Источниковедение

Содержание

1 Исторические  условия возникновения источника

Обычно исследование условия возникновения источника начинается с изучения социальной организации и механизмов функционирования тех общественных условий, в которых возник изучаемый источник. Отличительной особенностью феноменологического подхода к изучению источника является рассмотрение его как составной части социальной структуры, которая связана со всеми остальными и, в свою очередь, взаимодействует с ними [3, с. 128]. Произведение принадлежит определенному автору, но в то же время оно есть феномен культуры своего времени, явление интерсубъективного общения. Применяя указанный подход к произведениям искусства, исследователь утверждает, что «искусство – составная часть социальной структуры, компонент, который взаимодействует со всеми остальными, и сам изменяем, поскольку и сфера искусства и его взаимоотношения с другими элементами социальной структуры находятся в постоянном движении» [9, с. 118]. Этот этап имеет целью утвердить исследовательский подход к источнику как к произведению, возникновение которого было вызвано: условиями, в которых существовал данный тип социальной организации; целями, которые это общество перед собой ставило; возможностями, которыми оно располагало для реализации своих целей.

Принципиальное значение для интерпретации произведения имеет социокультурная ситуация: тип социальной организации, типы связей, которые объединяют людей (например, правовые, конфессиональные, культурные, политические и т. д.). Источник есть феномен определенной культуры: он возникает в конкретных условиях и вне их не может быть понят и интерпре-тирован. Соотношения объективных общественных условий и авторской воли создателя источника в разных ситуациях различны. Когда мы говорим, что источник есть продукт человеческой психики, то этим подчеркиваем, что произведение (источник) создается целенаправленно и осознанно. Но при этом он создается в определенной исторической реальности и, возникнув, функционирует в этой реальности в соответствии с теми условиями (политическими, культурными, техническими), которые она ему устанавливает. Данный этап исследования имеет целью утвердить подход к изучаемому источнику как к фрагменту реальности, ее системному объекту. Исследователь обобщает уже известное науке знание о реальности, ставя перед собой вопрос о том, каким образом в этой реальности мог возникнуть (и действительно возник) рассматриваемый культурный феномен? Этот подход можно сравнить с нахождением на карте пункта, который исследователь наметил целью своего путешествия. Разумеется, на месте он сможет узнать об изучаемой реальности гораздо подробнее. Однако ее общие параметры могут стать известны и на первом этапе исследования.

Источник как материальный продукт целенаправленной человеческой деятельности, как исторический феномен  вызван к жизни определенными условиями, задачами, целями. Поэтому важно понять, что представляла собой та историческая социальная реальность, в которой он возник. Любой источник, идет ли речь, например, о письменных, вещественных, устных источниках информации, не может быть интерпретирован вне той общекультурной ситуации, в которой он возник и функционировал. Совершенно различно значение устной или письменной информации   в   традиционно-архаических   или   современных   обществах. Отмечается, что Леви-Строс писал «Мы связаны с нашим прошлым не благодаря устной традиции, подразумевающей живой контакт с людьми – рассказчиками, жрецами, мудрецами или старцами, а на основе заполняющих библиотеки книг, из которых исследователи пытаются с такими трудностями извлечь все, что может помочь восстановить личность их создателей» [3, с. 129]. Соотношение разных видов источников, их место в информационном поле эпохи составляют особую исследовательскую проблему. «Что касается наших современников, то мы общаемся, – с их громадным большинством, – благодаря самым различным посредникам – пись-менным документам или административному аппарату, которые... неизмеримо расширяют наши контакты, но в то же время придают им опосредованный характер» [5, с. 825]. Парадигма современного источниковедения должна включать в себя системный анализ общих ситуаций, связанных с коммуникациями, в которых личное общение и письменный текст представляют собой различные варианты взаимодействия. Лишь системное отношение к ситуации в целом (культурной, коммуникативной, скоростей передачи информации и др.) способствует более точному изучению источника, раскрытию его истинных функций и, следовательно, его интерпретации. Эти ситуации неоднозначны в обществах различного типа – в дописьменных, письменных, обладающих печатным станком или компьютером.

Рассмотрим еще один аспект проблемы – распространение официальной, подверженной различным цензурным запретам информации и информации бесцензурной. Способы их функционирования в обществе совершенно различны. Стихотворения А. С. Пушкина, напечатанные при его жизни в собраниях сочинений, и те, которые «в печати не бывали» – это, по существу, разные источники. В своем «Послании к цензору» поэт напоминает, что запреты цензуры не могут помешать распространению необходимой для общества литературы; в таком положении оказывался и он сам: «И Пушкина стихи в печати не бывали // нет нужды – их и так иные прочитали» [3, с. 129].

Исторические условия  изучаются источниковедами в  самых различных аспектах. Наиболее перспективно исследование эволюции определенных видов источников. Без знания исторических условий нельзя решить вопросы новизны, уникальности или, наоборот, типологичности изучаемого комплекса источни-ков.

2 Проблема  авторства источника

Понятие авторства произведения в контексте различных типов  культуры может быть представлено самыми различными вариантами. «В цивилизации, подобной нашей, имеется некоторое число дискурсов, наделенных функцией «автор», тогда как другие ее лишены. Частное письмо вполне может иметь подписавшего, но оно не имеет автора; у контракта вполне может быть поручитель, но у него нет автора. Анонимный текст, который читают на улице на стене, имеет своего составителя, но у него нет автора. Функция «автор», таким образом, характерна для способа существования, обращения и функционирования вполне определенных дискурсов внутри того или иного общества» [7, с. 22]. Источниковед в ходе исследования должен рассмотреть исследовательское пространство соотношения изучаемого произведения и его авторства. Оно может оказаться весьма различным и своеобразным. Метод источниковедения не предрешает никаких ответов. Он лишь указывает на ту исследовательскую проблематику, которая, будучи достаточно глубоко разработана, может, в свою очередь, открыть новые возможности интерпре-тации текста и получения информации и об источнике и времени его создания.

Соотношение индивидуальности автора источника и той реальности, в которой он существовал, может  быть различным, В одних случаях  автор проявляется ярче, и тогда  становится возможной постановка более  конкретных вопросов о том, был ли автор «искренен», «точен», и тому подобных (вопросы известной позитивистской анкеты Ланглуа и Сеньобоса). В других сама постановка подобных вопросов бесперспективна, а ответы на них невозможны ввиду отсутствия информации об этом. (Например, отношение В. О. Ключевского к вопросам «исторической критики» подобного рода. Он считал, что для источников российской истории такая методика вообще неэффек-тивна.) Сложность отношения общество-автор произведения вполне очевидна, равно как и изменение содержания данной взаимосвязи в различных типах социальной организации. Так, например, пишет об этом М. Фуко: «Функция – автор связана с юридической институциональной системой, которая обнимает, детерминирует и артикулирует универсум дискурса. Для разных дискурсов в разные времена и для разных форм цивилизаций отправления ее приобретают различный вид и осуществляются различным образом; функция эта определяется не спонтанной атрибуцией дискурса его производителю, но серией специфических и сложных операций:  она  не  отсылает  просто-напросто  к некоторому реальному индивиду – она может дать место одно-временно многим Эго, многим позициям – субъектам, которые могут быть заняты различными классами индивидов» [7, с. 30].

Трудно интерпретировать источник, предварительно не поняв его автора, не зная его биографию, сферу практической деятельности, уровень его культуры и образования, род занятий, его принадлежность к определенной социокультурной общности с соответствующими ценностными установками. Масштаб личности создателя произведения, степень завершенности произве-дения, цель его создания – все эти параметры определяют совокупность социальной информации, которую можно почерпнуть из него. «Увидеть и понять автора произведения – значит увидеть и понять другое, чужое сознание и его мир, то есть другой субъект...» [1, с. 306]. При изучении авторства важно выявить именно те параметры личности, которые могут помочь в изучении произведения, являющегося предметом источниковедческого анализа и источниковедческого синтеза. «Автор должен быть прежде всего понят из события произведения, – считал Бахтин, – как участник его, как авторитетный руководитель в нем читателя» [1, с. 191].

С проблемой авторства  позитивистское источниковедение связывало  установление достоверности источника. Стремясь к более полному исследованию связи авторства и достоверности свидетельства, Ш. Сеньобос решал эту проблему с помощью двух социологических анкет. Вопросы первой из них предусматривали существование ситуаций, которые могут побудить автора к недостоверным свидетельствам. (Автор старался обеспечить себе практическую выгоду; действовал в неправовой ситуации; имел групповые, национальные, партийные, региональные, семейные и другие пристрастия, философские, религиозные или политические предпочтения; был побуждаем личным или групповым тщеславием; хотел нравиться публике и др.) Вопросы другой анкеты выявляли ситуации, при которых не следует доверять точности наблюдений автора [3, с. 131].

Источниковеды нового и, особенно, новейшего времени выступали против столь жесткой схемы, связывающей достоверность источника непосредственно с личностью его автора. Ник-то, впрочем, прямо не отрицал возможности такой зависимости. «Понять автора в историческом мире его эпохи, его место в социальном коллективе, его классовое положение» применительно к авторам художественного произведения предлагал М. М. Бахтин [1, с. 191]. Ряд ученых обращали внимание на сложность применения таких критериев к источникам коллективного (или безымянного) авторства. Важно также заметить, что авторское начало  в источниках,  представляющих  собой  «изделия»  служебного, прикладного характера, и «творениях», в которых творческая личность автора выражает себя более полно и завершенно, проявляется в разной степени. А. С. Лаппо-Данилевский особое внимание обращал на то, что понятие об авторстве источника необходимо для его последующего истолкования (прежде всего психологического). «Принципы психологического истолкования, – отмечал он, – находятся в тесной связи с понятием о единстве чужого сознания, в частности, с понятиями об ассоциирующей и целеполагающей его (сознания) деятельности; они применяются к весьма разнообразным историческим источникам, хотя и не в одинаковой мере; они получают особенное значение в интерпретации реализованных продуктов индивидуальной психики, но пригодны и для понимания произведений коллективного творчества, в последнем случае, впрочем, чаще обнаруживаясь в связи с одним из приемов типизирующего метода» [3, с. 132].

Среди источников нового и новейшего времени значительное место уделяется произведениям коллективного творчества – законодательным, делопроизводственным документам, периодической печати. Изучение проблем авторства в подобных случаях должно включать целый ряд исследовательских процедур, учитывающих состав авторских групп, социальные цели законодателей, руководителей, непосредственных исполнителей.

3 Анализ содержания  исторического источника («Домострой»)

Среди явлений древнерусской  культуры по степени известности  Домострою, пожалуй, нет равных. Всякий, закончивший среднюю школу, знает, что он был. Однако при ближайшем рассмотрении выясняется, что известен не столько сам Домострой, сколько его название, давно ставшее нарицательным и обозначающее самодурство, жестокость, ограниченность и ханжество в семейных отношениях. Подобное отношение в общественном сознании к Домострою сложилось еще в XIX в. Достаточно выразительно продемонстрировал его Н. В. Шелгунов, который писал о современной ему России: «Домострой царил у нас повсюду, во всех понятиях, во всех слоях общества, начиная с деревенской избы и кончая помещичьим домом. Везде ходил домостроевский жезл, везде в том или другом виде сокрушались ребра или вежливенько стегали жен и детей плеткой (советы Домостроя) – везде, с первых же шагов жизни, человек чувствовал, как его во всем нагнетали и принуждали, как его личному чувству не давали ни простора, ни выхода...»  
[8, с. 497] Таким символом российского дореволюционного «темного царства» Домострой оставался для публицистики до середины 80-х годов XX в., когда начали появляться прямо противоположные оценки его, прежде всего в православной периодике (начал выходить даже еженедельник под таким названием), но и не только в ней.

Вероятное время создания Домостроя – середина 50-х годов XVI в., поскольку в 1560 г. редактор Домостроя, священник Сильвестр, подвергся опале и постригся в монастырь, а его «Послание к сыну» (64-я гл. Домостроя) написано до пострижения человеком вполне благополучным. К концу XVI в. Домострой существует уже в нескольких редакциях. А наличие переделок в списках XVIII в. свидетельствует о том, что и в это время его текст воспринимался как актуальный.

Текст Домостроя разбит на главы и может быть разделен на три части: первая – «о духовном строении» – гл. 1-15, вторая – о «мирском строении» (о семейных отношениях) – гл. 16-29, третья – «о домовном строении» (о ведении хозяйства) – гл. 30-63. Вторая редакция Домостроя, так называемая Коншинская, или Сильвестровская, заключается посланием знаменитого благовещенского попа Сильвестра своему сыну Анфиму и может рассматриваться как отдельное произведение, трактующее те же вопросы, что и основной текст, и как некоторое обобщение основного текста. Отметим лишь, что Сильвестр в «Послании к сыну» развивает идеи первой, «духовной» части Домостроя. Если в ней христианские представления излагаются близко к Символу Веры, то Сильвестр гораздо больше внимания уделяет евангельской трактовке. В начале он напоминает сыну о любви к ближнему, причем любви деятельной: «Имей, чада, истинную правду и любовь нелицемерную ко всем» [6, с. 162], а термин «правда» в древнерусском понимании нагружен большим социальным смыслом. Затем говорит: «...не осуждай никого ни в чем», а далее приводит евангельский текст, но уже не из Нагорной проповеди: «...чево сам не любишь, того и другу не твори» [6, с. 162].

Таким образом, в своем  личном кредо Сильвестр делает акцент на отношении к «другому» и, отказываясь  от точного цитирования Священного Писания, подчеркивает свою личную позицию  в отношении к этому «другому».

Деление Домостроя на части достаточно условно, порядок  глав в списках и редакциях  Домостроя разный, да и сама информация о семейных отношениях содержится в  различных частях Домостроя. Так, в  «духовной» части, в главе о том, «как мужу с женою и с домочадцами в дому своем молитися Богу», есть упоминание, что «непраздным женам» не следует класть земные поклоны, но только поясные, что свидетельствует о заботе о беременных женщинах. А глава о наказаниях содержится в хозяйственной части, где указывается, что при жестоком избиении «у беременных жен и детям во утробе повреждение бывает» [6, с.120].

К «Духовному строению»  относятся главы «Как христианам веровать в Святую Троицу и Пречистую  Богородицу и Кресту Христову... и  покланяться им» (гл. 1 и 2 в разных списках), «Как тайнам Божьим причащаться и веровать в воскресение мертвых... и как касаться всякой святыни» (гл. 3), т. е. являются изложением основ православной веры в трактовке, близкой к «Стослову архиепископа константинопольского Геннадия» и известной со времен Изборника 1076 г. Но есть среди этих духовных наставлений и более «земные»: «Как чтить отцов своих духовных», «Как почитать священников и монахов», «Как врачеваться от всяких скорбей и болезней», «Как мужу с женой в доме молиться». Вторая часть, «о мирском строении», включает в себя главы «Похвала женам», «Как детей учить и страхом спасать», «О праведном житии», «О неправедном житии», «Как слуг посылать в люди и наказывать не переговариваться ни с кем» и т. д.

«Домовное строение»  трактует вопросы: «О запасной прибыли вперед», «О том же, если что купить, у кого нет сел, и о всяком домашнем обиходе... и как дома скотину всякую держать а также еду и питье», «Поваренный наказ: как пиво варить и мед сытить и вино курить», «Указ о всяких овощах... как их приготовить и сберечь». Следует отметить, что представление о скрупулезности указаний Домостроя сложилось во многом благодаря особенности его текста, где тщательно перечисляются все предметы обихода, известные автору. Так, говоря о том, что каждый день необходимо мыть посуду и обязательно делать это на ночь, он не ограничивается названием посуды – «суды столовые», а перечисляет: «оловянники и братины, и ковши и судки столовые... и уксусницы и перечницы, россольники, солоницы, ложки, блюда..,» – и это далеко не самый длинный перечень предметов обихода, встречающийся в Домострое. Столь же скрупулезен автор в отношении одежды, хозяйственной утвари, инвентаря и т. п. В Домострое есть лишь два-три отрывка, которые с некоторой натяжкой можно считать кулинарными рецептами, но зато есть длинные перечни блюд, которые готовятся в «мясоед и в пост».

Эта особенность языка  распространяется не только на предметный мир. В начале, например, отец, поучая сына, пишет, что он его «поучает, наказует, вразумляет» – все эти  определения относятся к одному действию – написанию поучения для сына. Такие стилистические особенности дают благодатный материал для историков быта, но оставляют мало места для характеристики отношений в семье и доме, заставляя исследователя быть особенно внимательным к оттенкам смысла близких по значению слов.

В Домострое нашли  отражение многие реалии жизни средневековой  Руси – идеологические, социальные, политические, бытовые, но при всей своей многогранности этот источник может быть использован с известной долей осторожности.

В частности, он не может  дать сколь-нибудь однозначный ответ  на вопрос о правах женщины на Руси XVI в. в связи с тем, что его  автор (или авторы) не знают современного разделения на «права» и «обязанности». У членов семьи, по Домострою, нет прав, что относится не только к женщине, но и к мужчине – главе дома, так что если бы исследователь задался целью изучить права мужчины того времени, он вынужден был бы сделать вывод о закабалении мужчины семьей. И если Домострой, по выражению его исследователя И. С. Некрасова, «не оставляет невинного удовольствия для женщины», то он точно так же не оставляет его и для мужчины, последовательно изгоняя из быта любые игровые проявления, будь то языческие игрища или игры типа шахмат, относя все это к сфере бесовского. Единственный признаваемый вид праздника – пир, и тот рассматривается не с точки зрения удовольствия или отдыха, а с точки зрения забот хозяина дома по его устроению и заботы о его «благолепии».

Главная добродетель, по Домострою, – труд, физический и нравственный.

Термин «труды праведные» имеет в нашем памятнике очень  широкое поле обозначаемых явлений. Кроме общего положения, что «никто же без труда не увенчан будет» [6, с. 92], к «трудам праведным» отнесены честное несение государевой службы [6, с. 103], забота жены о доме [6, с. 108], забота слуги о хозяйском интересе, воспитание детей [6, с. 88].

Труд в Домострое  – не цель, но средство – средство молиться Богу и служить ему в  земной жизни. Долг человека – молиться Богу в церкви и дома, но его долг и в том, чтобы «строить» свою жизнь и свой дом в соответствии с божественными установлениями. Рассмотрение семейной жизни и домашнего обихода в контексте высших христианских ценностей – служения Богу и любви к нему – характериологическая черта нашего памятника. Эта идея выражена иногда, с нашей точки зрения, наивно. Так, говоря о почитании икон и мощей как необходимом условии православной веры, автор пишет и о том, что целовать святыни или христосоваться следует, «воздух в себе задержав и губами не чмокая, сам рассуди: человеческой немощи, слабого запаха чесночного, хмельного, больного и всякого запаха гнушаемся, сколь же мерзок Господу наш смрад» [6, с. 72].

Начало главы о почитании  икон взято из Стослова Геннадия, но о том, «как касаться всякой святыни», рассуждает уже автор Домостроя. Неожиданным здесь является то, что он не божественное «опускает» до земного, а наоборот, на примере человеческого объясняет отношение к небесному. И полагает само собой разумеющимся, что с ощущениями другого человека, когда кто-то чмокает и «плюскает», да хмельным и чесночным пахнет, следует считаться. Есть в Домострое и случаи более прямого соотнесения человеческих поступков с божественными установлениями – в частности, с помощью широкого использования термина «праведный». Слово «праведный» в Древней Руси, как известно, имело два оттенка: «праведный» – «святой», угодный Богу, и «праведный» – «ведающий правду», социальную справедливость. Именно сочетания этих двух черт требует от человеческой деятельности автор Домостроя и в семейной жизни [4, с. 75].

При всем своем стремлении дать христианскую норму семейной жизни, Домострой не является нормативным  документом в буквальном смысле этого  слова, он устанавливает норму не юридическую, а нравственную (часто  обосновывая ее соображениями практическими, доказывая, что жить правильно – и богоугодно, и выгодно), и в этом смысле стоит ближе к жанру поучений. Факт для Руси немаловажный, поскольку ранее существовали поучения либо «духовных отцов», подобных Иоанну Златоусту, из чьих произведений составлен один из источников Домостроя – Измарагд, либо светских властителей (Владимира Мономаха например). Домострой же вышел из городской среды, т. е. значительно более низкого социального и культурного слоя. И то, что редактором Домостроя является Сильвестр – священник и политический деятель, этого положения не меняет, поскольку статус священника не был очень высоким.

Владельческие записи на рукописях Домостроя (в основном XVII в.) говорят о среде его реального  бытования. Среди владельцев рукописи есть стольник, есть «порутчик», сельский священник, «посадский человек», т. е. читатели книги – дворяне, купцы, зажиточные горожане, священники. Но интересно, кому адресовал свой текст сам автор.

Прежде всего его  адресатом является «государь», т. е. глава дома, хотя обращается он и к жене, и к детям, и к слугам. Социальный статус этого «государя» в тексте очерчен достаточно широко, но все это – люди более или менее состоятельные, те, кто имеет возможность нажиться «ростовщичеством, вином, переездом через твой мост» [6, с. 82], а также получить взятку, находясь на государевой службе [6, с. 102], кто имеет своих крестьян, село или пашенку [6, с. 102], поместье или вотчинку [6, с. 105], а также амбар, лавку или «домы каменные», мельницу или варницу [6, с. 154]. Однако социальное и имущественное положение адресата не является предметом особого внимания автора Домостроя, во-первых, потому, что его интересует то, что происходит внутри Дома, а, во-вторых, потому, что принципы, которыми должен руководствоваться человек, одинаковы и для того, кто «у государевых дел», и у владельца «лавочки в торгу»: каждый должен бояться и любить Бога и жить по своему достатку («сметя свой живот»).

Список используемой литературы

 1. Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. М.: Искусство, 1986. – 445 с.

2. Забелин И. Е. Домашний быт русских цариц в XVI и XVII ст. М.: Ардис, 2012. – 430 с.

3. Источниковедение. Теория. История. Метод. Источники российской истории. Учебное пособие / И.Н. Данилевский, В.В. Кабанов, О.М. Медушевская, М.Ф. Румянцева.  – М.: Российский гос. гуманит. ун-т, 1998. – 702 с.

4. Клибанов А. И. Духовная культура средневековой Руси. : Материалы к курсу «Культура древней Руси»: Пособие для вузов / А. И. Клибанов. – М.: Аспект-Пресс, 1994. – 368 с.

5. Леон-Строс К. Первобытное мышление. М.: Прометей,1986. – 326 с.

6. Памятники литературы Древней Руси. Середина XVI в. – М.: Художественная литература 1985 г. – 625 с.

7. Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. – М.: Касталь, 1996. – 448 с.

8. Шелгунов Н. В. Очерки русской жизни. – СПб.: Издание О.Н. Поповой, 1895. – 728 с.

9. Якобсон. Язык и бессознательное. М.: Гнозис,1996. – 370 с.