном
из партии исключили. Это был период «второго
ленинградского дела», период так называемой
попковщины. П.С. Попкова, первого секретаря
обкома, обвинили в заговоре против Сталина
и расстреляли. А шлейфом пошла очередная
«чистка рядов».
Не было бы счастья, да несчастье
помогло. Я по окончании философского
факультета был рекомендован в аспирантуру.
Как раз потому мое партийное досье и попалось
на глаза кому-то, кто контролировал состав
возможных аспирантов. После исключения
из партии об аспирантуре речи быть не
могло, и я пошел на небольшой, но отличный
по тем временам Завод станков-автоматов,
учеником слесаря-лекальщика. Учил меня
великолепный мастер Михаил Федорович.
Работа очень тонкая на итальянском резьбошлифовальном
станке «Эксцелло», вывезенном по репарации
из Германии. Мы проводили осуществляли
завершающую операцию микронной шлифовки
шпинделя станка-автомата. Шпиндель –
сердце станка, от него зависит качество,
соблюдение основных технических параметров
допусков – в нашем случае не более 0,05
мм. Шлифовальный круг диаметром не меньше
полутора метров надо было каждые полчаса
снимать и, проверяя под микроскопом, править
угол шлифовки. Кроме того, следовало аккуратно
через полторы минуты подавать круг вперед
на полмиллиметра. Я быстро обучился и
через месяц-полтора стал лекальщиком
сразу второго разряда, так что мы с мастером
начали работать посменно, я, конечно,
в ночную смену.
Был случай, который я вспомнил,
когда семь лет тому назад
мы работали по проекту «Солидаризация
в рабочей среде». Однажды мой
учитель захворал, мне пришлось
работать полторы смены. Поначалу
я делал все как положено: затачиваю шлифовальный
круг, подаю вперед не больше, чем на полмиллиметра.
Потом решил «рационализировать» операцию
и стал подавать на миллиметр, затем –
на полтора. Шпиндель был готов намного
раньше, чем по норме. По норме на это уходила
практически вся смена. Приходит мастер,
проверяет под микроскопом угол заточки
– брак! Что будем делать? – спрашивает.
План цеха ты подрезал, понимаешь? И дает
совет: иди в заготовительный за болванкой
и потом в такие-то цеха. В нашем мы начисто
отфрезеруем, обточим и закалим, а ты доведешь,
но чтоб без фокусов. Мастер лет сорока,
никогда не матерился, хотя здесь был именно
тот случай. Я взял заготовку и пошел в
первый цех, где делали грубую обточку,
фрезеровку и резьбу. Сейчас трудно поверить,
но ни один из работяг, к которым я обращался,
не отказал. Единственно, что кто-то сразу
при мне делал свою операцию, а кто-то говорил,
чтобы пришел попозже. Если бы такое случилось
сейчас, я бы наверняка запасся шкаликами,
прежде чем просить выручить. Я понял тогда
что значить «солидарность в рабочей среде».
Поскольку цеху повезло иметь
рабочего-философа, цеховая парторганизация
поручила мне вести политзанятия
и? предложила вступить кандидатом
в КПСС. Биографию мою они, естественно,
знали. Я тогда был совершенным хунвейбином
и с радостью подал заявление, а одним
из рекомендующих стал Михаил Федорович.
Пока дело шло по инстанциям, помер Вождь
и Учитель. Причем я его искренне оплакивал.
Заседание бюро райкома. Мне говорят: считаем,
что вас надо в партии восстановить, и
направляем документы в Центральную комиссию
партконтроля. И получилось как в романе
– вместе с отцом нас исключали, вместе
в один день и восстановили в партии. В
приемной в Кремле ожидал вызова на парткомиссию
Молотов. Можно сказать, что Ядовых вернули
в партию вместе с Вячеславом Михайловичем.
Москва направила бумаги в Питер, и меня
немедля приняли в аспирантуру.
Творчество началось с изучения
бюджетов времени рабочих одного
завода. В числе респондентов
оказался Виктор Шейнис, с которым
мы были знакомы (наш факультет на третьем
этаже, историки – на втором). Его подвергли
остракизму, не знаю, за что, кроме национальности,
и он продолжал «бодаться с дубом», а при
Горбачеве стал председателем парламентской
комиссии по разработке новой Конституции
СССР и позже дважды или трижды избирался
в Думу.
После первого опыта с бюджетами
времени начался «Человек и
его работа». И теперь мы
не оставляем заводскую (рабочую)
тему. Кроме упомянутой «Солидаризации»
два года назад вместе с
канадцами провели исследование «Становление
трудовых отношений в постсоветской России».
Наконец, сейчас я занят редактированием
первого российского теоретико-прикладного
словаря «Социология труда»: идея Будимира
Тукумцева, он является «мотором» этого
проекта, а я – «шпиндель».
Помимо социологии труда я
с коллегами занимался и занимаюсь
социо-психологией личности и
основательно влез в общетеоретическую
социологию. Читаю курс о современном
состоянии теории (подготовил учебное
пособие) и веду общеинститутский
семинар того же направления, вполне
успешный, так как приходят коллеги из
разных вузов и институтов.
...Что я думаю о состоянии
российской социологии? Никита Покровский
и др. опубликовали статью, в которой
решительно все обругивают: и
социологи стали сервелистами, и
студенты идут не за знаниями, но за дипломом
и далее в том же духе. Я решительно не
согласен. Социология выиграла в постсоветском
обществе. Нам не нужно дорогое оборудование,
как физикам, потому социогуманитарные
науки выиграли, а не проиграли. В гуманитарию
ринулись массы абитуриентов, которым
нужен просто диплом о высшем образовании
(для мальчиков – отсрочка призыва в армию).
Об этом и пишут упомянутые коллеги –
экстенсивный процесс. Да, но есть и интенсивный.
Поколения, которые не знали «железного
занавеса», – другие, они делают свой выбор
и в жизни, и в профессии. Среди них доктора
наук, прошедшие стажировку в западных
странах, болтают на английском, как на
родном, пишут учебники. Я оптимист относительно
будущего нашей социологии.
«Человек и его работа»: нескончаемая
тема
Зарождение проекта «Человек
и его работа» представлено
в российской истории... и все
же есть ряд мест, требующих
детализации. Меня интересует
роль В.П. Рожина.
Василий Павлович Рожин не
был «крышей», мы не думали, что надо
что-то «крышевать». Но в издательстве
цензура выкинула из книги главу о сравнении
отношения к труду молодых американцев
и ленинградцев – глава по дубль-исследованию
Фредерика Херцберга в США. Здесь никакой
декан не смог бы помочь.
Когда Игорь Кон обратил меня
в социолога, Рожин энергично
поддержал и пробил через Совет
ЛГУ создание первой в стране
вузовской социологической лаборатории.
Мы включили его в соавторы
не для «крыши», а из благодарности.
О
роли В.П. Рожина я сказал. Добавлю про
«крышу». При подготовке книги «Человек
и его работа» издательство «Мысль» запросило
официальную рецензию у Коли Лапина. Коля
ничего нам об этом не говорил и рассказал,
какова была обстановка, лишь после недавней
публикации вместе с Андреем Здравомысловым
«Человек и его работа в СССР и после»
. Здесь мы восстановили главу о советских
и американских рабочих с пояснением,
что цензура ее изъяла в первом издании.
Коля, получив подаренную нами книгу, звонит
по телефону и говорит: «Что вы там нафантазировали?
Какая цензура? Вы знаете, что редакция
вообще отказывалась принять работу только
потому, что был подзаголовок? Социологическое
исследование?? Я, обормоты, вас спас, предложив
убрать пятую главу».
Игорь Кон сыграл решающую
роль в моем, как говорят постмодернисты,
проекте профессиональной жизни. Понятие
«проект» здесь уместно, ибо возник он
благодаря Игорю, не был предначертан
теми структурами, в которых меня формировали.
Мы оба преподавали на философском истмат.
И однажды Игорь говорит: «Володя, мне
попалась книга Гуда и Хатта о методах
социологического исследования. Посмотри,
я думаю, тебе будет интересно». Почему
он так решил? Не знаю, хотя догадываюсь.
В отличие от него, в полном смысле академического
ученого, который все время проводил в
библиотеке и за своим рабочим столом,
я с энтузиазмом занимался общественной
работой, бегал по собраниям и прочее.
Кстати, однажды на комсомольском собрании
(присутствовал на факультетском как заместитель
секретаря комитета комсомола ЛГУ) я обрушился
на своего товарища с яростной критикой
по поводу какого-то его высказывания,
показавшегося мне сомнительным в смысле
«большевистской зрелости». Игорь потом
не раз подшучивал, что Ядов чуть было
не исключил его «из рядов». Видимо, он
чувствовал, что эмпирическая социология
ближе мне по характеру и темпераменту,
нежели философия и кабинетная работа
с книгами.
Гуд и Хатт произвели ожидаемое
впечатление. Тот же Кон посоветовал
начать с изучения бюджетов
времени. С помощью В.П. Рожина
вместе с Андреем Здравомысловым создали
социологическую лабораторию, куда вошел
и Эдуард Беляев. Он лучше нас владел английским
и перевел гудов-хаттовский учебник, который
долго ходил по рукам в машинописном виде.
Если полистаешь мое пособие по методам
исследования, там немало ссылок на эту
книгу. Игорь образовывал меня и по части
истории социологии. Он опубликовал небольшую
книгу по «критике буржуазной социологии»
[18]. Жанр критики пользовали тогда и другие
философы-«шестидесятники», два Юрия –
Асеев [19] и Замошкин [20]. В отличие от авторов
типа Кальметьевой, они, прежде чем обсуждать
Вебера, Дюркгейма или Парсонса, излагали
их взгляды, приводя большое количество
цитат. Я близко дружил и с Юрой Асеевым,
так что немало для себя почерпнул из общения
с обоими знатоками истории нашей науки.
Времени на изучение трудов гигантов социологии
решительно не было.
Я взялся за статистику и
консультировался по литературе
у экономистов (факультет находился
в том же здании). Особенно трудно
давались хитрости выборочных
методов. Решительно не мог понять некоторые
рекомендации относительно выбора величины
доверительного интервала ошибки выборки.
Пришел к выводу, что для нас, социологов,
такой «статистический фундаментализм»
не подходит. Рассуждал так: этот интервал
определен математическими, не социальными
статистиками. Вынимают из мешка шары
наугад и вычисляют, какое их количество
позволяет достаточно точно определить
пропорцию белых и черных шаров в мешке.
Нам, я рассудил, это не подходит. Потому
что, как правило, вместо твердых шаров
имеем дело с нежестко очерченными «единицами
анализа» вроде мнений и прочим. Мы выявляем
всего лишь социокультурные тенденции,
тогда как экономисты и, скажем, демографы
несут профессиональную ответственность
перед обществом и государством за предельно
возможную точность данных. Их просчеты
могут обернуться непоправимым ущербом
общенационального масштаба. Поэтому
я считаю, что за исключением электоральных
(сейчас актуально, тогда, конечно проблемы
не было) и близких к ним опросов вполне
достаточно указать достигнутую надежность,
какова она есть. Конструкции социальной
реальности, что мы фиксируем в массовых
обследованиях, сами по себе «плывут»,
так что доверительный интервал ошибки
может быть, например, на уровне 10 – 15%,
а то и больше. Это зависит от предмета
исследования.
Возвращаясь к этому нашему
исследованию, добавлю, что Андрей
Здравомыслов предложил реинтерпретировать
марксистское понятие «содержание
труда». У Маркса – это экономико-социальная
категория, то есть сущностное
содержание труда при капитализме есть
продажа своей рабочей силы пролетариями,
а в коммунистическом обществе – «свободный
обмен деятельностью», преодоление отчуждения.
Андрей предложил ввести понятие «технико-технологическое
содержание труда», соотношение физического
и умственного в работе. Тогда мы и разделили
рабочих на пять категорий, от стоящего
на конвейере до наладчика автоматов.
Мы исходили из того, что эмпирически проверить
идею Маркса насчет превращения труда
в первую жизненную потребность можно
лишь в сравнительном исследовании с адекватными
данными отношения к труду рабочих-пролетариев
в капиталистическом обществе. По Марксу
социализм – преддверие коммунизма, так
что мы прямо ставили задачу эмпирически
проверить, насколько советское общество
приближается к этой двери в свободу.
И тут подвернулся Фредерик
Херцберг из Айовы. Мы нашли
его по книгам, которые библиотека
ЛГУ получала по обмену из
Хельсинкского университета (с Финляндией
очень дружили). Видим, что это
именно тот человек, который
нам нужен: одна книга – анализ
динамики удовлетворенности работой американцев
чуть ли не за 40 лет, другая – собственная
теория о внутренней и внешней мотивации
труда. Класс! Пишем «на деревню дедушке»,
он приехал в Питер, в нашу лабораторию.
Она размещалась на втором этаже Меньшиковского
дворца, аккурат напротив Медного всадника.
Огайский университет оплатил его затраты,
а как наши пустили – не знаю. Оказался
совершенно своим парнем. Стрелок бомбардировщика
при вторжении в Италию, человек с прекрасным
чувством юмора.
