Содержание  

      Введение

     О Ницше и его философии сегодня  говорят и пишут так много, что может показаться, будто эта  философия является уже достаточно изученной. В частности, анализу сочинений философа посвятили свои работы: К.А. Свасьян (“Фридрих Ницше: мученик познания”), Мишель Фуко (“Ницше, Фрейд, Маркс”), М. Хайдеггер (“Европейский нигилизм”), Карл Ясперс (“Ницше и христианство”), Ф.Г. Юнгер (“Ницше”), Жиль Делез (“Ницше”), Артур Данто (“Ницше как философ”), Л. Онерва (“Рецепция Фр. Ницше в финской литературе начала ХХ века”), а также Г. Рессель, И. И. Евлампиев, Ю.Б. Мелих и многие другие.

     Противоречивая  и не поддающаяся однозначной  интерпретации философия Ф. Ницше  оказала колоссальное влияние на все философские направления, искусство и литературу XX века. Прослеживая прямое или косвенное воздействие Ницше на мировую и отечественную литературу, можно отметить отрывки его идей у Альбера Камю, Ф. Юнгера, Ж.П. Сартра. В России творчество Ницше оставило глубокий духовный след: такие мыслители как В. Соловьев, Лопатин, Е. Н. Трубецкой, Луначарский, Бердяев, Шестов и Бубнов, настойчиво вникали в философию Ницше.

     Желая освободить "жизнь" от подавляющего гнета разума, Ницше провозгласил "переоценку всех ценностей", переход "по ту сторону добра и зла". "Смерть бога", "богоутрата", переживаемая человечеством, должна облегчить этот путь. Нет никого, кому мы обязаны отдавать отчет в своей жизни, кроме нас самих. Человечество может делать с собой все что хочет. Жизнь есть только эксперимент познающего, а не его обязанность. На основании этой философии Ницше создал свой миф о "сверхчеловеке" - сильной личности, свободной от морали, смирения, открыто тянущейся ко злу как единственной силе созидания, смотрящей в лицо смерти с веселым трагизмом, движимой вперед "волей к власти".

     Глава 1 «Новая» этика  и мораль в учениях  Ницше

     Критика религии и  философии  у  Ницше  полностью  находится  под властью  этических мотивов. Он восхищается  некоторыми качествами, которые, как он верил (может быть и правильно), возможны только у аристократического меньшинства;  большинство,  по  его  мнению,  должно  быть средством для возвышения меньшинства, большинство нельзя рассматривать как имеющее какие-то независимые притязания на счастье и благополучие.

     Обычно  Ницше называет простых людей "недоделанными  и  неполноценными" (bungled and botched) и  не возражает против того,  чтобы  они страдали, если это необходимо для создания великого человека.  Так, вся важность периода 1789-1815  годов  суммирована  в Наполеоне.  Наполеона сделала возможным именно революция - вот в чем ее оправдание.  Нам следует желать анархического крушения всей нашей цивилизации, если его результатом было бы такое вознаграждение.  Наполеон сделал возможным  национализм, - вот такое извинение последнего.  Почти все возвышенные надежды XIX века, пишет Ницше, обязаны своим возникновением Наполеону.

     Этика Ницше  является  этикой  самооправдания  ни в каком обычном смысле этого  слова.  Он верит в спартанскую дисциплину  и  способность терпеть, так же как и причинять боль ради важной цели.  Он ставит силу воли выше всего.  "Я оцениваю силу воли, - говорит он, - по количеству сопротивления, которое она может оказать,  по количеству боли и пыток, которые она может вынести,  и знаю,  как обратить ее к ее  собственной выгоде. Я не указываю на зло и боль существования пальцем укора,  но, напротив, я питаю надежду,  что жизнь может однажды стать еще более злой и еще более полной страданий, чем когда-либо."

     Имеются всяческие практические аргументы,  показывающие,  что попытка достичь цели, которую ставил Ницше, на самом деле приведет к чему-то совсем  другому.  Потомственные  аристократы дискредитированы. Единственной практически  возможной формой аристократии является организация типа фашистской или нацистской  партии.  Подобная  организация вызывает оппозицию и, вероятно, будет побеждена в войне; но если она и будет побеждена, то она должна вскоре стать не чем иным, как полицейским государством, где правители живут в постоянном страхе быть убитым, а герои заключены в концентрационные лагери.  В таком обществе доверие и честность  подорваны доносами и предполагаемая аристократия сверхчеловеков вырождается в клику дрожащих трусов.

     Этическим вопросом, в противоположность  политическому, является вопрос о сочувствии. Сочувствие выражается в том, что становишься несчастным из-за страданий других, и это до некоторой степени естественно для человеческого существа.  Маленькие дети огорчаются,  когда слышат, как плачут другие дети.  Но развитие этого чувства у разных людей идет по-разному.  Некоторые находят удовольствие в том, что причиняют страдание, другие,  например Будда,  чувствуют, что они не могут быть полностью счастливы до тех пор, пока какое-нибудь животное существо страдает. Большинство  людей  эмоционально  делит человечество на друзей и врагов, сочувствуя первым, но не вторым. Такие этики, как христианская и буддистская, содержат в своей эмоциональной основе универсальное сочувствие, а этика Ницше - полное отсутствие сочувствия "В целом  сострадние парализует  закон развития - закон селекции.  Оно поддерживает жизнь в том, что созрело для гибели". Проповеди Ницше часто направлены против сострадания,  и чувствуется, что в этом отношении ему было нетрудно следовать своим заповедям.

     "Человеческое, слишком человеческое" вышло с  посвящением "памяти Вольтера",  что одно уже могло  вызвать   скандал,  и  с  подзаголовком  "Книга для свободных умов",  хотя, как признается автор уже  на первых страницах, "когда  мне  это было нужно,  я изобрел для себя и "свободные умы"...таких умов нет и не было".  Однако он надеется,  что "наша Европа  будет иметь среди своих сыновей завтрашнего и послезавтрашнего дня таких веселых и дерзких ребят".

     Книга эта,  составленная из девяти отделов, каждый из которых анализирует аспекты человеческого бытия в мире,  человеческого общества и человеческого сознания показывает,  как мало в человеке и его жизни подлинного величия и свободы,  как сильно закрепостил он себя многочисленными представлениями и предрассудками, сложившимися в моральные установления и как спокойны и  беззубы  его  мысль, наука, выхолощено искусство. Все это только лишь "человеческое".

     Всем  этим "человеческим" связаны людские  души, и потому, чтобы могли появиться  вновь (как когда-то существовавшие изначально), "свободные умы", душа должна испытать, "как решающее событие своейжизни" испытать "великий разрыв" со всем этим  безнадежно  человеческим. "Лучше умереть, чем жить здесь"...и это "здесь" , это "дома" есть все, что она любила доселе!" Выпутываясь из тягчайшей антиномии:  мораль или свобода, Ницше предполагает, что традиционная мораль, извне предписывающая человеку  целую  систему  запретов  и декретов,  могла опираться только на презумпцию несвободы. Выбор в пользу свободы диктуется взрывом внутренних сил человеческой души, воли.

     "Этот  первый  взрыв силы и воли  к самоопределению,  самоустановлению  ценностей, эта воля к свободной  воле" - приводит душу, в которой   зреет  свободный  ум и  нарастает "все более опасное  любопытство": "Нельзя ли перевернуть все ценности? И, может быть, добро есть зло( А Бог - выдумка и ухищрение дьявола? И, может быть, в последней своей основе все ложно?..." Такие мысли обрекают свободный ум на томительное одиночество, но в нем видит Ницше единственный путь к "зрелой свободе духа". Свободный ум живет уже "вне оков любви и ненависти, вне "да" и "нет",  добровольно близким и добровольно далеким". Огромное количество вещей он видит далеко под собой,  они его не заботят и не касаются.  Он становится "господином над собой,  над собственными добродетелями",  прежде  бывшими  его господами, а теперь ставшими "орудиями наряду с другими орудиями".

     "Довольно, свободный ум знает отныне,  какому "ты должен"  он повиновался,  и  знает  также,  на что  он теперь способен и что ему теперь - позволено..." Познав это,  свободные умы познают теперь и свою задачу "испытать душой и телом самые разнообразные и противоречивые бедствия  и радости в качестве искателей приключений и путешественников вокруг того внутреннего мира, который зовется "человеком",  в качестве измерителей каждого "выше",  каждого "сверхиного"... В сущности,  речь идет о некоем  аналоге коперниканской парадигмы: Я,  вращавшееся прежде вокруг объективного мира ценностей (моральных,  религиозных,  научных,  каких угодно - человеческих), отказывается впредь быть периферией этого центра и хочет само стать центром,  самолично определяющим  себе  меру  и качество собственной ценностной галактики.

     Таким образом Ницше приходит к тому, что стать по-настоящему свободным  умом значит,  прочувствовав и испытав все человеческое, подняться над ним и обратиться в сверхчеловека.

     Поздний Ницше пишет уже книги,  обращенные в пустоту, которую должен заполнить собой сверхчеловек. Отчаявшись встретить понимание у современников, он указывает в подзаголовках адрес своего читателя, столь же абсурдный,  сколь и конкретный: "книга для всех и ни для кого", "прелюдия к философии будущего". Неправильно было бы полагать, что это означает "эти книги не для вас,  мои современники". Но, как и в случае с "Человеческим,  слишком человеческим", книгой, которую Ницше адресовал "свободным умам",  которых он сам же и выдумал,  эти его книги не для  сверхчеловека,  ибо  нет  еще сверхчеловека, да они и не нужны будущему сверхчеловеку. Они призваны разбудить того,  в ком есть способность увидеть и  преодолеть нищету человеческого.  

     Глава 2 Теория «сверхчеловека»: переоценка ценностей

     Поистине, самая  великолепная по написанию  из книг Фридриха Ницше:  "Так говорил  Заратустра." Сам автор считал ее "самой глубокой из всех книг,  которыми обладает человечество". Образ Заратустры человека,  идущего по пути становления сверхчеловека.  В сущности, этот путь намечен автором еще в "Человеческом...", но здесь он детально проработан и облечен в форму притчи, написанной потрясающим стилем. Форма притчи заимствована из Библии и больше всего напоминает евангельские проповеди Иисуса Христа и рассказы о  происходящих с ним и его учениками событиях.  Конечно же, сравнивать Христа и Заратустру не имеет смысла на этих страницах,  хотя весьма вероятно,  что  именно такого сравнения и выбора между ними и желал от своего читателя Ницше,  поскольку в своем читателе  (если  таковой найдется)  он видел последователя для своего Заратустры,  ибо "кто пишет кровью и притчами,  тот хочет, чтобы его не читали, а заучивали наизусть".

     Произведение "Так говорил Заратустра" –  это существенный вызов мыслителя  сложившемуся за две тысячи лет христианству «как явлению ложному и губительному». Причем нападение на христианство было произведено не с банально-материалистических позиций, а как бы с использованием того же оружие – религии. Христианству противопоставлялось не атеистическое  отрицание Бога, а новое религиозное вероучение. «Явление Ницше, - писал Бердяев, - имеет огромное значение для судьбы человека. Он хотел пережить божественное, когда Бога нет. Бог убит, пережить экстаз, когда мир так низок, пережить подъем на высоту, когда мир плоский и нет вершин. Свою, в конце концов, религиозную тему он выразил в идее сверхчеловека, в котором человек прекращает свое существование. Человек был лишь переходом, он лишь унавоживал почву для явления сверхчеловека».

     Устами  Заратустры  три  превращения  духа в человеке выделяет Ницше: "как  дух становится верблюдом,  львом  верблюд  и,  наконец, ребенком становится лев".  Прежде всего на пути достижения свободы духа необходимо познать тяжесть,  трудное,  чтобы преодолеть  свою слабость. "Не значит ли это:  унизиться,  чтобы заставить страдать свое высокомерие?..  Все самое трудное берет на  себя  выносливый дух, подобно навьюченному верблюду...спешит и он в свою пустыню".

     Так, "взяв на себя все самое трудное",  адепт  пути  обретает одиночество. Последним "драконом", "господином" и "богом", которого он обязан победить, является моральный императив "ты должен". В битве с ним он становится львом: "дух льва говорит "я хочу". Таким образом он завоевывает себе право переоценки существующих  ценностей и создания новых. "Завоевать себе свободу и священное Нет даже перед долгом - для этого, братья мои, надо стать львом".

     Но  само по себе это право и эта  сила сказать "нет"  любой  из предустановленных  истин  не  является еще способностью к созданию новых ценностей. Поэтому лев  должен стать ребенком: "Дитя есть невинность и забвение,  новое  начинание, игра, самокатящееся колесо, начальное движение,  святое слово утверждения".  Стать ребенком  - значит стать новым, отринув все прежние установления, вновь обрести вкус к "игре созидания".  Играть с миром и с собой, как ребенок - то есть,  возвращаясь к прежней терминологии Ницше,  возродить в себе дионисическое начало.  "Да,  для игры созидания,  братья мои, нужно святое слово утверждения:  своей воли хочет теперь дух, свой мир находит потерявший мир". Таков путь к сверхчеловеку.

     "Сверхчеловек - смысл земли". "Что такое обезьяна в отношении человека?  Посмешище или мучительный позор.  И тем же должен  быть человек для сверхчеловека: посмешищем или мучительным позором".  "Поистине, человек - это грязный поток. Надо быть морем, чтобы принять в  себя грязный поток и не сделаться нечистым...сверхчеловек - это море, где может потонуть ваше великое презрение".

     Самое высокое,  что может пережить человек,  учит Ницше – это "час великого презрения". Презрения к самому себе, к своим слабостям и порокам, к своей несправедливости, к "жалкому довольству собою", называемому добродетелью.  "Но где же та молния,  что лизнет вас своим языком? Где-то безумие, что надо привить вам? Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке:  он - эта молния, он это безумие!"

     Фридрих Ницше  попытался пройти путь к сверхчеловеку.  Итогом было безумие.  Степень погружения в проблему превзошла меру личной выносливости. "Кто нападает на свое время, нападает лишь на себя". Разрушение традиционных ценностей обернулось  саморазрушением.  На долгие годы на память о Ницше и его наследие легла печать "фашистской". Образ сверхчеловека исказился до неузнаваемости и  приобрел черты "белокурой бестии",  не щадящей ничего и никого, безжалостно разрушающей мир и его ценности.

     Но  ведь не в этом суть сверхчеловека  Ницше.  Его сверхчеловек безжалостен прежде всего и более всего к себе,  он  сомневается  и подвергает  пересмотру  имеющиеся  у него ценности и установления, лишающие его внутренней духовной свободы и радости творческой жизни.  "В человеке тварь и творец соединены воедино". Нужно помнить, что философия Фридриха Ницше - это уникальный и всей  жизнью  осуществленный эксперимент  по разрушению внутри себя "твари" и взращивания "творца",  прозванного "сверхчеловеком".

     Человек имеет цель внутри себя; его цель - это жизнь. Вот эта идея абсолютной ценности человеческой жизни по существу явилась тем лозунгом, который объединяет все творчество Ницше. С этим лозунгом связан и ницшеанский идеал человека - Сверхчеловек. Этот идеал, по замыслу Ницше может быть реализован лишь при условии, если человечество возвратится к истокам своей истории, когда бал жизни будут править люди высшей расы - "хозяева", люди, представляющие собой совершенство прежде всего в биологическом отношении. Они не будут отягощены ни бытовыми, ни социальными, ни религиозными ограничениями и предрассудками и потому будут абсолютно свободны.

     Биологически  обусловленным, считает Ницше, является все, что в человеческом общежитии  считается добром, что составляет для людей ценность, включая и ценность моральную. Соответственно, нет и быть не может объективно обусловленной морали. Каждый имеет такую мораль, которая в наибольшей мере соответствует требованиям его жизни: мораль одного оправдывает все, к чему он стремится; мораль другого делает его умиротворенным; мораль третьего призывает к мщению врагам и т.д. Люди даже могут не осознавать, каков на самом деле источник их моральных убеждений и представлений, но это не меняет дела. Всякий имеет тот тип морали, который больше всего соответствует его природе.

     Наиболее  существенное различие между людьми, по мнению Ницше, состоит в том, что некоторые из них от природы слабы, другие сильны опять-таки по природе. Соответственно различается и их мораль. Сильные ("хозяева", по терминологии Ницше) ценят личное достоинство, решительность, настойчивость, самоуверенность, несгибаемую волю и неистощимую энергию в достижении поставленной цели. Слабые ("рабы" по той же терминологии) ценят то, что в большей мере выражается в их слабости - сострадательность, мягкосердечие, альтруизм, и рассудительность и т.п.

     Некогда хозяева господствовали в жизни. У них была своя мораль, свои понятия  и представления о добре и  зле. Но со временем их одолели рабы, но победили они не силой, а числом. Добром стало признаваться то, что  в большей мере соответствует  их интересам; мягкосердечие, любовь к ближнему, покорность, доброта - все эти и им подобные качества возвышены до уровня добродетели. В эпоху после восстания рабов господствующей стало и продолжает оставаться рабская мораль. В оценке господствующей морали Ницше хотел занять беспристрастную, научно обоснованную, натуралистическую поэзию. Он отмечал, что все идет так, как и должно идти в условиях, когда рабы приемлют мораль рабов. Одно тут плохо : даже хозяева начинают подчиняться этой морали. Однако Ницше не мог удержаться на этой объективной, беспристрастной позиции, так как ощущал себя принадлежащим к расе хозяев и признавал их мораль не только более высокой, но и единственно достойной этого названия. Релятивистская этика с ее тезисом: "каждый имеет тот тип морали, который подходит ему" оказывается только внешней видимостью. В ее основании лежит этика абсолютизма, согласно которой правильной является только одна мораль - мораль хозяев.

     Если  попытаться суммировать различные  разрозненные оценки, данные Ницше  господствующей морали, то, вероятность их можно свести к некоторому общему знаменателю и выразить в виде следующих трех претензий. Господствующая мораль, по мнению Ницше, своим основанием имеет предположение, во-первых, о всеобщем равенстве; во-вторых, о свободе - каждый должен быть свободен в той мере, в какой он не посягает на свободу других; в-третьих, об абсолютности моральной ценности, которая якобы не требует никаких доказательств, поскольку она не средство, а цель.

     Основанная  на этих предположениях мораль вполне закономерно включает в себя принципы справедливости, альтруизма или любви к ближнему, сострадания, милосердия, превосходства духовных ценностей над материальными, преимущество общественного блага перед личным и т.п.

     Собственная моральная позиция Ницше, позиция хозяина почти прямо противоположна господствующей в обществе морали. Ее краеугольными камнями служат: во-первых, ценность жизни в ее биологическом смысле - только жизнь имеет абсолютную ценность и порождает все то, что имеет ценность; во-вторых, свобода сильного - свобода принадлежит только тому, кто имеет достаточно силы, чтобы завоевать и отстоять ее; в-третьих, неравенство - люди не равны, они лишь лучше или хуже, в зависимости от того, сколько жизненной силы заключено в каждом из них. Естественно, этим устоям соответствуют и принципы морали. Справедливость в том виде, как ее понимает господствующая мораль есть ложь. Истинная справедливость, считает Ницше, основана отнюдь не на равенстве - каждый имеет столько, сколько заслуживает, а заслуги его измеряются количеством жизни. Равенство - это признак упадка.

     Ложным  является и принцип полезности - назначение жизни состоит не в  увеличении добра. Сама жизнь есть высшее и величайшее добро, и только это  имеет значение. Ложью является и принцип альтруизма: если и может у кого-либо быть великая цель, то она наверняка важнее благополучия ближнего. Дело не в любви к блшижнему; уважения и поклонения достойны лишь лучшие, а лучшие - это наиболее сильные. Кроме того, альтруизм есть не что иное, как эгоизм, но только эгоизм слабого. Не видит Ницше каких-либо достоинств и у принципа милосердия - оно есть пустая трата энергии на слабых и вырождающихся. Требованием жизни является не спасение и даже не помощь слабым. Лозунгом, достойным подлинной жизни, должен быть: "Падающего подтолкни!".

     То  же и в случае с принципом общественного  блага – только великие индивидуальности имеют ценность. Что касается массы, то она может представлять интерес  или как копия великого, или  как сила, сопротивляющаяся ему, или как орудие в его руках.

       Кроме всего прочего, господствующая  мораль, считает Ницше, базируется  на ложной психологии, а это  значит, она не почитает и не  может почитать природных инстинктов, обрекая тем самым людей на  следование принципам, несовместимым с их природой. Она говорит об альтруических поступках, свободе воли, моральном порядке, но на деле ничего подобного нет и быть не может. Есть только ложь. но наибольший вред господствующей морали состоит в том, что она культивирует посредственность и тем самым разрушает единственное ценное - жизнь.

     Своей главной заслугой Ницше считает  то, что он предпринял и осуществил переоценку всех ценностей: все то, что обычно признается ценным, на самом  деле не имеет ничего общего с подлинной  ценностью. Нужно все поставить на свои места – на место ценностей мнимых поставить истинные ценности. В этой переоценке ценностей, по существу своему составляющей собственно философию Ницше, он стремится встать "по ту сторону добра и зла". Обычная мораль, сколько бы ни была она развитой и сложной, всегда заключена в рамки, противоположные стороны которой составляют представление о добре и зле. Их пределами исчерпываются все формы существующих моральных отношений. Что касается Ницше, то согласно его мнению мораль, ограниченная этими рамками есть ложь. Подлинный человек должен строить всю свою жизнь в пространстве, границы которого пролегают не там, где находится добро и зло господствующей морали. Именно в этом смысле Ницше называет себя имморалистом.

     Однако  возможна ли в принципе точка зрения абсолютного имморализма? Разумеется, речь идет не об отдельных поступках, противоречащих требованиям общественной морали, не о преступниках в обычном смысле, а о морали как системе взглядов, представлений, предписаний, требований и т.п. С этой точки зрения то, что провозглашает Ницше, так сказать, сдвинуты, поставлены на непривычное место эти самые рамки. Точнее говоря, у него принят иной критерий добра и зла.

     Следовательно, по сравнению с предшествующей традицией  позиция Ницше характеризуется тем, что если вся европейская философская традиция претендовала на создание или перестройку этики, не посягая при этом на самое мораль, то Ницше претендует на создание не только новой или подновленной системы этики, но и новой морали. Ни один из философов прошлого - ни Платон, ни Аристотель, ни Августин Блаженный, ни Фома Аквинский, ни Кант - не заходил столь далеко: каждый из них претендовал на создание новой этики как философии морали, но не самой морали. Иными словами они стремились концептуализировать мораль своего времени, выявить ее основные черты, фундаментальные основоположения и показать вытекающие из них следствия.

     Провозглашенная Ницше мораль своим фундаментом  имеет жизнь как первую и абсолютную ценность. Соответственно ее движущий механизм включает не только размышление и осмысление, сколько инстинктивные реакции. Инстинкты этого рода в наибольшей мере развиты у Сверхчеловека - созданного философией Ницше идеала человека. Его еще нет в реальности. Залогом его появления служат те единицы, вроде самого Ницше, которые живут жизнью провозвестников.

     Глава 3 Воля к власти

     В философии Ницше понятию «воля  к власти» предназначалась роль   конструктивной идеи, с помощью которой он намеревался заменить всё то, что до сих пор считалось философией, и большинство из того, что котировалось как наука. Это понятие представлялось ключом как к его собственной философии, так и к положению дел в мире как таковом.

     Мнение, что воля к власти обозначает побудительный  мотив поведения исключительно  таких людей, как белокурые бестии или цезари борджиа, то есть то, чем некоторые люди обладают, а другие нет, - это лишь заблуждение случайных или поверхностных читателей Ницше. В действительности же она представляет собой свойство инвариантное, для всех нас, как слабых, так и сильных. Это - не что иное, как присущее всему роду живых существ свойство. Что наиболее важно, оно не является неким побуждением наряду с другими, например с половым влечением: и половой инстинкт, и потребность утолить голод, и любые другие возможные стремления суть не что иное, как формы или вариации воли к власти. Ницше осенило, что сексуальный контакт в первую очередь имеет своей целью вовсе не удовольствие или размножение, а обретение власти, могущества: любовный акт – это борьба за власть, где любовные действия суть лишь средства для установления отношений  господства и подчинения.

     Воля  к власти – это не то, чем мы располагаем, а то, что мы собой представляем на самом деле.  Не только мы суть воля к власти, а и все вообще в человеческом и животном мире, в мире  одушевленном и материальном. Во всем мироздании нет ничего более элементарного и вообще ничего иного, чем это стремление и его разновидности.

     Таким образом, совершенно ясно, что воля к власти – это основное понятие  в философии Ницше, понятие, с помощью которого всё должно быть истолковано и к которому, в конце концов все должно быть сведено. Это метафизическое или, лучше сказать, онтологическое понятие, поскольку «воля к власти» является ответом  Ницше на вопрос « Что есть то, что есть?». Следовательно, мы должны  попытаться понять этот замысел.

     Методология Ницше сводится к некоему  принципу, который можно назвать методологическим монизмом. Имея дело с двумя якобы  различными вещами, всегда нужно стремиться найти некий объединяющий принцип. Благодаря которому об этих вещах можно судить как о сходных ; точно также мы можем предположить, что вместо различных типов вещей существует лишь один тип. Повторяя эту процедуру применительно к каждой паре якобы различных пар, мы продвигаемся в направлении выработки единого принципа, в связи с которым, всё вообще может быть истолковано как его частный случай. Нам не следует малодушно признавать существование «нескольких родов причинности, пока попытка ограничиться одним не будет доведена до своего крайнего предела (до бессмыслицы, с позволения сказать)». В этом-то и состоит, добавляет Ницше, «мораль метода».

     Допустим, что мы являемся созданиями, движимыми  желаниями и инстинктивными побуждениями. Если мы признаем, что любое наше поведение или любую часть  нас самих можно объяснить ссылкой на эти основные побуждения, тогда принцип методологического монизма предписывает нам попытаться объяснить  всё наше поведение в целом, а также нас самих в терминах той совокупности факторов, которая обладает объяснительной силой, по крайней мере, в некоторых отдельных случаях. Предположим далее, как это делает Ницше, «что нет иных реальных «данных», кроме нашего мира вожделений и страстей». В таком случае мы могли бы считать, что процессы, протекающие в нашем сознании, являются показателями жизни страстей и должны объясняться с её помощью. Мы смогли бы взглянуть на нашу мораль как на «язык знаков», выражающих страсти. И благодаря нашей морали мы смогли бы понять, в чём заключается наша перспектива. Вот в чём, как мы считаем, заключалась программа Ницше: шаг за шагом мы сводим все проблемы к проблемам психологическим, затем всю психологию сводим к психологии бессознательной, инстинктивной жизни, которая, в сущности, протекает везде и всюду одинаково, хотя она и может быть преобразована в ту или иную форму сознательной жизни. А теперь предположим, что эта программа выполнена, и мы можем сказать, что всё – философия, мораль, наука, религия, искусство и здравый смысл, словом, цивилизация и человеческое поведение в целом – может быть объяснено как проявления инстинктивных побуждений и страстей. А как быть с внешним миром, миром физических процессов и материальной активности? Можем ли мы снова обратиться к нашему методологическому принципу и попытаться установить, способны ли мы объяснить это также ссылкой на побуждения?  Если  физический мир в данном контексте представлял бы собой «праформу жизни», в то время как жизнь оказывалась бы разветвлением физического процесса. Некий объединяющий принцип охватывал бы основные различия. Именно на волю к власти легла функция преодоления разрыва между всем, что могло бы существовать, коль скоро она смогла бы служить универсальным объяснительным принципом.