Контрольная работа по "Историческая антропология"

РВУЗ  «КРЫМСКИЙ ГУМАНИТАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ»

ЕВПАТОРИЙСКИЙ ИНСТИТУТ СОЦИАЛЬНЫХ НАУК

Кафедра истории и правоведения 
 
 
 
 
 
 
 

Контрольная работа 

По  дисциплине: Историческая антропология 

Студента: Лукашенко А.А.51-ЕЗИП 

Вариант№12 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

Выполнил:_____________

Подпись студента:_______

Проверил:______________

Преподаватель:_________ 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

Евпатория,2011г. 

1.Перспективы  исторической антропологии.

     Историческая  антропология  представляет собой, по словам Ж. Ле Гоффа, «общую глобальную концепцию истории». Она объединяет в себе изучение менталитета, материальной жизни, повседневности  вокруг понятия антропологии (в том числе — изучение тела, жестов, устного слова, ритуала, символики и т.д.). В методологическом плане данное направление многое взяло из социальных наук .

     Сущностными чертами исторической антропологии,по П. Берку,  можно назвать следующие:  

     Как показано А.Я. Гуревичем, в центре данного  направления стоит убежденность в инаковости чужой культуры, ее несхожести с той, к которой принадлежит  сам исследователь. Процесс исследования становится при таком подходе уже известным нам диалогом культур, размещенных в пространстве и времени.

     Следствием  этого, по словам М.М. Крома, является то, что вместо «поиска типического, построения генерализирующих объяснений,  общемировых моделей развития… ученым предлагается присмотреться к локальным особенностям и вариантам, осознать фундаментальное многообразие культурно-исторического процесса в разных уголках земного шара. Кроме того, появилась потребность вернуть истории «человеческое измерение», оценить возможности проявления свободной человеческой воли среди безличных структур и разнообразных детерминирующих тенденций. Желаемый эффект подобной «перенастройки внимания» — проверка на прочность ряда предложенных ранее   макроисторических теорий и концепций и внесение в них необходимых коррективов.Для этого тщательно фиксируются и анализируются малозначительные на первый взгляд слова,  жесты, поступки участников «социальной драмы»; их поведение «прочитывается» как некий текст. Затем добытые исследователем «кристаллы» смысла соединяются им воедино с учетом изученных отношений между элементами системы: так создается обобщенная характеристика данной культуры». М.М. Кром сближает подобный анализ с понятием «thick description» («плотное», насыщенное интерпретациями описание) Клиффорда Гирца.

     Весьма  точной также представляется характеристика, данная М.М. Кромом источниковедческим методологиям исторических антропологов: «Они исходят из того, что всякая социальная реальность “непрозрачна”, она словно маскируется, и поэтому исследователь с недоверием должен относиться к тому, что изучаемое им общество  прямо заявляет о себе. Предпочтение отдается косвенным свидетельствам, “проговоркам”, а также таким массовым источникам, которые не содержат какого-то привнесенного осознанного представления о действительности (в качестве примера часто приводятся прейскуранты цен или приходские книги). С их помощью исследователь может понять традиционные для данной культуры образ мышления и способы поведения, которые ее носители в силу привычки подчас уже не замечают. Так за видимой реальностью проступают скрытые механизмы и логика».

     Основоположником  исторической антропологии как особого  подхода традиционно считается, как уже отмечалось выше, Марк Блок и особенно его труд «Короли-чудотворцы», вышедший в 1924 г. Однако ее развитие началось позже, с 1960-х - 70-х гг. гг., прежде всего, как показал Ж. Дюби, под влиянием успехов социальной антропологии (исследования К. Леви-Строса и др.). Свой вклад в него внесли историки разных стран, прежде всего  Ф. Арьес, М. Вовель, Р. Дарнтон, К. Томас, П. Берк, А. Макфарлейн и др.

       Если попытаться в немногих  словах охарактеризовать антропологически  ориентированную историю как  определенный подход, можно выделить  следующие его признаки: междисциплинарность, активный диалог как с другими науками (антропологией, социологией), так и между разными отраслями исторического знания (социальная, экономическая, политическая история объединяются вокруг понятия “культура”); преимущественное внимание к межличностному и межгрупповому взаимодействию, взгляд на происходящие процессы с позиции их участников (или жертв); изучение всех видов социальных практик, рутины и повседневности на всех уровнях и во всех проявлениях (от поведенческой культуры до культуры политической).

       Разумеется, каждый подход имеет  свои ограничения. Поскольку антропологическая  история присматривается к поведению  отдельных людей или небольших  групп, ее успехи и слабости  прямо связаны с применением  микроанализа. Но изучение отдельных  случаев (case studies), столь часто встречающееся в историко- антропологических исследованиях, неизбежно ставит проблему репрезентативности того или иного изученного явления и перехода от микро- к макроуровню. Кроме того, историко-антропологический подход едва ли применим к изучению эволюции общества на большом временном отрезке (и такие попытки, как было показано выше, создают в итоге весьма статичную картину).

       Наконец, историко-антропологическое  исследование возможно применительно  далеко не к каждой эпохе, ибо (как справедливо подчеркнул в своем выступлении на конференции 1998 г. И.Н.Данилевский: возможность его проведения напрямую зависит от состояния источниковой базы. Поэтому, на мой взгляд, едва ли возможна историческая антропология Киевской Руси: сохранившиеся источники позволяют реконструировать определенные социальные типы (как это блестяще сделал Б.А.Романов), но документов личного характера (переписки, дневников и т.п.) до нас не дошло, и голосов конкретных людей “из народа” мы не слышим.

     Не  может историко-антропологический подход и заменить другие, уже давно используемые методы (генеалогические, статистические – там, где это необходимо, – просопографический подход, историко-юридический анализ и т.д.), и, разумеется, самый новаторский подход не избавляет исследователя от необходимости критически анализировать источники. Но при всех необходимых оговорках плодотворность нового направления не вызывает у меня сомнений.

     Во-первых, открывается перспектива существенного  обновления и расширения проблематики исследований. Антропологический подход отвечает давно ощущаемой историками потребности обратиться к изучению повседневности, жизненной практики в различных ее формах, дополнить историю учреждений, законоположений и больших социальных групп “человеческим измерением”. Политическая культура и народная религиозность – вот лишь два возможных перспективных направления в изучении истории России, где новый подход может с успехом найти применение.

     Во-вторых, взгляд на события прошлого под новым  углом зрения позволяет вовлечь в научный оборот и новые источники, на которые до сих пор историки обращали недостаточное внимание (например, описания различных церемоний, формулярные сборники церковного содержания и т.п.).

       Наконец, в-третьих, антропологический  подход способен возродить интерес к компаративистским исследованиям, по-новому ставя “вечный” вопрос о соотношении исторического пути России и Европы.

     Таким образом, 1970-80-е гг. стали периодом бума конкретных социально-исторических исследований, совершивших подлинный прорыв в области изучения индивидуального и коллективного поведения и сознания. Радикальное изменение самой проблематики исследования, направленного на выявление человеческого измерения исторического процесса, потребовало решительного обновления концептуального аппарата и исследовательских методов и привело к формированию новой парадигмы социальной истории, включающей в свой предмет сферу человеческого сознания как неотъемлемую структуру социальной жизни. Перенесение акцента с институциональной и макро-событийной истории на ее богатую конкретику, переход от доминирования умозрительных схем и построений к «истории подробностей жизни». Повседневность как специальная область исторических исследований была обозначена и стала популярной недавно. В действительности, основные аспекты ее рассмотрения, пусть и обозначаемые иными терминами (история труда, быта, отдыха и досуга, обычаев, различных срезов культуры и т.д.), чаще всего в отдельных фрагментах – изучались давно и традиционно. Такой поворот в историографии в принципе соответствует логике развития науки, где «хорошо забытое старое» нередко подается как новое, к этой области привлекается повышенное внимание научного сообщества и она становится весьма популярной. Здесь есть как свои плюсы, так и свои минусы. Плюсы состоят в том, что в этой «старой-новой» области совершается немалый рывок в количественном накоплении знаний, нередко также и теоретико-методологические прорывы, формирование новых концепций, вплоть до смены парадигмы отраслевого знания. Минусы состоят в том, что увлеченные своим предметом исследователи обычно забывают его ограниченность, рассматривая как самодостаточный, вне связи и общенаучного контекста. Конечно, повседневность «самоценна» как предмет массового читательского интереса, обычно имеющего склонность к бытовым подробностям жизни. Но нужно всегда отдавать отчет, что «повседневность» - всего лишь один «ракурс» рассмотрения общества, не способный дать решающей информации для понимания его исторической динамики, а лишь дополняющий, конкретизирующий научные подходы, вскрывающие его сущность. Объединение в общий предмет широкой области ранее отдельных сюжетов и тем исследований (быт, отдых, труд, гендерная истории и т.д.). Т.е. речь может идти о новой парадигме исторического знания, при которой факт реальной жизни приобретает качественно иное научное значение. Вместе с тем, излишнее увлечение повседневностью, гипертрофия значимости этой темы таит угрозу … бесконечного фрагментирования истории, не избавляя от опасности схематизма, потому что повседневность тоже должна быть структурирована, а здесь возможны как действительно научный подход, так и субъективный произвол при выборе тем и ракурсов.

     В заключении хотелось бы остановиться на сильных и слабых сторонах историко-антропологического подхода (о каком-то едином “методе”, на мой взгляд, говорить не приходится при таком разнообразии исследовательских приемов авторов, считающих себя сторонниками данного направления) и оценить его перспективность применительно к отечественной истории, которой автор этих строк занимается профессионально.  
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

2.Вклад  А.Я. Гуревича в  российскую историческую  антропологию. 

Первая научная публикация А.Я. Гуревича увидела свет в 1950 году, на закате сталинской эпохи, вскоре после недоброй памяти кампании по борьбе с «космополитизмом», одной из жертв которой стал учитель Арона Яковлевича, А.И. Неусыхин. Последняя монография Гуревича («Индивид и социум на средневековом Западе») вышла в России в 2005 году. За более чем полвека, прошедшие между этими событиями, изменилось очень многое: закончилась советская эпоха, а вместе с ней — и господство «единственно верного учения». В отечественной гуманитаристике появилось невиданное ранее методологическое разнообразие. Среди ученых, которые внесли наибольший вклад в обновление проблематики и подходов российской исторической науки, одно из первых мест по праву принадлежит А.Я. Гуревичу.

     Конец 1980-х годов был для А.Я. Гуревича периодом широкого научного признания — не только за рубежом (там еще в 1970—1980-е годы его книги издавались в переводах на многие языки), но и в своем Отечестве. Особенно знаменательным был 1989 год — год выхода первого выпуска «Одиссея» и проведения в Москве международной конференции, посвященной 60-летию французской школы «Анналов». Недаром, вспоминая о том времени в своем интервью, публикуемом (увы, посмертно) в данном номере «НЛО», Арон Яковлевич говорит о «прорыве огромной психологической значимости»: «Это был перелом. Это была победа».

 А.Я. Гуревич  по натуре был бойцом; для него  торжество отстаиваемых им новых  научных идей было глубоко  личным, выстраданным делом. Об  этом очень удачно выразился  Л.М. Баткин (и как раз в связи  с творческой биографией Гуревича): «То, что на Западе обычно было более или менее увлекательным интеллектуальным ремеслом, оказалось для советских “гуманитариев-шестидесятников” чем-то неизмеримо большим: культурным пересозданием, обретением жизненного смысла и личным освобождением, почвой для воссоздания из пепла внеофициальной, подлинной научной среды». Это было, по словам Баткина, возвращением «на большак мировой культуры».

     Еще в 1960-х годах Гуревич стал убежденным сторонником «новой исторической науки», разрабатывавшейся французскими учеными  из группы «Анналов». В 1970—1980-е годы он совместно с Л.М. Баткиным, А.Л. Ястребицкой, Ю.Л. Бессмертным активно популяризировал достижения этой исторической школы на страницах реферативных сборников ИНИОН, а с 1989 года — в «Одиссее». По инициативе и при активном участии А.Я. Гуревича появились русские издания книг М. Блока («Апология истории», «Короли-чудотворцы»), Ж. Ле Гоффа («Цивилизация средневекового Запада»), Ф. Арьеса («Человек перед лицом смерти»).

     Важно, однако, что, в отличие от некоторых  других комментаторов работ французских историков, ограничивавшихся их пересказом и популяризацией, Гуревич в своем собственном научном творчестве шел во многом тем же путем и изучал те же проблемы, что и его парижские коллеги. По собственному признанию Арона Яковлевича, его эволюция как ученого имела ту же направленность: от аграрной и социальной истории — к истории ментальностей и культуры. Решающий поворот произошел во второй половине 1960-х годов: изучение скандинавского материала, с одной стороны, и внимательное чтение трудов М. Блока, Ж. Дюби, Ж. Ле Гоффа и других «анналистов» — с другой, привели А.Я. Гуревича к осознанию недостаточности «внешнего» описания общества (форм поземельной зависимости и т.п.) и к необходимости взгляда на него «изнутри» — с точки зрения представлений и ценностей людей изучаемой эпохи. Характерно, что, стремясь понять смысл щедрых скандинавских пиров и даров, исследователь обратился к классической работе М. Мосса «Эссе о даре». Так произошел поворот к исторической антропологии, отраженный в двух, вероятно, важнейших книгах Гуревича: «Проблемы генезиса феодализма в Западной Европе» (1970) и «Категории средневековой культуры» (1972).

     Первая  из названных книг ознаменовала разрыв А.Я. Гуревича с официальной советской  медиевистикой (причем самым тяжелым  моментом для автора была даже не инспирированная сверху кампания по осуждению его труда, а охлаждение отношений с любимым учителем — А.И. Неусыхиным), вторая положила начало его широкой международной известности: в последние десятилетия Гуревич стал, по-видимому, самым цитируемым российским историком в мире.

     То, что антропологизация истории во Франции и в России (СССР) началась почти одновременно в 1960-е годы, несмотря на разделявший эти страны «железный  занавес», — факт очень показательный  с науковедческой точки зрения. Он свидетельствует о единстве мирового историографического процесса, об общности проявляющихся в нем тенденций. Многие, если не все, национальные школы прошли в XX веке через увлечение социально-экономической историей и клиометрией; интерес к «истории снизу», к судьбам народных масс был характерен не только для советских ученых: его разделяли и британские историки-марксисты, и многие французские и итальянские историки левой политической ориентации. В 60—80-е годы XX века именно в этой научной среде возникло историко-антропологическое направление5, которое в нашей стране ассоциируется прежде всего с именем А.Я. Гуревича.

     Работы  Гуревича показательны еще в одном  отношении: у него, как и у его  зарубежных коллег, двигавшихся в  сторону исторической антропологии, конкретно-исторические наблюдения опережали методологическую рефлексию и выработку соответствующей терминологии. Сам термин «историческая антропология» утвердился во французской историографии к концу 1970-х годов. А.Я. Гуревич впервые использовал его, насколько мне известно, в 1984 году в обзоре новейших исследований французских медиевистов, а затем повторил два года спустя в сопроводительной статье ко второму изданию русского перевода «Апологии истории» Марка Блока.

Однако к  выработке историко-антропологического подхода (еще не используя самого этого термина) А.Я. Гуревич, как уже говорилось, приступил намного раньше, во второй половине 1960-х годов. Тогда для обозначения предмета своих занятий он охотно пользовался термином «социальная (или социально-историческая) психология», который получил широкое распространение благодаря книге Б.Ф. Поршнева и руководимому им на рубеже 1960—1970-х годов семинару по исторической психологии. От этого термина Гуревич не отказывался и впоследствии — вплоть до 1990-х годов10. Однако, начиная с книги «Категории средневековой культуры» (1972), он все чаще для обозначения мировосприятия людей прошлого стал использовать выражение «картина мира». Наконец, в 1980-е годы разнообразие терминов, используемых Гуревичем в его работах, стало еще больше благодаря активному использованию им слова «ментальность», взятому «на вооружение» у французских коллег.

     В конце 1980-х годов Арон Яковлевич  опубликовал серию статей об истории  ментальностей и исторической антропологии, и, хотя, судя по названиям, речь шла о двух разных направлениях исследований, из объяснений Гуревича следовало, что их предметное поле совпадает. «Одна из главных задач исторической антропологии, — писал он, — и состоит в воссоздании картин мира, присущих разным эпохам и культурным традициям...» Список тем «историко-антропологического исследования» в другой его программной статье, по существу, ничем не отличался от перечня «основных представлений людей», который тот же автор привел в работе о проблемах истории ментальностей1.

     Отмеченная  терминологическая путаница («история ментальностей» и «историческая  антропология» — два направления  или все-таки одно?) отражала тогдашнюю  ситуацию во французской историографии, лидеры которой до конца 1980-х годов  не имели ясной позиции по поводу соотношения указанных понятий. Но уже к началу 1990-х годов накопившиеся сомнения относительно применимости категории «ментальность» в работе историков побудили мэтров школы «Анналов» сделать решительный выбор в пользу «исторической антропологии» как названия отстаиваемого ими направления исследований. В 1991 году на вопрос своего коллеги Гуревича о соотношении понятий «история ментальностей» и «историческая антропология» Жак Ле Гофф ответил со всей определенностью: «История ментальностей и историческая антропология никогда не смешивались. Они сложились почти одновременно, но соответствовали разным целям и объектам. Историческая антропология представляет собой общую глобальную концепцию истории. Она объемлет все достижения “Новой исторической науки”, объединяя изучение менталитета, материальной жизни, повседневности вокруг понятия антропологии. Она охватывает все новые области исследования, такие, как изучение тела, жестов, устного слова, ритуала, символики и т.п. Ментальность же ограничена сферой автоматических форм сознания и поведения».

     Утверждение Ле Гоффа о том, что «история ментальности»  и «историческая антропология»  якобы никогда не смешивались, едва ли соответствует истине: и в его  собственном творчестве, и в работах  других «анналистов» можно найти немало примеров такого смешения; но фактом является то, что с конца 1980-х — начала 1990-х годов и Ле Гофф, и некоторые его коллеги (в частности, А. Буро) стали высказываться в пользу ограниченного использования понятия «ментальность»: этот термин уже не годился, по их мнению, для обозначения всего поля исследований «новой исторической науки».

     Однако  А.Я. Гуревича ответ Ж. Ле Гоффа не удовлетворил. Хотя друзья еще в 1970-е  годы в шутку называли Арона Яковлевича «представителем школы “Анналов” в Москве»17, он отнюдь не был готов соглашаться с каждым словом французских коллег и не раз спорил по тем или иным вопросам с тем же Ле Гоффом, критиковал концепцию Ф. Арьеса и т. д. Вот и в данном случае Гуревич остался при своем мнении и до конца жизни сохранил в своем инструментарии понятие «ментальность». О причинах такого «методологического упорства» я выскажу некоторые предположения чуть ниже.

     До  последнего дня А.Я. Гуревич размышлял  над перспективами исторической антропологии, разработке которой он посвятил всю вторую половину своей долгой творческой жизни. Итоги этих размышлений были подведены в большой статье, опубликованной в 2005 году на страницах «Нового литературного обозрения».  
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

Литература.

1. Баткин Л.М. О том, как Гуревич возделывал свой аллод // Одиссей. Человек в истории. 1994. М., 1994.
2. Гуревич А.Я. Подводя итоги... // Одиссей. Человек в истории. 2000. М., 2000.
3. Кром М.М. Историческая антропология. 2-е изд. СПб., 2004