Даоцизм

     Содержание 

1. Введение ___________________________________ 2стр.
2. Лаоцзы _____________________________________ 4стр.
3. Чжуанцзы ___________________________________ 6стр.
4. Дао-дэ цзин _________________________________ 10стр.
5. Отцы даосизма ______________________________ 12стр.
6. Заключение _________________________________ 16стр.
7. Список использованной литературы ____________ 18стр.

     Введение 

     Китайская школа мысли уходит своими корнями вглубь веков. Её история насчитывает более чем два с половиной тысячелетия, в течение которых формировалась традиция, которую называют китайским мышлением. К 221г до н.э., когда династия Цинь объединила Китай, в стране существовали разные философские течения, одной из основных была школа даосского направлений, возникшая в VI в. до н.э.

     Даосизм — философское учение Древнего Китая. Его создателем явился мистический философ Лаоцзы (или Лао Дань). Китайский писатель Лу Синь в своих сатирических сказках даже изобразил предполагаемую встречу двух великих мыслителей древности. Даосизм испытал судьбу буддизма, постепенно превратившись в религиозную секту, которая и сегодня действует в Китае.

     Даосизм иногда называют национальной религией Китая, но это определение не совсем верно. Во-первых, даосизм распространился  и среди некоторых других народов, живущих по соседству с китайцами. Во-вторых, даосы не только не проповедовали  свою религию в обществе, но, напротив, тщательно скрывали свои секреты  от непосвященных и даже не позволяли  мирянам присутствовать на наиболее важных молебнах. К тому же даосизм  всегда был разделен на множество  самостоятельных сект, где “искусство Дао” передавалось от учителя к  ученику в тайне от посторонних.

     Тем не менее даосизм без преувеличения  можно назвать подлинным фокусом  китайской культуры, ведь он обеспечивал  преемственность между элитарной  мудростью Дао и верованиями  простонародья, принципами внутреннего  совершенствования и всем жизненным  укладом китайцев. Для даосов их религия была лишь чем-то вроде “полезной  иллюзии”, ведь образы богов, как и  весь видимый мир, представляли собой, по их понятиям, только “отблески” сокровенного Дао. Служа свои молебны, даосы в действительности не поклонялись духам, а, скорее, вовлекали их в беспредельную гармонию Великой Пустоты. Вместе с тем самое существование божеств, как и всего мира форм, являющего собой “превращенное тело” Дао, оставалось для даосов совершенно необходимым.

     Наверное, главная особенность даосской мысли  состоит в том, что это мысль, во всех своих проявлениях обращенная к истокам вещей: истоку времен, сокрытых в незапамятных глубинах истории; истоку сознания, вечно ускользающего от света разума, истоку всех наших  душевных движений. И даосы настолько  верны своим поискам подлинного, абсолютного Истока сущего, что даже не поставили ему предел в виде какого-либо метафизического принципа, перводвигателя, “первичной материи”, первоначала и т.п. Ведь исток бытия, если он в самом деле реален, не может быть ни хронологическим рубежом, ни “данностью” опыта, ни умственной абстракцией по той простой причине, что такое начало вносит ограничение в мир и в итоге само оказывается условным, придуманным, неживым. Мысль же даосов – о Начале, которое само безначально; об истоке, который являет собой, скорее, вольное проистечение самой жизни и который, вечно уклоняясь от собственной сущности, вечно же возвращается к самому себе. 
 
 
 
 
 
 
 
 

     Лаоцзы 

     Лаоцзы  приписывают авторство знаменитой книги древности — "Даодэцзин", которая, безусловно, имеет не только национальное, но и мировое значение, как яркий документ мышления древнего человека. Исследователи творчества Лаоцзы отмечают близость идей Лаоцзы и идей Гераклита, древнегреческого философа. Они жили примерно в одно время и трудно говорить о взаимовлиянии  их друг на друга, но совпадения поражают воображение.

     Даосизм рассматривает мир как поток  вечного изменения и развития: бытие превращается в небытие, пустоту, а из нее опять рождаются вещи, согласно закону "дао". Дао содержит в себе потенции всех возможных вещей, и они опять возвращаются в  дао, как в свой первоисточник. Действие дао — борьба противоположностей. "Даодэцзин" демонстрирует образцы  высокой диалектики взаимопроникновения  противоположностей: "неполное становится полным; кривое становится прямым; пустое становится наполненным; ветхое сменяется  новым; то, что мало, становится многим" ("Даодэцзин", 1 ч., 2?). Идея развития выражена в положении: "В мире самые слабые побеждают самых  сильных". "Человек при рождении слаб, а после смерти тверд и  крепок. Все существа и растения при своем рождении нежны и  слабы, а при гибели тверды и крепки. Твердое и крепкое — это  то, что погибает, а нежное и слабое есть то, что начинает жить. " Также с водой: "Самое мягкое и слабое существо непобедимо в преодолении твердого и крепкого. Слабые побеждают сильных, мягкое преодолевает твердое." ("Даодэцзин", 2 ч., 76,78.) Этика Лаоцзы — это учение о золотой середине. Мудрец избегает крайностей, он действует, но не борется, постоянно совершенствуется. Нужно сливаться с "естественностью", понимая, что она не знает цели. Естественное дао напоминает натягивание лука. Когда его растягивают, он сжимается, результат — полет стрелы. Если народ угнетать, он восстает и уничтожает своих притеснителей. Мудрый человек довольствуется малым. Идеал Лао-цзы — простота и естественность людей древнего общества, куда он предлагает вернуться, так как там не было ни богатых, ни бедных, не было войн и насилия, не было орудий труда и оружия, не было письма, но люди были счастливы. Тайные общества Китая, выступавшие в оппозиции к государственной власти, находили опору в этих даосских идеях.

     Кроме Лао-цзы нельзя не назвать другого  даосского мыслителя, Чжуан-цзы (IV-III вв. до н.э.), автора трактата, названного его именем. Впрочем, “Чжуан-цзы” даже не хочется называть сухим словом “трактат”: так много в нем  парадоксов, притч, эксцентричных образов, перетолкованных в духе даосской философии и литературного блеска. 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

     Чжуанцзы 

     Книга "Чжуанцзы" состоит из трех частей: внутренняя, внешняя и смешанная. Внутренняя часть излагает философские  проблемы. Чжуанцзы (Чжуан Чжоу) склонялся  к мистицизму. Чтобы достигнуть познания дао, нужно отказаться, отвлечься  от всего реального как иллюзорного. “Однажды Чжуану Чжоу приснилось, что  он — бабочка, весело порхающая бабочка. (Он) наслаждался от души и не осознавал, что он — Чжоу. Но вдруг проснулся, удивился, что (он) — Чжоу, и не мог понять: снилось ли Чжоу, (что он) — бабочка, или бабочке снится, (что она) — Чжоу. Это и называется превращением вещей, тогда как между мною (Чжоу) и бабочкой непременно существует различие.”

     Чжуанцзы  — философ-поэт, полагающийся на метафору, олицетворение природы, интуицию. Для  его понимания требуется соответствующий  интуитивный подход. "Безумные речи" Чжуанцзы как выражение парадоксальности его мышления, выворачивающего наизнанку  сущность истины — таков взгляд на Чжуанцзы В.В. Малявина, автора очень  оригинального и интересного  исследования о Чжуанцзы. Может ли западноевропейская установка на рационализм  помочь понять китайского мыслителя? Нет, считает В.В. Малявин. Поздние даосы  опирались не только на натурфилософию и диалектику Лаоцзы, но и на мистицизм  и релятивизм Чжуанцзы. И эти тенденции  способствовали преобразованию даосской философии в религию.

     Так что же такое даосизм? Вопрос этот с давних пор привлекает внимание исследователей Китая, однако дать на него краткий и ясный ответ  оказалось очень сложно. Ибо “даосизм”  – понятие весьма многомерное  и многозначное.

     Само  слово “дао” вовсе не является исключительным достоянием даосизма. Оно принадлежит всей китайской  мысли, и каждый философ древнего Китая видел в нем обозначение  истины или, точнее, глубочайшей правды и праведного пути жизни. Все китайские  мудрецы – приверженцы Дао. И  хотя это понятие дало название даосизму (дао цзяо), ничего собственно даосского в нем  нет.

     Что же это? “Классики” даосской традиции дают по видимости туманный, а по сути очень точный ответ: все то, что существует “само по себе” (цзы жань), что не порождено людским умствованием и озабоченностью, что не несет на себе печати натуги, напряжения, насилия.

     Мудрость  приверженца Дао – это не знание и не искусство, а некое умение – совершенно неумелое – “не  затемнять суетным деланием великий  покой бытия”. Даосизм, таким образом, воплощает самую сердцевину восточной  мысли, всегда требовавшей от человека обрести полноту своего бытия  через самоустранение, явить глубину  нежелания, которая таит в себе самое  одухотворенное желание.  Поэтому  даосизм не является философией в  классическом понимании этого слова, ибо он не интересуется определениями  понятий, логическими доказательствами и другими процедурами чистого  умозрения. Не является он и религией трансцендентного Бога, требующего от своих поклонников веры и послушания. Его нельзя, наконец, свести и к  искусству, мастерству, практике в собственном  смысле слова, ибо мудрость Дао не утверждает необходимости что-нибудь делать. Скорее, даосизм - это “путь  цельного существования”, в котором  умозрение и действие, дух и  материя, сознание и жизнь оказываются  собранными в свободном, беспредельном, хаотическом единстве (и сюй). Такое единство, как и большинство основных понятий даосизма, насквозь парадоксально, и потому даосские учителя умолкают, когда у них просят это объяснить. Как сказано в “Дао-дэ цзин”, главном каноне даосизма: “Знающий не говорит, а говорящий не знает”. И в другом месте: “Когда низкий человек слышит о Дао, он смеется. Если бы он не смеялся, это не было бы Дао”.

     Даосские  мудрецы ничего не доказывают и не проповедуют. Они даже не учат какому-нибудь определенному образу жизни.  Их цель - дать верную жизненную ориентацию, указать путь к средоточию жизненного опыта – вечно отсутствующему и вездесущему.

     Не  будучи в строгом смысле, как уже  говорилось, ни философией, ни религией, даосизм сочетает в себе черты  того и другого. По учению даосов, воистину существует лишь великое Дао –  предвечное, бесконечное, немыслимое, не имеющее “образа, вкуса или  запаха”, никем не сотворенное, оно  “само себе ствол, само себе корень”, охватывающее и вмещающее в себя все сущее. Даосы называют его  “высшим Учителем”, “небесным предком”, “матерью мира” или “творцом вещей”, но они не ждут от него конкретной заинтересованности в их личной судьбе или судьбе Вселенной, ибо в мире все происходит “само  собой”, каждое мгновение времени  и каждая частица бытия совершенно самодостаточны.

       Это означает, что и само Дао  не является, в сущности, принципом  мироздания. Дао, утверждается в  даосской литературе, “не может  владеть даже собой”, оно “обладает,  не владея”. Дао мгновенно  и непрестанно изменяется, “теряет  себя в мире конечного и  преходящего”. Но, “поистине, нет  ничего постояннее непостоянства” - в своем самопревращении Дао  пребудет вечно.

     Отсюда  то важное место, которое занимает в  даосизме учение о космогенезе - творении всего сущего. Даосы учат, что  мир возник из первозданного Хаоса, который они именуют также  Единым дыханием (и ци), Изначальным дыханием (юань ци) или Великой пустотой (тай сюй). Творение же мира есть результат самопроизвольного деления первичной целостности Хаоса. Сначала Хаос, или Единое дыхание, разделилось на два полярных начала: мужское, светлое, активное Ян и женское, темное, пассивное Инь; из “двух начал” выделились “четыре образа”, соответствующие четырем сторонам света; “четыре образа” породили “восемь пределов” мироздания и т.д. Эта схема записана в древнейшем китайском каноне “И цзин” (“Книга Перемен”), содержащем общий для всей китайской традиции свод графических символов мирового процесса Дао.

     Мир, по представлениям даосов, есть “превращенное  Единое”, плод метаморфозы Дао. В  даосской традиции в этой связи говорилось и о превращении первочеловека, каковым считался полулегендарный  основоположник даосизма и верховное  божество даосской религии Лао-цзы. Мир для даосов – это “превращенное  тело” (xya шэнь) Лао-цзы. А это значит, что между сердцем человека и телом предвечного Дао существует глубочайшая внутренняя связь. Человек и мир в даосизме нерасторжимы и взаимозаменяемы.

     Итак, даосская картина мира – это бесконечно сложный, подлинно хаотический узор явлений, где нет одного привилегированного образа, одной “единственно верной”  идеи. Как писал Чжуан-цзы: “Вся тьма вещей – словно раскинутая сеть, и нигде не найти начала”. 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

     Дао-дэ цзин 

     В “Дао-дэ цзине” речь идет о едином первоначале  всего сущего – единой субстанции и одновременно мировой закономерности – Дао. Это понятие дало название даосизму (дао цзяо).  Впрочем (как уже было сказано), ничего собственно даосского в самом понятии “дао” нет, это одна из важнейших категорий всей китайской культуры.

     Для традиционной китайской философии  была нехарактерна вера в бессмертие конкретно души. Реальной признавалась только единая психофизическая целостность  живого существа. Сам дух понимался  вполне натуралистически: как утонченная материально-энергетическая субстанция (ци). После смерти тела это “ци” рассеивалось в природе. К тому же даосизм унаследовал от шаманизма учение о множественности душ – животных (по) и мыслящих (хунь). Тело выступало единственной нитью, связывающей их воедино. Смерть тела приводила к разъединению и гибели душ. Поэтому уже в глубокой древности огромное значение придавалось средствам продления физической жизни, а долголетие (шоу) стало одной из важнейших ценностей китайской культуры.

     Однако  даосизм не удовлетворился идеалом  простого физического, пусть даже и  бесконечного, продления жизни. Истинный даосский бессмертный (сянь) в процессе движения по пути бессмертия радикально трансформировал, преображал свое тело, которое согласно даосскому учению приобретало сверхъестественные силы и способности: умение летать по воздуху, становиться невидимым, одновременно находиться в нескольких местах и даже сжимать время. Но основная трансформация в процессе занятий даосской медитаций - духовная: бессмертный в полной мере ощущал и переживал даосскую картину мира, реализовывая идеал единства (единотелесности) со всем сущим и с Дао как таинственной первоосновой мира.

     Путь  к бессмертию по даосскому учению предполагал занятия сложными методами особой психофизической тренировки, во многом напоминавшей индийскую йогу. Она предполагала как бы два аспекта: совершенствование духа и совершенствование  тела. Первый заключался в занятиях медитацией, созерцанием Дао и  единства мира,  единением с Дао. Применялись и различные сложные  визуализации божеств, символизировавших  собой особые состояния сознания и типы жизненной энергии.

     Второй  заключался в специфических гимнастических (даоинь) и дыхательных (син ци) упражнениях, сексуальной практике для поддержания энергетического баланса организма и занятиях алхимией. Именно алхимия и считалась высшим путем к обретению бессмертия. Алхимия разделялась даосами на два типа - внешняя (вэй дань) и внутренняя (нэй дань). Из них только первая являлась алхимией в собственном смысле этого слова. Она предполагала создание в алхимической реторте как бы действующей модели космоса, в котором под воздействием огня вызревает эликсир бессмертия. Главное отличие китайской алхимии от европейской – ее исходная теснейшая связь с медициной: в китайской алхимии даже золото “изготовлялось” как эликсир бессмертия. Даосскими алхимиками был накоплен ценнейший эмпирический материал в области химии и медицины, значительно обогативший традиционную китайскую фармакологию.

         К Х в. “внешняя” алхимия  пришла в упадок, и ей на  смену пришла “внутренняя” алхимия.  Она представляла собой алхимию  только по названию, поскольку  была ничем иным, как упорядоченным  комплексом сложных психофизических  упражнений, направленных на трансформацию  сознания адепта и изменение  ряда его психофизиологических параметров. 

     Отцы  даосизма 

        Странные люди, всерьез размышляющие о безначальном Начале, их наследство – дума о Дао: Пути всех путей, неизменной изменчивости. Кажется, они и приходят-то в мир лишь для того, чтобы уйти, и тем самым вернуться к земному бытию. “Настоящие люди древности не знали, что такое радоваться жизни и отворачиваться от смерти, не гордились появлением на свет и не противились уходу из мира.

     Главный учитель даосизма – Лао-цзы, Старый Ребенок, носивший имя Ли Эр. Он “родился от самого себя”, из себя же развернул  весь мир, и сам же 72 раза являлся  миру. Но он же и человек, проживший  долгую и неприметную жизнь. Легенда  изображает его хранителем царских  архивов, старшим современником  Конфуция. Лао-цзы встречался с будущим  основателем конфуцианства, но прохладно  отнесся к вере Конфуция в действенность  нравственной проповеди, что, наверное, вполне естественно для знатока  человеческой истории. Вконец разуверившись  в людях, он сел верхом на буйвола  и отправился куда-то на Запад, да так  и не вернулся. А на прощание по просьбе  начальника пограничной заставы, через  которую он покинул Китай, Лао-цзы  оставил потомкам небольшую книжку “в пять тысяч слов”. Это сочинение, обычно именуемое “Трактатом о Пути и Потенции” (Дао-дэ цзин), стало  главным каноном даосизма.

     Рядом с Лао-цзы в ряду пророков Дао  стоит философ Чжуан Чжоу, он же Чжуан-цзы, который был, несомненно, реальным историческим лицом и притом одним из самых обаятельных мыслителей древнего Китая. Время жизни Чжуан-цзы  приходится на последние десятилетия IV в. до н.э. – время расцвета свободной  мысли и острого соперничества  различных философских школ. Чжуан-цзы  был большим эрудитом, но предпочитал  держаться подальше от самодовольных  ученых-спорщиков, подвизавшихся при  дворах царей и удельных владык. Много лет он занимал скромную должность смотрителя плантации лаковых деревьев, а потом вышел в отставку и доживал остаток дней в родной деревне. Перед смертью он просил своих учеников не обременять себя похоронами учителя, а бросить его тело в чистом поле, ибо могилой ему станет весь мир. Скромная, непритязательная жизнь и далеко не героическая, даже почти позорная смерть, в глазах самого Чжуан-цзы, явно не умаляли его подлинного достоинства. Ведь истинный даос, говоря словами Лао-цзы, “выходит к свету, смешиваясь с прахом, в суете будней хранит тайну вечности, в многоголосье Земли постигает безмолвие Небес”.

     Пророки Дао существуют для того, чтобы  претворить свое существование в  неизбывное Присутствие. Они столь  же невозможны, сколь и неизбежны, как самое начало “мысли о Дао”. Их явление не есть факт хронологии или личной судьбы. Оно знаменует, скорее, пробуждение мысли к своему немыслимому истоку, которое есть сама полнота творческой жизни.

          Итак, традиция Дао – это странные, сторонние люди. Недаром Лао-цзы  уже в древности получил прозвище  “темного учителя”. А Чжуан-цзы  сам называл свои писания “нелепыми  и безумственными речами”. Изъясняются  даосы парадоксами, туманными  сентенциями и экстравагантными  притчами. Одни исследователи пытаются  разглядеть в этом жанровом  винегрете ту или иную “философскую  систему”. Другие видят в даосах  наследников “мифопоэтического”  мышления. Третьи считают, что  вся эта даосская заумь есть  чуть ли не намеренная мистификация, скрывающая истинное учение о  Дао. Но ни одна из этих  трех точек зрения не помогает  лучше объяснить даосские тексты  такими, какие они есть. Вместо  того, чтобы отворачиваться от  буквы даосских книг или объявлять  их создателей просто неумелыми  мыслителями, не будет ли более  плодотворным допустить, что классики  даосизма были искренними и  серьезными писателями, которые,  как все настоящие писатели, писали  о самом важном и сокровенном  в своей жизни?

          Признаем, что подлинный импульс  говорения о Дао – это сама  жизнь сознания, непрестанно устремляющегося  за свои собственные границы,  каждое мгновение возобновляющего  свою связь с творческой стихией  жизни. Это сознание сознает,  что оно несводимо ни к опыту,  ни к знанию и потому живет  в вечном “(само) забвении”. Но  оно само проницает собою жизнь,  творя новое, одухотворенное тело  мира и новую, разумную природу.  Это сознание совпадает с полнотой  бытийствования. Оно дарит высшую  радость бытия, но само не  напоминает о себе, как не ощущается  нами наше собственное тело, пока  оно здоровое и сильное. Или,  как сказал Чжуан-цзы, “когда  сандалии впору, забывают о  ноге”.

         Но почему именно афоризмы? Почему  эксцентричные притчи и анекдоты? По нескольким причинам. Во-первых, афоризм, притча или анекдот  по-своему парадоксальны, как  природа “истока вещей” в  даосизме. Во-вторых, эти словесные  жанры не устанавливают всеобщие  отвлеченные истины, но оказываются  истинными в особых случаях  и тем самым утверждают исключительные,  неповторимые качества жизни,  как раз и переживаемые нами  в творческом акте. В-третьих,  афоризм или притча успешно  стирают грань между истинным  и ложным, переносным и буквальным  смыслами. Так речь даосов, на  первый взгляд путаная и шокирующая, на поверку оказывается точным  словесным слепком Великого Пути  как глубинного ритма жизни.  Недаром древние комментаторы  даосских канонов часто повторяли,  что “все слова выходят из  Дао”.

             В “безумственных речах” даосов, по сути, нет ничего произвольного.  В них запечатлелась мудрость, ставшая итогом долгого пути  самопознания духа. Перед нами  язык традиции, где ценится не  просто умное, но прежде всего  долговечное. Дума о Дао - это  то, с чем можно жить всегда. И, следовательно, нечто глубоко  личное. Речь даоса – это череда  сокровенных  озарений, высвечивающих  путь сердца. Ее подлинный прототип  – жизнь тела, мир телесной интуиции. Мудрость даоса есть “знание семян вещей и зародышей событий”. Лао-цзы сознает себя “еще не родившимся младенцем”. Чжуан-цзы призывает своих читателей “стать такими, какими мы были до своего появления на свет”. (Еще одно “безумственное” требование даосов?)

         Книги Лао-цзы и Чжуан-цзы изначально  складывались из фрагментов, в  которых фиксировались отдельные  прозрения и наблюдения подвижников  Дао. Сверхлогический характер  даосской мудрости отображал  отстраненность даосских школ  от всяких публичных норм. Ориентированность  мудрости Дао на узкий круг  посвященных и “внутреннее”, неизъяснимо-интимное  понимание тоже были знаком  даосизма как духовной традиции, учившей своих приверженцев “воспроизводить  опыт самопознания, возобновлять  присутствие того, кто возвращается  в мир, когда мы отсутствуем  в нем”.

     Заключение 

       Не знание и даже не творчество, но просто способность “сполна  прожить свой жизненный срок”  составляли цель даосского подвижничества. С непосредственностью, достойной  великой традиции, даосизм утверждал,  что мудрый ничего не знает  и ничего не умеет, а только  питает себя, усваивая всем телом  вселенскую гармонию жизни.

     Различные свойства Дао как абсолютного  бытия удобно охватываются в даосской литературе понятием “пустоты” (сюй) или “пустотно-отсутствующего” (сюй у), “извечно отсутствующего” (сэй у). В философии Дао пустота выступает прообразом предельной цельности и полноты бытия. Пустота есть прообраз бытийственного разрыва, выявляющего все формы, и паузы, формирующей ритм. Наконец, пустота – это вездесущая среда и даже движущая сила превращений: пустота, чтобы быть собой до конца, должна сама “опустошиться” и в результате стать ”полнейшей наполненностью”.

          Реальность в даосизме – это  в конечном счете самопресуществление,  в котором каждая вещь становится  тем, что она есть, достигая  предела своего существования,  претерпевая метаморфозу. 

     Мир, в представлении даосов, являет собой  бездну взаимоотражений, “чудесных  встреч” несоизмеримых сил, и  принцип его существования выражается в образе “Небесных весов”, уравнивающих несравнимое. Реальность для даоса  – это Хаос как бесчисленное множесгво  порядков, бесконечное богатство  разнообразия.

        Даосский мудрец подражает пустоте  и хаосу и потому “в себе  не имеет, где пребывать”. Он  не совершает самочинных действий, но лишь безупречно следует  всякому самопроизвольному движению. Его сознание – “зеркало, которое  вмещает в себя все образы, но не удерживает их”. 

          Еще не родившийся ребенок  уже имеет полное знание о  жизни. Он понимает прежде, чем  научится понимать. Даосская традиция  требует признать, что всякое  непонимание есть в действительности  недопонимание. И если, как полагают  даосы, мы в любой момент  “уже знаем”, то мыслить и  обозначать – значит всего  лишь проводить рубежи в необозримом  поле событийности, пространстве  вездесущей предельности, ограничивать  ограничение – писать “белым  по белому”. В таком письме  все подчиняется закону экономии  выражения: чем меньше будет  сфера представленного смысла, сфера  “понятого и понятного”, тем  больше простора высвободится  для смысла как открытости  бытия, всего неизведанного и  чудесного в жизни. Даосская  традиция – это школа самоограничения,  которая служит высвобождению  всего сущего. Настоящее таинство  не есть нечто намеренно утаиваемое. Оно есть там, где чем очевиднее,  тем сокровеннее, чем понятнее, тем непостижимее. Таинство не  есть предмет “позитивной философии”. Даосы и не стремились создать  собственную “систему мысли”. Они  – мастера “внутреннего делания”, искавшие в единичных действиях  не законченности, а бесконечной  действенности. Однако же, что  в природе делает возможным  все действия? Не что иное, как  покой. Даос практикует  недеяние. Его “искусство Дао”, как пишет  Чжуан-цзы, “выше обыкновенного  умения”. Поскольку даосский  мудрец “странствует сердцем  у начала вещей”, он не просто  мастер, но всегда еще и Господин  мира, определяющий место каждой  вещи в мировом порядке.  
 
 
 
 
 
 
 
 

Список  использованной литературы 
 

1. Г. П. Сердюченко. «Чжуанский язык», 1961 г.
2. Юань Кэ. «Мифы древнего Китая», 1965 г.
3. Малявин В.В. "Антология даосской философии", 1994 г.
4. «Чжуанцзы», Перевод В.В.Малявина, 1985 г.