Контрольная работа по "Философии". 24

1.  ПОНИМАНИЕ СООТНОШЕНИЯ ЧАСТИ И ЦЕЛОГО, ИНДИВИДА И КОЛЛКТИВА.

Типология человеческих потребностей сделана удачно у американского  философа Э. Фромма. В качестве первой он называет потребность в общении, в межиндивидуальных узах. Изолированный, искусственно выброшенный из общества человек теряет социальные навыки, утрачивает культурные стандарты. Без массовой информации вряд ли может в полной мере реализоваться вторая потребность человека, описанная Фромом. Это потребность в творчестве как в глубинной интенции человека.

В отличие от пассивного приспособления, присущего животному, люди стремятся преобразовать мир. Творческий акт всегда есть освобождение и преодоление. В нем есть переживании  силы. Творчество неотрывно от свободы. Лишь свободный может творить.

Поиск межиндивидуальных связей, реализация творческих возможностей немыслима без третей человеческой потребности-потребности в ощущении глубоких корней. Каждый человек стремиться осознавать себя звеном в определенной стабильной цепи человеческого рода, возникшей в праистории. Американский ученный определяет такие формы в качестве корневых, психологически прочных связей.

Мир человеческих переживаний  чрезвычайно сложен. В основе таких  эмоциональных состояний, как любовь, нежность, сострадание, сочувствие, ответственность, лежит нечто такое, что неизменно  предполагает взгляд не только на самого себя, но и на других. Ведь эти чувства  по самому своему определению «открыты», «направлены» на иной объект. Следовательно , глубинная потребность человека состоит в том, чтобы постоянно видеть перед собой какие-то персонифицированные образцы.

Культурная идентификация - самоощущение человека внутри конкретной культуры. Расовые , этнические, религиозные и иные формы коренятся в эволюционной потребности индивида в определенных формах групповой идентификации. Группы, которые сумели добиться какой-то сплоченности, возможно, выжили лучше, чем те, которые не сумели этого добиться. Все общества обладают «психосферой» , которая охватывает их идеи, начиная от общности и идентичности. Таким образом, идеи «принадлежности» или «общности» и акт идентификации с другими оказывается одной из фундаментальных скреп всех человеческих систем.

В течение десяти тысяч  лет господства на планете сельского  хозяйства, индивиды чрезвычайно прочно идентифицировались с семьей, кланом, деревней или другими группировками, которые при всем том захватывали  индивида уже при появлении на свет. Индивид рождался уж как член семьи и расовой группы. Он всю  жизнь проживал в деревне в которой родился. Религия задавалась ему родителями и местным сообществом. Таким образом, базисные индивидуальные и групповые культурные привязанности определялись уже при рождении. Групповая идентичность обычно оставалось постоянной на протяжении все жизни человека.

После промышленной революции  глубинная человеческая потребность  в культурной идентификации сохранилась, но ее индивидуальная и групповая  природа заметно изменилась. Отныне индивида поощряли за то, что он идентифицировался  с нацией вместо деревни. Классовое  сознание служило еще одной формой идентификации и системы культурных предпочтений. Разделение труда породило совершенно новые группировки. Сложился новый слой идентичности.

В нынешнюю эпоху характер культурной идентификации так же меняется. Кроме того, индивид все  менее и менее связан контекстом своего рождения и обладания выбором  в самоопределении. Конечно, мы по-прежнему рождаемся как члены семей  и расовых групп, однако очевидно,  что по мере нарастания современных  цивилизационных преобразований многие люди приобретают большую возможность в выборе культурной идентичности в соответствии с усилением индивидуальности и гетерогенности в новой социальной структуре. Заметно ускоряются отныне и темпы социальных и культурных изменений, так что идентификации, которые выбираются, становятся все более кратковременными. Новые формы самоотождествления  накладываются на прежние, возможно, на более глубоко укорененные, слои расовой и этнической идентичности.

2. ОЦЕНКИ ПРАВА И ОБЫЧАИ, ИХ РОЛИ В ЖИЗНИ ОБЩЕСТВА.

Право понималось не только как всеобщее состояние общества в целом, но одновременно и как  важнейший признак каждого его  члена. Люди характеризуются, прежде всего, своим правовым статусом. Как и в варварском обществе, при феодализме статус неотделим от лица. Обычно статус был наследственным и от отца доставался сыну. Однако он мог быть изменен. Государь мог пожаловать новые права и привилегии тому или иному лицу. Крестьянин, ушедший от сеньора в город, получал личную свободу и, сделавшись бюргером, членом городской общины, цеха, менял свой статус. Рядовой свободный и даже зависимый человек, принеся омаж — присягу верности сеньору, мог стать рыцарем, приобретал подобающие рыцарству юридические права. Мирянин, приняв священство, вступал в клир — особую правовую группу, пользовавшуюся специальными привилегиями. Поэтому средневековые сословные и иные правовые категории населения не представляли собой застывших замкнутых каст с запретом перехода из одной в другую. Социально-правовая мобильность в феодальном обществе была довольно велика. Но существенной чертой правового статуса человека в средние века было то, что статус — унаследованный или приобретенный — по-прежнему оставался непосредственно связанным с внутренней природой человека и, согласно представлениям той эпохи, влиял на его моральный облик и важнейшие черты его характера, определял его сущность. В праве социальные статусы нередко описываются в моральных категориях. Знатных именуют «лучшими», «достойнейшими», тогда как простолюдины фигурируют под именем «низких», «подлых», «худших». Общество, согласно средневековым законодателям, делится на «благородных» и «чернь». Господа и подданные оказываются неравными между собой и в нравственном отношении—взгляд на вещи в высшей степени удобный для правящего класса!

 Все социальные категории были также и прежде всего правовыми категориями. Средневековье не признает фактического состояния индивида или группы людей, не «оформленного» юридически. Классовые различия не выступают здесь в чистом виде, сословные признаки определяют общественное положение людей. Вес человека зависит в первую очередь не от его имущественного состояния, а от того, какими правами он обладает. Беднейший дворянин выше самого богатого горожанина, ибо деньги и даже обладание земельной собственностью не дают официального признания и широких прав, — необходимо благородное происхождение или монаршая милость, для того чтобы быть знатным и полноправным. Полноправие, родовитость, благородство — главнейшие критерии принадлежности к правящему слою общества, богатство практически с ними обычно связано, но оно не конститутивный признак господина. Феодальное общество — общество сословное. При подобных установках в отношении права его роль в системе общественных связей была поистине огромна.

Но средневековое право  не образовывало строгой, законченной системы, все части которой согласованы. На самом деле не было более противоречивого и запутанного явления в жизни феодального общества. Понимаемое как всеобщая связующая сила, право вместе с тем разъединяет людей, порождая взаимные притязания и запутанные споры. Долгое время не возникало представления о праве как явлении, обособленном от людей, или как об абстракции. Поэтому не было «права вообще». Более того, в раннее средневековье не существовало права, одинакового для всех жителей страны. Лишь постепенно королевской власти наряду с племенными записями права удалось внедрить законы, обязательные для всех подданных. Средневековое право не было внутренне согласовано и давало повод для разных толкований и тяжб.

На протяжении всего средневековья  наряду с обычаями и процедурами, действительно унаследованными  от дофеодального права, возникали  и распространялись многообразные  новые ритуалы и обряды, формулы  и клятвы. Отсюда — «высокая знаковость»  общественного поведения членов феодального общества: каждому поступку приписывается символическое значение, и он должен совершаться в однажды  установленной форме, следовать  общепринятому штампу. Самые разнообразные  предметы (меч, копье, молот, палка, стул, перчатка, головной убор, ключ и многое другое) наряду с их прагматической ролью выполняют еще и функцию  символов и используются в судебных и иных юридических процедурах. Нередко в «правдах» фиксировались обычаи, практически уже утратившие свою силу, — уважение к седой старине, вера в святость обычая диктовали тем не менее необходимость записи и этих устаревших положений, подчас не согласовывавшихся с новыми нормами. В дальнейшем законы, издаваемые средневековыми государями, принимали форму «улучшений права», т. е. записи тех норм, которые, как полагали, существовали и прежде, но не подверглись записи, или форму очищения права от искажений и «человеческих измышлений». Таким образом, новаторство в сфере права осознавалось как консервативная практика. В результате традиционное право обрастало дополнениями, приобретало многослойность: старое сочеталось с новым. Люди жили в атмосфере чуда, считавшегося повседневной реальностью. Легковерность средневековых людей общеизвестна. Вера в россказни о говорящих животных и о посещениях людей нечистой силой, в видения и чудесные исцеления, поклонение мощам и другим священным предметам. Склонность объяснять социальные явления положением небесных светил и сверхъестественными знамениями и многое иное, не удивляют, если помнить о господстве религиозной идеологии, о невежестве и неграмотности подавляющей массы населения, об отсутствии научного мышления и особенностях распространения информации в обществе преимущественно бесписьменном. Тяжелая жизнь крестьянства неизбежно порождала надежды на чудесную помощь свыше. Средневековые люди верили не только в Страшный суд, который наступит «в конце времен» и воздаст каждому по его делам, но и в немедленные Божьи кары и награды уже на этом свете. В объяснении нуждались не чудеса, а, скорее, их отсутствие. Поскольку средневековое общество в значительной мере оставалось бесписьменным и ни крестьяне, ни значительная часть феодалов не были грамотны, то для них писаные законы вообще имели мало смысла. Поэтому, даже тогда, когда многие положения права были зафиксированы, на практике сообразовывались не столько с буквой закона, сколько с духом обычая, руководствовались памятью о том, как в подобных случаях поступали прежде, как толкуют обычаи, знающие люди, что подсказывает в данной ситуации моральное сознание.

Таким образом, уступая закону, писаному праву в стройности систематичности, недвусмысленности и законченности, обычай оказывался творческим фактором средневекового права, был средством, дававшим возможность самым различным  слоям и группам общества участвовать  в выработке и истолковании права. Законодателю приходилось считаться с обычным правом, обязательным для всех и не отменяемым даже и государем. Престиж монарха спасала теория о том, что он хранит в себе все право. Но практически из двух систем средневекового права — писаного законодательства и неписаного обычая — обычное право было важнее и более применимо в жизненной практике. Отрицательная установка в отношении всякого рода «неслыханных новшеств» распространялась и на законодательную инициативу, оставляя некоторый простор для продолжающегося формирования обычного права под покровом неизменности и традиционности общественных порядков.

3. РАЗГРОНИЧЕНИЕ СВЕРХЪЕСТСТВЕННОГО И ЕСТЕСТВЕННОГО, СООТНОШЕНИЕ ДУХА И МАТЕРИИ.

Как и во многих других традиционных обществах, вера в существование  ведьм в средневековой Европе была неотъемлемым компонентом народной культуры. Люди верили в то, что существуют женщины и мужчины, обладающие магической способностью совершать действия, которые  могут причинить вред окружающим: вызвать смерть или болезнь, нанести  ущерб посевам, скоту и имуществу. Подобные поверья были распространены в Европе как в языческие, так и в христианские времена. Древние германцы и скандинавы видели в некоторых женщинах прорицательниц и провидиц, обладающих сверхъестественной силой. Их остерегались и вместе с тем нередко прибегали к их помощи. Однако содействие колдуньи считалось предосудительным. Герой одной саги получает совет обратиться к колдунье для того, чтобы преуспеть в своем деле; отвергая этот совет, он заявляет: «Я не хочу, чтобы будущая сага обо мне была испорчена». Тем не менее, если верить памятникам древнескандинавской литературы, к магии прибегали и знатные люди, и скальды, и простолюдины.

Христианское духовенство  учило, что единственный источник сверхъестественных явлений - Бог, и лишь на его милость  и вмешательство могут рассчитывать верующие. Чудо было оправдано лишь в той мере, в какой его творили  святые, ибо они действовали, повинуясь  воле божьей. Веру же в ведьм и  эффективность их колдовства церковь  раннего средневековья истолковывала  как дьявольское внушение. Тем не менее поверья, связанные с ведьмами , упорно сохранялись в народе. Люди верили в то, что ведьмы способны принимать облик животных и других существ, летать по ночам и собираться в определенных местах на свои колдовские сборища.

Знахарство, связанное с  магическим использованием сил и  явлений природы, было существенной и неотъемлемой стороной жизни аграрного  общества. Между доброй знахаркой, способной  лечить травами и другими снадобьями, заклинаниями и заговорами, и злой колдуньей, которая могла накликать  несчастье и «навести порчу», не было четкой разграничительной линии, и первая легко могла быть превращена в сознании окружающих во вторую. Наряду с верой в существование ведьм, способных причинять вред, имела  хождение вера в добрых колдуний и  колдунов, которые время от времени  вступают в борьбу со злокозненными  ведьмами, защищая урожай, здоровье и имущество людей. Таковы, например, фриульские benandanti («благоидущие»), попавшие в кон. XVI - нач. XVII вв. в поле зрения инквизиции.

На протяжении всего средневековья  церковь стремилась противодействовать языческим «суевериям», которые  выражались в магических действиях  и формулах и, с ее точки зрения, противопоставляли волю отдельного человека божественному провидению. Тем не менее, в раннее средневековье духовенство, осуждая подобную практику, отрицало существование ведьм и выступало против тех крестьян, которые время от времени устраивали над ними расправы.

Обрисованная выше картина  в основных своих чертах едва ли содержит нечто свойственное одному лишь средневековому Западу. Сходные  феномены изучены этнологами и на неевропейском материале. Однако в  определенный исторический период положение  коренным образом изменилось, и Европа стала ареной, на которой развернулась не имеющая себе параллелей охота  на ведьм.

В XIII в. отношение теологов к вере в ведьм переживает решительный  перелом. Теперь духовенство признает реальность ведьм, приписывая им способность  творить злые дела и колдовство. Эти деяния производятся ведьмами, согласно учению церкви, не их собственными силами, но в результате их союза с дьяволом. Они заключают с ним договор, обязуясь выполнять все его приказания и вступая с ним в половую связь. Дьявол присутствует на шабашах - тайных сборищах ведьм, где творятся всяческие бесчинства. Возглавляемые дьяволом ведьмы образуют, в глазах духовенства, своего рода «антицерковь», обряды которой представляют собой церковные ритуалы, вывернутые наизнанку. Участницы этой «антицеркви» якобы предаются беспутству и совершают человеческие жертвоприношения, изготовляя из плоти убитых ими младенцев магические снадобья, необходимые для колдовства. Народная вера в существование ведьм, получившая отныне поддержку церкви, соединилась с демонологическим учением богословов, и в результате этого симбиоза возникла та мрачная идеология, которая в конце средневековья послужила обоснованием широких и длительных преследований т. н. ведьм.

Весьма симптоматично, что  «демономания» и охота на ведьм распространились не в «темное» раннее средневековье, а в конце средневековой эпохи. Они достигают наибольшего размаха в ХVI-XVII вв., т.е. во времена Возрождения и Реформации. Именно в этот период в теологическом учении, проповеди и в общественном сознании возрастает роль дьявола; это время отмечено резким усилением всяческих коллективных фобий, в частности страха перед концом света, приходом Антихриста и Страшным судом. В качестве «козлов отпущения», на которых христиане перекладывали бремя собственной греховности и вины перед Богом, выступали еретики, иудеи и ведьмы. Обвинения женщин (а иногда и мужчин) в колдовстве и в отношениях с дьяволом во многом повторяли те обвинения,

которые в предшествующий период предъявлялись приверженцам еретических сект. Но если число сектантов и евреев было ограничено, то обвинения в колдовстве могли быть предъявлены кому угодно. Отправляя на костер ведьм, коллективы христиан как бы освобождались на время от психологической напряженности. Сожжения ведьм происходили на городской площади, при большом стечении народа, после чего для судей и других участников расправы устраивался торжественный пир (за счет имущества, конфискованного у жертвы или, если его недоставало, за счет общины): христиане одержали новую победу над дьяволом!