Жанровое своеобразие романа «Дон Кихот»

СОДЕРЖАНИЕ 

ВВЕДЕНИЕ 

       Имя нарицательное «донкихот» - у каждого на слуху, но далеко не каждый читал роман Мигеля де Сервантеса «Хитроумный идальго Дон Кихота Ламанчский», в котором изображен житель «одного села Ламанчского» - пятидесятилетний идальго Алонсо Кихано: страстный любитель рыцарских романов, он возомнил себя странствующим рыцарем и придумал для себя новое имя, которое решил прославить - Дон Кихот. При этом идальго-книгочей никак не принимал в расчет, что «дон» могли приставлять к своим фамилиям только «кабальеро» и «гранды», то есть люди, принадлежавшие к испанской знати, а никак не мелкопоместные дворяне. И все же сеньор Кихано своего добился: имя «Дон Кихот» осталось в веках, а в русскоязычной традиции приставка «дон» даже стала писаться с большой буквы - как часть фамилии! Более того, известность Дон Кихота превзошла известность его создателя. Герой Сервантеса отделился от романа и зажил отдельной жизнью, подобно тени, заслонившей своего хозяина. А тем временем, как писал почти век назад испанский философ Х.Ортега-и-Гассет, где-то на небесах Сервантес, творец «Дон Кихота», с печальной улыбкой вслушивается в споры «кихотистов» и «антикихотистов», «ожидая того, кто родится, чтобы понять его».

       А чтобы понять Сервантеса, прежде всего  следует прочесть его роман, точнее, два романа, опубликованные с разрывом в десять лет: один - в 1605-м, второй – в 1615 году. И называются они не совсем одинаково: первый – «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский», второй – «Вторая часть хитроумного кабальеро Дон Кихота Ламанчского». Лишь в 1636-37 годах, то есть двадцать лет спустя после смерти писателя, они были объединены издателями  в один двухчастный роман под общим сокращенным называнием «Дон Кихот».

       Чтобы не ставить знак равенства между  создателем героя и самим героем (без этого не понять Сервантеса!), надо кое-что знать о жизни писателя, пришедшейся на драматический, кризисный момент в истории Европы, «момент», растянувшийся на два, а кое-где - на три и даже на четыре столетия. Он был вызван сменой двух великих цивилизационных циклов: феодальная Европа превращалась в Европу Нового времени, Европу промышленных и социальных революций, экспериментальной науки, парламентской демократии.Испания, ставшая во времена молодости Сервантеса империей, в которой «никогда не заходит солнце», не сумела использовать свое пространственное, но, увы, временное преимущество. 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

1. Биография Мигеля  де Сервантеса

       К концу XVII столетия родина «Дон Кихота» превратилась во второразрядную страну, хотя и владевшую обширными заокеанскими колониями, но уже не игравшую существенной роли на европейской политической сцене. И не прозаики-соотечественники Сервантеса, а англичане века Просвещения – Дефо, Филдинг, Смоллет, Стерн – смогли использовать его художественные новации, утвердив роман в роли ведущего жанра литературы Нового времени. Новый – новоевропейский - роман, контуры которого отчетливо просматриваются в повествовании о комических похождениях Рыцаря Печального Образа и его оруженосца – крестьянина-землепашца Санчо Пансы, в отличие от своего средневекового предтечи – рыцарского «ромэнс» (romance) – не только область литературного вымысла, но и «правдивая история» (так, не без иронии, именует свое сочинение Сервантес), «зеркало на большой дороге жизни». Многие романисты, сделавшие предметом своего изображения современную «низкую» действительность, подобно Сервантесу, тем или иным способом регулярно напоминают читателю, что, несмотря на всю достоверность изображаемого, перед ним – книга, авторская выдумка. Жизнь и книгу смешивать не стоит, чтобы не стать смешным, не уподобиться Дон Кихоту. И все же… жизнь и книга так легко смешиваются, так органично и комично переходят друг в друга! И где граница, разделяющая вымысел и реальность, сцену и зрительный зал, жизнь и сон, роман жизни и жизнь романа? Об этом и написана книга Сервантеса, чья жизнь мало похожа на судьбу его «взбалмошного сына», виртуального существа, созданного им из печального жизненного опыта и сотен прочитанных книг, включая «книги о рыцарстве» и древний эпос, ренессансные рыцарские поэмы и народные романсы, пасторальные «эклоги» и сатирико-фантастические диалоги, плутовские исповеди и «мавританские» повести...

       Увы! прочитанное Сервантесом мы знаем  лучше, чем его жизнь, окруженную усилиями других сочинителей множеством мифов и небылиц. Достоверно о творце «Дон Кихота» известно немногое. Мигель Сервантес родился в 1547 году, предположительно, 29 сентября – в день святого Михаила, в честь которого и был крещен. Сохранилась церковная запись о крещении от 9 октября, и некоторые ученые предпочитают считать эту, документально зафиксированную, дату днем рождения писателя. Но если мы будем внимательно читать Первую часть «Дон Кихота» ( так называемого «Дон Кихота» 1605 года), то натолкнемся на любопытную деталь. Сервантес нередко отмечает приблизительный возраст своих персонажей, но никогда не приводит точных дат их рождения. За одним исключением: о дне своего рождения, явно неслучайно, упоминает донья Клара – одна из героинь так называемых «вставных» историй Первой части. «…Мне исполнится шестнадцать лет на Михаила-архангела», – признается девушка. Похоже, что Сервантес, как многие живописцы Возрождения и Барокко, этим признанием, отсылающим к его дню рождения, зашифрованно отмечает «на полях» свое присутствие в «картине».

       Место рождения Сервантеса - небольшой город Алькала-де-Энарес, расположенный вблизи Мадрида и славный своим университетом, где преподавали ученые-гуманисты, сосредоточившие внимание не на богословии, а на древних языках и новых светских науках - studia humanitatis (сегодня их назвали бы «науки о человеке»). Правда, Сервантесу не довелось учиться ни в этом, ни в каком-либо другом университете, так что большая часть гуманистической культуры, которой отмечены все его творения, – плод его фантастической начитанности (по признанию самого писателя, он так любил читать, что не мог оставить непрочитанным клочок бумаги, носимой ветром по улице!). И еще он очень любил смотреть и слушать. Он обожал театральные представления, которые разыгрывали на площадях труппы странствующих актеров. Он слушал  бродячих певцов, исполнявших романсы, и уличных рассказчиков, за небольшую плату читавших и даже «изображавших» для неграмотных простолюдинов отрывки из рыцарских романов. Отец будущего писателя  - Родриго де Сервантес, лекарь-хирург без университетского звания, чтобы прокормить большое семейство, часто переезжал из города в город (детские годы Сервантеса прошли в Кордове, откуда происходил род Сервантесов, в Севилье, Вальядолиде, Мадриде...). Вряд ли в этих условиях будущий писатель мог получить серьезное систематическое образование. И все же, можно предположить, что в течение трех лет – вплоть до 1569 года, - когда Сервантесы жили в Мадриде, будущий романист учился в городской школе у известного гуманиста Хуана Лопеса де Ойос.

       Кордова, где находилось «родовое гнездо» Сервантесов – андалусийский город, в котором смешение различных народов и культур, шло особенно интенсивно: арабы, евреи, христиане столетиями жили здесь бок о бок. Христиан, живших во владениях кордовских халифов и эмиров, сохранивших свою веру, но частично усвоивших арабскую культуру и образ жизни, в Испании называли «мосарабами». Есть предположение, что род Сервантесов был мосарабским. Некоторые ученые считают Сервантеса  «новым христианином» - потомком евреев, добровольно или насильственно принявших христианство... Другие же видят в нем «чистокровного» галисийца…

       Но  независимо от того, кем был автор  «Дон Кихота» по происхождению, его отношение к Богу, к миру и к людям значительно отличалось от поведения и образа мысли так называемых «старых» христиан, то есть тех, кто считал себя потомками вестготов и испано-римлян, живших на территории Пиренейского полуострова до арабского завоевания: он не кичился «чистотой крови», не презирал иноземцев и иноверцев, не поклонялся идолу «чести», которая понималась как строгое следование канонам поведения, сложившимся в «старохристианском» обществе. Сервантес всю жизнь, начиная с раннего детства, был «маргиналом», – человеком, лишенным прочного социального положения и достатка. С нищетой он встретился (чтобы никогда с ней не расставаться) еще в родительском доме (неслучайно на склоне лет Сервантес вступил в орден францисканцев, создатель которого Франциск Ассизский был символически «обручен» с Нищетой).

       В 1569 году Сервантес бежал из Мадрида  в Италию, предположительно спасаясь от судебного преследования, вызванного участием в вооруженной уличной стычке. Летом 1570 года в Неаполе (Неаполитанское королевство в то время входило в состав испанской империи) он завербовался в солдаты, а 7 октября 1571 года на борту галеры «Маркиза» принял участие в знаменитой морской битве при Лепанто, в которой соединенный флот Испании, Венеции и папского престола разбил турецкую армаду, остановив турецкую экспансию в Средиземноморье. В этом бою Сервантес был ранен в грудь и в предплечье (его левая рука на всю жизнь осталась бездействующей). Но ранения не помешали ему остаться в строю и еще в течение четырех лет сражаться «против турок». Впоследствии герой битвы при Лепанто не раз с гордостью будет вспоминать о своем участии в ней и в других морских и сухопутных сражениях: до конца дней он будет чувствовать себя старым израненным солдатом, заслуги которого  так и остались неоцененными. Отвечая на оскорбительные выпады автора Пролога к подложному продолжению «Дон Кихота» – так называемому «Лжекихоту» Авельянеды, на год опередившему выход в свет «Дон Кихота» 1615 года, - Сервантес писал: «…он назвал меня стариком и безруким, как будто в моей власти удержать время, чтобы оно нарочно для меня остановилось, и как будто я получил увечье где-нибудь в таверне, а не во время величайшего из событий, какие когда-либо происходили в век минувший и в век нынешний…».

       В конце сентября 1575 года, везя с собой  в надежде получить чин капитана рекомендательное письмо от самого Хуана  Австрийского, главнокомандующего испанской армией в Италии, Сервантес отплыл из Италии в Испанию. Но галеру, на борту которой находились Мигель и его младший брат Родриго, захватили алжирские пираты. Сервантес оказался в алжирском плену, где провел пять лет в ожидании выкупа. Четырежды – всякий раз неудачно – он пытался бежать. Однако правитель Алжира Гасан-паша, известный своей жестокостью, всякий раз почему-то щадил беглеца. В октябре 1580 года, выкупленный монахом-тринитарием, алжирский пленник вновь ступил на землю Испании. Позади осталась половина жизни, впереди были годы борьбы за существование.

       С конца 1580 года по 1587-ой Сервантес живет  в Мадриде, в Толедо и в его  окрестностях – в селении Эскивиас, на родине своей молодой жены Каталины Саласар де Паласиос. Его военная карьера закончена, на государственную службу его не берут, и он решает заняться «сочинительством». Начинающий писатель обращается к самому популярному в то время беллетристическому жанру – пасторальному роману (первый  роман Сервантеса «Галатея» был опубликован в 1585 году). Одновременно он пытается писать пьесы: 1580-1590 годы – время начинающегося расцвета испанского театра, время формирования «новой комедии», творцом которой был извечный соперник, а временами и недруг Сервантеса, Лопе де Вега (его даже подозревают в соучастии в изготовлении «Лжекихота»!). Однако Сервантес – новатор в области прозы! - сочинял традиционные «комедии» из пяти действий, используя достаточно известные сюжеты или сюжетные схемы. Они шли на сцене, но не могли конкурировать с «новой комедией», а успех «Галатеи» не принес писателю  достатка.

       В 1587 году отставной солдат Сервантес, получив, наконец, очень скромную должность  комиссара по закупке провианта  для готовящегося похода испанского флота к берегам Англии (год  спустя испанская Непобедимая Армада будет сокрушена бурей и добита англичанами), покидает Мадрид и переезжает в Севилью, столицу Андалусии, большой портовый город, который называли «воротами» в Новый Свет. В Севилье, сменив должность закупщика провианта на столь же непочетную должность сборщика налогов, Сервантес живет до 1600 года, проводя большую часть времени в разъездах по андалусийским селам и городам. С арифметикой писатель был явно не в ладах, равно как и не имел никаких навыков в торговом деле, в составлении счетов, в оформлении бумаг. В 1592 году в селении Кастро дель Рио неподалеку от Кордовы его заключают в тюрьму, обвинив в совершении недозволенной закупки. В 1597 году он вновь оказывается в заключении – в севильской тюрьме – по обвинению в растрате казенных денег (банк, в котором он хранил собранные подати, лопнул). Во время одного из двух тюремных заключений (никакого третьего, о котором нередко вспоминают, не было!) ему и явился образ безумца, сошедшего с ума от чтения рыцарских романов и отправившегося совершать рыцарские подвиги в подражание героям любимых книг. Поначалу, скорее всего, это был замысел новеллы: этот жанр, возникший в Италии в XIV веке, только начинал утверждаться в Испании во многом благодаря усилиям самого Сервантеса: до начала работы над «Дон Кихотом» уже были написаны включенная позднее в «Дон Кихота» история «пленного капитана», а также новеллистические истории, в которых участвуют и которые рассказывают пастухи – персонажи «Галатеи». Существует смелое предположение, что новелла о Дон Кихоте, заключавшая в себе материал будущих первых глав Первой части, была напечатана отдельной книжечкой до завершения «Дон Кихота» 1605 года. Иначе, чем объяснить, что, когда Сервантес привез рукопись романа в Вальядолид – тогдашнюю столицу Испании – для получения королевского разрешения на его издание, – о Дон Кихоте упоминает в одном из писем Лопе и сочиняет стишки Лопес де Убеда, автор «Плутовки Хустины» (1605), также только готовящейся к печати?

       Впрочем, мы очень немногое знаем о том, где жил и что делал Сервантес, покинув Андалусию, то есть о тех годах, на которые пришлась основная часть работы над «Историей хитроумного идальго». Писатель жил в Мадриде, в Толедо, в Эскивиасе… Летом 1604 года он снял дом в Вальядолиде. Тогда же он продал права на издание «Дон Кихота»  мадридскому издателю и книготорговцу Франсиско де Роблесу…

       Де  Роблес, предвидя успех книги, спешит с изданием и, хотя роман набирается в печатне Хуана де ла Куэста в  Мадриде, небольшой тираж в декабре 1604 года (хочется порадовать королевский двор забавной книгой к Рождеству!) допечатывают и брошируют в Вальядолиде. В начале 1605 года основная часть тиража «Дон Кихота» появляется в продаже в мадридской книжной лавке де Роблеса. Несколько месяцев спустя печатается второе издание имевшего огромный успех «Хитроумного идальго из Ла Манчи» (так поначалу был назван роман): пытаясь сгладить вкравшиеся в текст несообразности, Сервантес вносит в него некоторые изменения.

       На  издании «Хитроумного идальго…» Сервантес не разбогател, но приобрел и всеиспанскую, более того, всеевропейскую известность и какой-то достаток, позволивший ему прожить последние десять лет жизни в относительном покое, нарушаемом лишь семейными неурядицами да нападками литературных врагов (самым гнусным их деянием было издание подложного продолжения первой части). В 1606 году, Сервантес вместе со своим большим, «трудным» семейством, состоявшим из жены, двух сестер и двух «племянниц» (одна из которых, скорее всего, была его дочерью, рожденной от внебрачной связи с некой Аной де Рохас), вслед за королевским двором перебирается в Мадрид. Успех «Хитроумного идальго…» подвигает его на мысль об осуществлении когда-то начатых, но отложенных замыслов: о создании сборника новелл, о завершении авантюрно-сентиментального романа «Странствия Персилеса и Сихизмунды», возможно, начатого еще до 1597 года. Сервантес также не оставляет мысль о карьере драматурга (в 1615 году он издает собрание своих пьес «Восемь комедий и восемь интермедий»). Судя по всему, за продолжение «Дон Кихота» писатель принялся вскоре после завершения работы над книгой «Назидательных новелл», увидевшей свет в 1613 году. В прологе к ней он обещает читателю скорый выход в свет продолжения популярного романа и - не очень торопится с завершением Второй части… Как вдруг в начале 1614 года в арагонском городке Таррагоне выходит в свет «второй том» «Хитроумного идальго», на титуле которой стоит имя некоего Алонсо Фернандеса де Авельянеды. И хотя сам обычай писать продолжения чужих книг в испанской литературе XVI-XVII веков был весьма распространен и автор фальшивого «Дон Кихота» в оправдание своего поступка мог смело ссылаться на предшественников, Сервантес был потрясен и возмущен: Авельянеда (точнее, тот, кто скрывался под этим псевдонимом) не только полностью исказил дух его романа, но и, как уже говорилось, попытался всячески унизить своего «предшественника». Единственным достойным ответом обидчику (или обидчикам) было скорейшее завершение все время откладываемой на «потом» Второй части романа: уже в начале 1615 года в той же мадридский типографии, в которой родились два издания «Дон Кихота» 1605 года, вышло в свет сервантесовское продолжение «Хитроумного идальго...»: в пику узурпатору Авельянеде оно было озаглавлено «Хитроумный кабальеро Дон Кихот Ламанчский».

       Вторая  часть «Дон Кихота» не просто сюжетно продолжает Первую, но и написана «поверх» Первой, исходит из того, что роман о Дон Кихоте вышел в свет и Дон Кихот теперь совершает свой путь как почти всем известный, всеми признанный, пускай и книжный, но истинный рыцарь (кабальеро).На смертном одре в апреле 1616 Сервантес диктует пролог к своему любимому спешно законченному роману «Странствиям Персилеса и Сихизмунды», опубликованному уже после смерти автора. Сервантес скончался 22 апреля  1617 года и был похоронен за счет францисканского ордена в одном из францисканских монастырей. Точное место захоронения писателя неизвестно… 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

2. Жанровое своеобразие  романа «Дон Кихот» 

       Журнал  «Великобритания сегодня в 50х годах прошлого века попросил своих читателей со всего света заполнить анкету, указав сорок лучших книг за историю человека. Издатели не ожидали такого отклика, ответы пришли со всего света.  На первом месте оказался «Дон Кихот» Сервантеса. Его герой, обобщивший некоторые существенные черты человеческого характера, давно уже сопричислен, наряду с Прометеем, Антигоной, Фаустом, Гамлетом, к так называемым «вечным образам», т. е. в представлении целых поколений ряда стран он живет особой, «самостоятельной» от Сервантеса жизнью.

       «Вечным» оказался и синтетический романный жанр, созданный Сервантесом. Это не был больше приключенческий, рыцарский, пасторальный, плутовской, психологический, бытовой роман, а роман «вообще» - универсальнейший жанр Нового времени, способный охватить все богатство жизни эпохи.

       Воздействие этой универсальности романа Сервантеса сопутствует великим обновителям и строителям романного жанра XVIII – начала XIX в. – Фильдингу, Стерну, Вальтеру Скотту, Бальзаку, Гоголю, а в какой-то степени и романистам последующего времени.

       Вначале «Дон Кихот», по-видимому, был задуман как пародийный «рыцарский роман», призванный осмеять нелепости, к которым привела деградация этого жанра. В таком духе выдержано, однако, лишь начало первой части, первые семь глав, – приключения в постоялом дворе, принятом героем за замок, плачевно кончившееся заступничество за избиваемого мальчика-батрака, нападение на купцов, дабы заставить их провозгласить несравненность красоты Дульсинеи Тобосской Но уже в начале романа делается все более заметным, что Дон Кихот не стереотип в ряду Пальмеринов и Бельянисов, что он проникся рыцарственно-гуманистическим идеалом на самом деле, что он готов жертвовать собой во имя торжества справедливости и милосердия на земле. Будто направленный на исцеление Дон Кихота суд священника и цирюльника над рыцарскими романами, завершающийся хорошо знакомой в Испании с первых лет царствования Филиппа II церемонией сожжения книг, не вызывает сочувствия читателя. Второй выезд Дон Кихота, уже в сопровождении «оруженосца» – Санчо Пансы, несмотря на предельную нелепость первого же «подвига» – нападения на ветряные мельницы, показавшиеся рыцарю враждебными великанами, означен усложнением и перестройкой коллизии романа. Фантазер Дон Кихот и здравомыслящий крестьянин Санчо дополняют друг друга, духовно обогащаются в своем взаимообщении. Хотя оба они часто бывают смешны, они необыкновенно трогательны в своем противостоянии действительности габсбургской Испании, порождающей тревожные и зловещие импульсы. Готовность Дон Кихота принять на себя миссию исправителя кривды, как земное, мирское мученичество, выглядит смешно не столько из-за особенностей его характера, сколько по причине нелепостей того невыносимого порядка, которому он и Санчо в своей чистоте и наивности осмеливаются противостоять.

       Начиная с XI главы, когда Дон Кихот, мирно деля с козопасами их скромную трапезу и не гнушаясь есть с Санчо из одной тарелки, произносит знаменитые речи о социальной несправедливости и о «золотом веке», приоткрывается гуманистическая направленность и демократизм произведения.

       Универсальное значение коллизии романа подтверждается той органичностью, с которой  он вбирает в себя построенные  на разном материале вставные новеллы. В принципе Дон Кихот оказывается едва ли не высшим арбитром в решении изложенных в них драматических столкновений. Серьезный смысл имеет его защита права пастушки Марселлы (из-за «холодности» которой покончил с собой Хрисостомо) на свободу выбора в любви, хотя в духе Возрождения серьезное перемешивается у Сервантеса со смешным, и трагедия Хрисостомо – Марселлы соприкасается с весьма неудачным любовным похождением Россинанта, навлекающего побои не только на себя, но и на рыцаря и его оруженосца.

       Беспредельно  глубок и безысходен конфликт, открывающийся при освобождении Дон Кихотом каторжников, но и здесь самое серьезное, трагическое неразрывно сплетено с забавным. Сервантес осуждал тех, кто для потехи шутил над Дон Кихотом, но в системе ренессансного мировоззрения удовольствие, шутка были атрибутами достойного человеческого существования. К тому же именно буффонада позволяла то весело, а то и мрачно высмеять и обличить лжеподвижничество монахов, терроризм Святой Эрмандады, взяточничество и злоупотребления губернаторов, позволяла вскрыть противоречия всей испанской жизни. Проделки Панурга у Рабле, видная роль грасьосос в испанской комедии, шутов и лукавых простолюдинов у Шекспира, безумие Гамлета и сумасбродства Дон Кихота и Санчо были связаны со специфической для Ренессанса избыточностью в критике общества и в утверждении идеала. В лихой буффонаде выражалось отсутствие какой-либо ограниченности у людей Возрождения. Примером может послужить как раз восклицание Дон Кихота при встрече с осужденными, которых вели на галеры, – с королевскими невольниками: «Как так невольников? Возможно ли, чтобы король применял насилие к кому-нибудь?» (I, гл. 22). Фигуральный смысл обвинения ясен и полностью оправдан, но буквально с таким упреком к монарху мог обратиться лишь шут или безумец. Не только Филипп II или Филипп III, но и идеально ренессансный шекспировский Генрих V или утопический Грангузье у Рабле не могли, если бы и хотели, отказаться от насилия. Общество без насилия пока лишь мерещилось основоположнику утопического социализма Возрождения Томасу Мору.

       Можно пытаться логически разграничить сферу  безумия Дон Кихота (идея странствующего рыцарства) от сферы его мудрости (суждения о государстве, «золотом веке», свободе, праве, морали, любви, человеческом достоинстве и др.). Но по существу эти сферы часто неразделимы: небезумец во многих случаях не мог бы в габсбургской Испании, а неровен час, и в передовых в те годы Нидерландах, Англии или Франции Генриха IV и Сюлли совершать столь бескорыстные подвиги и свободно держать столь мудрые речи.

       Композиционное, литературное мастерство Сервантеса блестяще проявляется в том, как он связывает в один узел историю добровольного безумствования Дон Кихота в Сьерре Морене, имитирующего своих потерявших рассудок от несчастной любви знаменитых прототипов – Роланда и Амадиса (безумство это оказалось кстати: оно помогло уйти от страшной расплаты за освобождение каторжников), и истории Карденио, действительно обезумевшего от любви к Люсинде, и Доротеи, разыскивающей своего исчезнувшего возлюбленного Фернандо. В этом клубке, осложненном историей пленника и вдобавок еще одной вставной новеллой – о несчастии безрассудно любопытного, превысившего всякую меру в испытании верности жены, которую он любит лишь как некий абстрактный идеал, а не как живую женщину, в мире неустроенности и заблуждений внутренняя мудрость Дон Кихота делается все очевиднее, а антагонисты рыцарского безумия сами, якобы во исправление, погружают героя в чуждую его прямодушию маскарадно-рыцарскую атмосферу.

       Так подготавливается особая гуманистическая насыщенность и серьезность второго тома, где совершающий третий выезд Дон Кихот и Санчо оказываются на одном полюсе, а здравомыслящие шутники во главе с герцогской четой, разыгрывающие внешний, без идеала, рыцарский маскарад, – на другом и в конечном счете заодно с проржавевшей, но страшной махиной габсбургской государственности.

       Дон Кихот и Санчо выступают в  какой-то мере символически, как носители подлинно действительного, включающего  и жизнь, и идеал, и материю, и  свечение материи, – все то реальное и идеальное, что по условиям времени не смогла до конца внедрить в повседневность эпоха Возрождения, но что стало ее бессмертным активным вкладом в дальнейшее развитие человечества. Дон Кихот второй части знает, что его предыдущие деяния стали общеизвестны, и он делается серьезнее и тверже. Он не поддается обману с ложной Дульсинеей. Он проявляет принципиальную готовность вступить в поединок со львом, безрассудный, но необходимый для демонстрации твердости в защите идеи. Он готовит из Санчо, может быть, лучшего и самого бескорыстного губернатора, которого знала тогдашняя Испания, губернатора, превращающего герцогский «остров» Бараторию (т. е. «страну обмана и взяточничества») на краткие дни своего правления в царство справедливости. Дон Кихот так или иначе возвышается над всеми, кого встречает, – над слишком рассудительно-добродетельным доном Диего де Миранда, над богачом Камачо, над грандами – герцогом и герцогиней, над их догматичным духовником, спесивым поводырем душ, который воплощает мертвую казенщину контрреформационной религии и видит в Дон Кихоте банального дурака (II, гл. 31-32). В завуалированной форме Дон Кихот представлен возвышающимся над самим «Я, король» (так подписывались испанские монархи) в том эпизоде, когда бедный рыцарь вмешан Сервантесом в трагическую историю Рикоте, лишенного родины и права на свободу совести бесчеловечным указом Филиппа III об изгнании морисков (II, гл. 54, 66-65).

       Роман столь волнующ и поныне, что  и сейчас встречаются не только друзья, но и враги Сервантеса – реакционные ученые, подходящие к рыцарю Печального образа с меркой герцогского духовника. Такие попытки предпринимаются после всего того, что сделано для углубленного понимания Дон Кихота, особенно за два последних столетия, немецкими романтиками, Байроном и Гейне, а также Белинским, Тургеневым, Унамуно, Томасом Манном, Менендесом Пелайо, Менендесом Пидалем (установившим, что, начиная с гл. VII первой части, перед Сервантесом определилась задача создать в лице Дон Кихота «образ мудрого безумца, превратив бред душевнобольного в идеал нравственного совершенства и обратив к нему все наши симпатии»), советскими учеными А. А. Смирновым, К. Н. Державиным, Л. Е. Пинским, Ф. В. Кельиным. Снижение образа Дон Кихота связано с отрицательным отношением к Ренессансу. Поэтому вслед за учеными 20-х годов XX в., вслед за Джузеппе Тоффанином и Че́заре де Лоллисом, автором книги «Сервантес – реакционер» (1924), находились мыслители, которые и в середине века продолжали считать, как Хулиан Мари́ас, самоутверждение и эгоизм определяющей чертой Дон Кихота, и даже такой серьезный исследователь, как Гельмут Гатцфельд, видел в самом Сервантесе писателя Контрреформации и барокко. По мнению Гатцфельда, Сервантес сознательно осмеял в образе Дон Кихота эразмизм, вообще Возрождение с его верой в возможность борьбы за улучшение общественного порядка. Дон Кихот для этого ученого всего-навсего глупец, который верит в «улучшение мира своими собственными усилиями... не понимая в своей близорукости, что господень мир во всех отношениях достаточно хорош, чтобы не нуждаться в том, чтобы его исправлял какой-то безумец...».

       Попытки ослабить влияние гуманистического пафоса великого романа были предприняты  уже при жизни Сервантеса. За два  года до выхода подлинной второй части  «Дон Кихота» некто, скрывшийся за псевдонимом «лиценциат Алонсо Фернандес де Авельянеда» (возможно, духовник самого Филиппа III, доминиканец Луис де Алиага?), выпустил в 1614 г. ложный второй том «Дон Кихота». Плагиатор не только не сумел воссоздать внутренний смысл романа и сохранить сочувствие, окружающее героя, но, видимо, сознательно огрубил и дегуманизировал образы Дон Кихота и Санчо Пансы. Свою идейную установку Авельянеда обнаружил, включив в роман приторно ханжеские и бесчеловечные вставные новеллы. Но ему не удалось ни потеснить подлинного Дон Кихота, ни затушевать связанный с ним возрожденческий комплекс идей. Сервантесовские герои уже «жили», и фальсификатор потерпел тройное поражение: «Лжекихот» оттенил несравненные художественные достоинства и гуманистическую насыщенность подлинного; он способствовал заострению и ускоренному выходу второй части; в довершение Авельянеда постепенно сам, своему рассудку вопреки, был захвачен логикой сервантесовского образа, а его нескладный Лжекихот стал сбиваться с контрреформационного курса.