Карл Шмитт и его политические взгляды

Содержание 

Введение  …………………………………………………………………………. 3

Глава I. Биография Карла Шмитта …………………………………………….. 5

Глава II. Эволюция политических и правовых концепций К. Шмитта ……... 8

      2.1. Понятие «друг» и «враг» …………………………………………... 10

      2.2. Политическое единство ………………………………………….… 17

Заключение  ………………………………………………………………...…… 22

Список  использованной литературы …………………………………...…….. 24 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

   Введение 

   Понятие государства предполагает понятие  политического. Согласно сегодняшнему словоупотреблению, государство есть политический статус народа, организованного в территориальной замкнутости. Таково предварительное описание, а не определение понятия государства. Но здесь, где речь идет о сущности политического, это определение и не требуется. Государство по смыслу самого слова и по своей исторической явленности есть особого рода состояние народа, именно такое состояние, которое в решающем случае оказывается наиважнейшим, а потому в противоположность многим мыслимым индивидуальным и коллективным статусам это просто статус, статус как таковой. Большего первоначально не скажешь. Оба признака, входящие в это представление, – статус и народ - получают смысл лишь благодаря более широкому признаку, т. е. политическому, и, если неправильно понимается сущность политического, они становятся непонятными.

   Редко можно встретить ясное определение  политического. По большей части  слово это употребляется лишь негативным образом, в противоположность другим понятиям в таких антитезах, как "политика и хозяйство", " политика и мораль", " политика и право", а в праве это опять-таки антитеза " политика и гражданское право" и т. д. Государство тогда оказывается чем-то политическим, а политическое чем-то государственным, и этот круг в определениях явно неудовлетворителен.

   Целью работы является изучение политических взглядов Карла Шмитта.

   Руководствуясь  этой целью нами были поставлены следующие  задачи:

• Изучение биографических данных и основных работ Карла Шмитта;
• Рассмотреть эволюцию политических и правовых концепций Карла Шмитта;
• Дать оценку его деятельности.

   Работа  включает введение, две главы, заключение и список использованной литературы. В первой главе раскрыта биография Карла Шмитта, во второй рассмотрена эволюция концепций Карла Шмитта.

1. Биография Карла Шмитта

   Немецкий теоретик права Карл Шмитт (1888–1985) – один из крупнейших консервативных умов прошлого столетия, чьи идеи не только не потеряли своей актуальности, но наоборот, вызывают все больший интерес у тех, кто пытается осмыслить политическую ситуацию современности.

   Причиной  тому, прежде всего, сам характер этой подлинно консервативной мысли, которая стремится не столько удержать и сохранить отживающие формы, сколько, по удачному выражению Эрнста Юнгера, «найти и вернуть то, что всегда лежало и будет лежать в основе всякого жизнеспособного порядка». Но «консервативный мыслитель» в Германии XX века означает не просто принадлежность к определенному мировоззрению; для большинства тех, к кому применимо это имя, оно стало судьбой. В 1920-е годы – отстаивание консервативно-революционных позиций, после 1933 года – временное сближение или размежевание с национал-социалистами, после 1945 года – неприятие демократизации и американизации немецкого общества и продолжение борьбы за «другую Германию» и «другую Европу» в пространстве «эзотерической коммуникации». Уход во «внутреннюю эмиграцию» для многих правых интеллектуалов на поверку оказался эффективным способом возвращения в публичную сферу Федеративной Республики, однако на таком духовно-историческом фоне статус «классика» – а именно в этом качестве сегодня издают и читают Карла Шмитта, Мартина Хайдеггера или Эрнста Юнгера – до сих пор воспринимается не иначе как «спорный», umstritten.

   К. Шмитт – не только влиятельный  мыслитель, но и плодовитый автор. Он писал почти 70 лет – начиная с 1910-х гг. и до конца 1970-х гг.  Созданные в годы Веймарской республики работы «Политический романтизм» (1919), «Диктатура» (1921), «Политическая теология» (1922), «Духовно-историческое состояние современного парламентаризма» (1923), «Понятие политического» (1927), «Учение о конституции» (1928) принесли ему славу одного из ведущих немецких теоретиков государственного права. Он был центральной фигурой в германской «борьбе против Веймара и Версаля» и играл важную роль в попытках консервативных революционеров превратить Веймарскую республику в авторитарное государство с сильной президентской властью. В 1933 г. он поддержал национал-социалистов и получил профессуру в Университете Фридриха Вильгельма в Берлине, фактически став придворным юристом Третьего рейха. В 1934 г. Шмитт выпустил брошюру под названием «Фюрер защищает право», где юридически обосновывал политические убийства «Ночи длинных ножей». Но уже в 1936 г. он подвергся нападкам со стороны СС в связи с католицизмом и сотрудничеством с еврейскими учеными. В 1939 г., отойдя от внутригерманских проблем, Шмитт выступил с докладом в Кильском институте политики и международного права «Порядок больших пространств в праве народов, с запретом на интервенцию для чуждых пространству сил», где сформулировал международно-правовую доктрину «больших пространств». Из-за нее американские власти даже хотели привлечь его к Нюрнбергскому трибуналу, увидев в ней теоретическое оправдание гитлеровской политики по завоеванию Востока.

   С первых своих шагов на поприще  науки Шмитт привлек к себе внимание в интеллектуальных кругах. Каждый последующий труд закреплял за ним ведущее место в правоведении и политической науке. Тем тяжелее была расплата за сотрудничество с нацистами. После второй мировой войны ему пришлось пережить длительный период интеллектуальной изоляции и одиночества.

   И только начиная с 70-х гг. наблюдается  рост интереса к его творчеству, причем не только у "новых правых", что было бы легко объяснить, но и  у представителей практически всех течений историко-политической и правовой мысли. Кроме Германии, большой интерес к Шмитту проявился в Италии и во Франции. Ренессанс идей Шмитта докатился и до англосаксонских стран, где в 80-90-х гг. проходят довольно острые дискуссии об отношении к Шмитту как личности и к его наследию.

   Известно  высказывание Шмитта, что каждая фраза  содержит в себе ответ, каждый ответ  отвечает на вопрос, а каждый вопрос вырастает из какой-то ситуации. Большинство его книг и статей – это работы по анализу проблем государственного и международного права. Однако все они устроены так, что представляют собой политический ответ на вызовы времени. Поэтому Шмитт является политическим философом, даже когда формально остается правоведом. Так, знаменитая концепция «политического» как различения «друг–враг», о которой пойдет речь в этой статье, возникла в ситуации Европы и Германии 1920–30-х гг., когда по «Рейнскому соглашению» 1/4 часть германской территории с важнейшим экономическим и геостратегическим значением была оккупирована 100.000 солдат союзных войск, которые должны были следить за процессом демилитаризации Германии – одним словом, когда нависла угроза отделения Рейнланда от Рейха. В этом смысле первое издание «Понятия политического» (1927) можно прочитывать как идеологию ­ сопротивления мирным и человеколюбивым лозунгам Лиги наций.

   Второй  период проходит под знаком «конкретного мышления о порядке», намеченного  в работе «О трех видах правового  мышления» (1934), где понятие институционального правового мышления заменено на порядок и форму конкретного мышления. Во второй половине 30-х – начале 40-х гг. внимание Шмитта все больше концентрируется на проблемах международного права, а основной вопрос, который им движет, звучит так: если эра национального государства подошла к концу, то какая конфигурация придет ему на смену? Вместе с тем весь его oeuvre отличается некой целостностью, а понятие политического образует основу его государственно-правовой мысли. Более того, именно оно делает Шмитта чрезвычайно актуальным мыслителем в глазах современных политических теоретиков.

   II. Эволюция политических и правовых концепций К. Шмитта 

   Эволюция  политических и правовых концепций  представляет особый интерес с точки зрения взаимосвязи между консерватизмом и правым радикализмом. Опыт Шмитта отражает тенденцию к радикализации традиционного, а порой и либерального консерватизма в кризисных ситуациях. Подобная тенденция была характерна для межвоенного периода, когда многие консерваторы поддались искушению фашизмом.

   Наиболее  сильно это поветрие захватило Германию, где возникло пестрое и многочисленное идейно-политическое течение, пропагандировавшее необходимость "консервативной революции". Нередко Шмитта связывают с этим течением, выступавшим за уничтожение Веймарской республики, с тем чтобы создать на ее месте нечто, достойное сохранения. Эти "консервативные революционеры" в идеологическом плане сыграли по отношению к нацистам роль ракетоносителя со всеми вытекающими из этого последствиями, включая его самосгорание после вывода объекта на орбиту.

   Однако, если "консервативным революционерам" была свойственна прямо-таки иррациональная ненависть к Веймарской системе и либерализму, то для Шмитта и "система" и либерализм были плохи не столько сами по себе, сколько из-за их неспособности обеспечить стабильный порядок.

   Понять  эволюцию Шмитта помогает трактовка им метаморфоз Х.Доносо Кортеса. Как уже говорилось, в испанском мыслителе германский правовед видел свое alter ego. Когда Европе, по его мнению, угрожала гражданская война, Доносе Кортес выступил поборником самых радикальных решений. Но стоило наступить спокойствию, как он превращался в "типичного либерального консерватора середины XIX в".

   Скорее  всего, и Карл Шмитт в спокойные  времена оставался бы на либерально-консервативных позициях, которые были принципиально неприемлемы для большинства "консервативных революционеров", жаждавших решительных перемен, мечтавших о мифическом "третьем рейхе". Что касается Шмитта, то у него оппортунизма всегда было гораздо больше, чем энтузиазма.

   "Шмиттовский  ренессанс", который наблюдается  в последние десятилетия, объясняется в значительной мере и тем, что в его идей­ном наследии содержится немало поучительного для современности и будущего. Конечно, радикализм его подходов обусловил изрядную односторонность его концепций. Он замечал главным образом слабости либеральной демократии и парламентаризма. Однако этим он решительно ставил и предельно заострял самые болезненные проблемы политики и юриспруденции,

   На  практике либеральная демократия оказалась  гораздо жизнеспособнее, чем он полагал. Ее жизнестойкость определяется способностью преодолевать собственные слабости и даже превращать их в силу. И, напротив, тоталитарные режимы, казавшиеся могучей и монолитной структурой, успели развалиться и исчезнуть, а либеральная демократия продолжает развиваться, находя, пусть и не без труда, ответы на вызовы времени,

   В условиях плюралистического консенсуса жесткоконтрастные антитезы Шмитта, если и не поддаются окончательному разрешению, то, во всяком случае, могут  ослабляться. Выяснилось, что либеральная  демократия способна сочетать дискуссии с решениями, периодически находить некий общий знаменатель, способный примирить противоречивые интересы.

   Ее  сильной стороной является способность извлекать нечто ценное для себя из критики, которой ее подвергают. В противоядии обычно содержится малая доза соответствующего яда. И либеральной демократии полезна инъекция децизионизма. Ведь она не гарантирована от разного рода ненормативных, исключительных обстоятельств, требующих неординарных и оперативных решений. Есть у нее и непримиримые враги, по отношению к которым не избежать щмиттовского критерия. Не повредит ей и "теологический" момент, если иметь под этим в виду веру в собственные ценности и идеалы.

1. Понятия «друг» и «враг»

   Понятия "друг" и "враг" следует брать  в их конкретном, экзистенциальном смысле, а не как метафоры или символы; к ним не должны подмешиваться, их не должны ослаблять экономические, моральные и иные представления, и менее всего следует понимать их психологически, в частно-индивидуалистическом смысле, как выражение приватных чувств и тенденций. "Друг" и "враг" - противоположности не нормативные и не "чисто духовные". Либерализм, для которого типична дилемма "дух - экономика" (более подробно рассмотренная ниже в разделе восьмом), попытался растворить врага со стороны торгово-деловой в конкуренте, а со стороны духовной в дискутирующем оппоненте. Конечно, в сфере экономического врагов нет, а есть лишь конкуренты; в мире, полностью морализованном и этизированном, быть может, уже остались только дискутирующие оппоненты. Все равно, считают ли это предосудительным или нет, усматривают ли атавистический остаток варварских времен в том, что народы реально подразделяются на группы друзей и врагов, или есть надежда, что однажды это различение исчезнет с лица земли; а также независимо от того, хорошо ли и правильно ли (по соображениям воспитательным) выдумывать, будто врагов вообще больше нет, – все это здесь во внимание не принимается. Здесь речь идет не о фикциях и нормативной значимости, но о бытийственной действительности и реальной возможности этого различения. Можно разделять или не разделять эти надежды и воспитательные устремления; то, что народы группируются по противоположности "друг - враг", что эта противоположность и сегодня действительна и дана как реальная возможность каждому политически существующему народу, – это разумным образом отрицать невозможно.

   Итак, враг не конкурент и не противник  в общем смысле. Враг также и  не частный противник, ненавидимый  в силу чувства антипатии. Враг, по меньшей мере эвентуально, т. е. по реальной возможности, – это только борющаяся совокупность людей, противостоящая точно такой же совокупности. Враг есть только публичный враг, ибо все, что соотнесено с такой совокупностью людей, в особенности с целым народом, становится поэтому публичным. Врага в политическом смысле не требуется лично ненавидеть, и лишь в сфере приватного имеет смысл любить "врага своего", т. е. своего противника.

   Политическая  противоположность - это противоположность  самая интенсивная, самая крайняя, и всякая конкретная противоположность есть противоположность политическая тем более, чем больше она приближается к крайней точке, разделению на группы "друг - враг". Внутри государства как организованного политического единства, которое как целое принимает для себя решение о друге и враге, наряду с первичными политическими решениями и под защитой принятого решения возникают многочисленные вторичные понятия о "политическом". Сначала это происходит при помощи рассмотренного в разделе 1 отождествления политического с государственным. Результатом такого отождествления оказывается, например, противопоставление "государственно-политической" позиции партийно-политической или же возможность говорить о политике в сфере религии, о школьной политике, коммунальной политике, социальной политике и т. д. самого государства. Но и здесь для понятия политического конститутивны противоположность и антагонизм внутри государства (разумеется, релятивированные существованием государства как охватывающего все противоположности политического единства). Наконец, развиваются еще более ослабленные, извращенные до паразитарности и карикатурности виды "политики", в которых от изначального разделения на группы "друг - враг" остается уже лишь какой-то антагонистический момент, находящий свое выражение во всякого рода тактике и практике, конкуренции и интригах и характеризующий как "политику" самые диковинные гешефты и манипуляции. Но то, что отсылка к конкретной противоположности содержит в себе существо политических отношений, выражено в обиходном словоупотреблении даже там, где уже полностью потеряно сознание "серьезного оборота дел".

   Итак, дело отнюдь не обстоит таким образом, словно политическое бытие - это не что иное, как кровавая война, а  всякое политическое действие - это  действие военное и боевое, словно бы всякий народ непрерывно и постоянно был относительно всякого иного народа поставлен перед альтернативой "друг или враг", а политически правильным не могло бы быть именно избежание войны. Даваемая здесь дефиниция политического не является ни белли-цистской (от латинского bellum - война), или милитаристской, ни империалистической, ни пацифистской. Она не является и попыткой выставить в качестве социального идеала победоносную войну или удачную революцию, ибо ни война, ни революция не суть ни нечто социальное, ни нечто идеальное.

   Поэтому "друг - враг" как критерий различения тоже отнюдь не означает, что определенный народ вечно должен быть другом или  врагом определенного другого народа или что нейтральность невозможна или не могла бы иметь политического смысла. Только понятие нейтральности, как и всякое политическое понятие, тоже, в конечном счете, предполагает реальную возможность разделения на группы "друг - враг", а если бы на земле оставался только нейтралитет, то тем самым конец пришел бы не только войне, но и нейтралитету как таковому, равно как и всякой политике, в т. ч. и политике по избежанию войны, которая кончается, как только реальная возможность борьбы отпадает. Главное значение здесь имеет лишь возможность этого решающего случая, действительной борьбы, и решение о том, имеет ли место этот случай или нет.

   Исключительность  этого случая не отрицает его определяющего характера, но лишь она обосновывает его. Если войны сегодня не столь многочисленны и повседневны, как прежде, то они все-таки настолько же или, быть может, еще больше прибавили в одолевающей мощи, насколько убавили в частоте и обыденности. Случай войны и сегодня - "серьезный оборот дел". Можно сказать, что здесь, как и в других случаях, исключение имеет особое значение, играет решающую роль и обнажает самую суть вещей. Ибо лишь в действительной борьбе сказываются крайние последствия политического разделения на группы друзей и врагов. От этой чрезвычайной возможности жизнь людей получает свое специфически политическое напряжение.

   Мир, в котором была бы полностью устранена  и исчезла бы возможность такой  борьбы, окончательно умиротворенный земной шар, стал бы миром без различения друга и врага и вследствие этого миром без политики. В  нем, быть может, имелись бы множество  весьма интересных противоположностей и контрастов, всякого рода конкуренция и интриги, но не имела бы смысла никакая противоположность, на основании которой от людей могло бы требоваться самопожертвование и им давались бы полномочия проливать кровь и убивать других людей. И тут для определения понятия "политическое" тоже не важно, желателен ли такого рода мир без политики как идеальное состояние. Феномен "политическое" можно понять лишь через отнесение к реальной возможности разделения на группы друзей и врагов, все равно, что отсюда следует для религиозной, моральной, эстетической, экономической оценки политического.

   Война как самое крайнее политическое средство вскрывает лежащую в  основе всякого политического представления  возможность этого различения друга  и врага и потому имеет смысл лишь до тех пор, пока это представление реально наличествует или по меньшей мере реально возможно в человечестве. Напротив, война, которую ведут по "чисто" религиозным, "чисто" моральным, "чисто" юридическим или "чисто" экономическим мотивам, была бы противна смыслу. Из специфических противоположностей этих областей человеческой жизни невозможно вывести разделение по группам друзей и врагов, а потому и какую-либо войну тоже. Войне не нужно быть ни чем-то благоспасительным, ни чем-то морально добрым, ни чем-то рентабельным; ныне она, вероятно, ничем из этого не является. Этот простой вывод по большей части затуманивается тем, что религиозные, моральные и другие противоположности усиливаются до степени политических и могут вызывать образование боевых групп друзей или врагов, которое имеет определяющее значение. Но если дело доходит до разделения на такие боевые группы, то главная противоположность больше уже не является чисто религиозной, моральной или экономической, она является противоположностью политической. Вопрос затем состоит всегда только в том, наличествует ли такое разделение на группы друзей и врагов как реальная возможность или как действительность или же его нет, независимо от того, какие человеческие мотивы оказались столь сильны, чтобы его вызвать.

   Ничто не может избежать неумолимых следствий политического. Если бы враждебность пацифистов войне стала столь сильна, что смогла бы вовлечь их в войну против непацифистов, в некую войну против войны, то тем самым было бы доказано, что она имеет действительно политическую силу, ибо крепка настолько, чтобы группировать людей как друзей и врагов. Если воля воспрепятствовать войне столь сильна, что ей не страшна больше сама война, то, значит, она стала именно политическим мотивом, т. е. она утверждает, пусть даже лишь как вероятную возможность, войну и даже смысл войны. В настоящее время это кажется самым перспективным способом оправдания войны. Война тогда разыгрывается в форме "последней окончательной войны человечества". Такие войны - это войны по необходимости, особенно интенсивные и бесчеловечные, ибо они, выходя за пределы политического, должны одновременно умалять врага в категориях моральных и иных и делать его бесчеловечным чудовищем, которое должно быть не только отогнано, но и окончательно уничтожено, т. е. не является более только подлежащим водворению обратно в свои пределы врагом. Но в возможности таких войн особенно явственно сказывается то, что сегодня война как возможность еще вполне реальна, а только об этом и идет речь при различении друга и врага и познании политического.

   Всякая противоположность - религиозная, моральная, экономическая или этническая - превращается в противоположность политическую, если она достаточно сильна для того, чтобы эффективно разделять людей на группы друзей и врагов. Политическое заключено не в самой борьбе, которая опять-таки имеет свои собственные технические, психологические и военные законы, но, как сказано, в определяемом этой реальной возможностью поведении, в ясном познании определяемой ею собственной ситуации и в задаче правильно различать друга и врага. Религиозное сообщество, которое как таковое ведет войны, будь то против членов другого религиозного сообщества, будь то иные, есть - помимо того, что оно является сообществом религиозным - некое политическое единство. Оно является политической величиной даже тогда, когда лишь в негативном смысле имеет возможность влиять на этот чрезвычайно важный процесс, когда в состоянии препятствовать войнам путем запрета для своих членов, т. е. решающим образом отрицать качества врага за противником. То же самое относится к базирующемуся на экономическом фундаменте объединению людей, например промышленному концерну или профсоюзу. Так же и "класс" в марксистском смысле слова перестает быть чем-то чисто экономическим и становится величиной политической, если достигает этой критической точки, т. е. принимает всерьез классовую "борьбу", рассматривает классового противника как действительного врага и борется против него, будь то, как государство против государства, будь то внутри государства, в гражданской войне. Тогда действительная борьба необходимым образом разыгрывается уже не по экономическим законам, но наряду с методами борьбы в узком, техническом смысле имеет свою политическую необходимость и ориентацию, коалиции, компромиссы и т. д.

   Если  внутри некоего государства пролетариат добивается для себя политической власти, то возникает именно пролетарское государство, которое является политическим образованием в не меньшей мере, чем национальное государство, государство священников, торговцев или солдат, государство чиновников или какая-либо иная категория политического единства. Если по противоположности пролетариев и буржуа удается разделить на группы друзей и врагов все человечество в государствах пролетариев и государствах капиталистов, а все иные разделения на группы друзей и врагов тут исчезнут, то явит себя вся та реальность политического, какую обретают все эти первоначально якобы чисто экономические понятия. Если политической мощи класса или иной группы внутри некоторого народа хватает лишь на то, чтобы воспрепятствовать всякой войне, какую следовало бы вести вовне, но нет способности или воли самим взять государственную власть, самостоятельно различать друга и врага и в случае необходимости вести войну, тогда политическое единство разрушено.

   Здесь весьма уместно слово "суверенитет", равно как и слово "единство". Оба они отнюдь не означают, что каждая частность существования всякого человека, принадлежащего к некоему политическому единству, должна была бы определяться исходя из политического и, находиться под его командованием или же что некая централистская система должна была бы уничтожить всякую иную организацию или корпорацию. Может быть так, что хозяйственные соображения окажутся сильнее всего, что желает правительство якобы экономически нейтрального государства; в религиозных убеждениях власть якобы конфессионально нейтрального государства равным образом легко обнаруживает свои пределы. Речь же всегда идет о случае конфликта. Если противодействующие хозяйственные, культурные или религиозные силы столь могущественны, что принимают решение о серьезном обороте дел исходя из своих специфических критериев, то именно тут они и стали новой субстанцией политического единства. Если они недостаточно могущественны, чтобы предотвратить войну, решение о которой принято вопреки их интересам и принципам, то обнаруживается, что критической точки политического они не достигли. Если они достаточно могущественны, чтобы предотвратить войну, желательную их государственному руководству, но противоречащую их интересам или принципам, однако недостаточно могущественны, чтобы самостоятельно, по своим критериям и по своему решению назначать войну, то в этом случае никакой единой политической величины в наличии больше нет. Как бы то ни было, вследствие ориентации на возможность серьезного оборота дел, т. е. действительной борьбы против действительного врага, политическое единство необходимо либо является главенствующим для разделения на группы друзей или врагов единством и в этом (а не в каком-либо абсолютистском) смысле оказывается суверенным, либо же его вообще нет.

   Если  часть народа объявляет, что у  нее врагов больше нет, то тем самым  в силу положения дел она ставит себя на сторону врагов и помогает им, но различение друга и врага тем самым отнюдь не устранено. Если граждане некоего государства заявляют, что лично у них врагов нет, то это не имеет отношения к вопросу, ибо у частного человека нет политических врагов; такими заявлениями он в лучшем случае хочет сказать, что он желал бы выйти из той политической совокупности, к которой он принадлежит по своему тут-бытию, и отныне жить лишь как частное лицо. Далее, было бы заблуждением верить, что один отдельный народ мог бы, объявив дружбу всему миру или же посредством того, что он добровольно разоружится, устранить различение друга и врага. Таким образом мир не деполитизируется и не переводится в состояние чистой моральности, чистого права или чистой хозяйственности. Если некий народ страшится трудов и опасностей политической экзистенции, то найдется именно некий иной народ, который примет на себя эти труды, взяв на себя его "защиту против внешних врагов" и тем самым политическое господство; покровитель определяет затем врага в силу извечной взаимосвязи защиты и повиновения.

   Из  категориального признака политического  следует плюрализм мира государств. Политическое единство предполагает реальную возможность врага, а тем самым и другое, сосуществующее политическое единство. Поэтому на Земле, пока вообще существует государство, есть много государств и не может быть обнимающего всю Землю и все человечество мирового "государства". Политический мир - это не универсум, а плюриверсум.

2.2. Политическое единство

   Политическое  единство по своему существу не может  быть универсальным, охватывающим все человечество и весь мир единством. Если различные народы, религии, классы и другие группы обитающих на Земле людей окажутся в целом объединены таким образом, что борьба между ними станет немыслимой и невозможной, то и гражданская война внутри охватывающей всю Землю империи даже как нечто возможное никогда уже не будет фактически приниматься в расчет, т. е. различение друга и врага прекратится даже в смысле чистой эвентуальности, тогда будут лишь свободные от политики мировоззрение, культура, цивилизация, хозяйство, мораль, право, искусство, беседы и т. д., но не будет ни политики, ни государства. Наступит ли, и если да, то когда, такое состояние на Земле и в человечестве, я не знаю. Но пока его нет. Предполагать его существующим было бы бесчестной фикцией. И весьма недолговечным заблуждением было бы мнение, что ныне (поскольку война между великими державами легко перерастает в мировую войну) окончание войны должно представлять собой мир во всем мире и тем самым идиллическое состояние полной и окончательной деполитизации.