Массовая культура и «массового общества»
Время мощной непрерывной
С самого своего рождения
Именно
проблемам человеческого
Очевидно, что проблема массовости возникла отнюдь не недавно, многие философы и историки отмечают, что рассмотреть (в той или иной степени) ее пытались древние философы тысячелетия назад. (Характерный пример - Аристотель в своей “Политике”, разбирая типы государств и предлагая свою классификацию, рассматривает демократию в качестве некого извращения политии - достойной схемы организации государства - и предупреждает об опасности прихода к власти черни и маргинальных слоев населения.)
Однако
к полноценному изучению “массового
общества” ученые приступили только
в конце XIX - начале XX века.
1. Ученные приступившие к изучению «массового общества»
1.1. Исследования Густава Лебона
В 1895 году вышла книга “Психология народов и масс” французского ученого и психолога Густава Лебона (Gustave Le Bon, 1841-1931). Хотя он получил профессию врача и в течение первой половины своей жизни занимался археологией и естественными науками, в истории он стал известен как социальный психолог именно благодаря этой книге. Лебон считал, что современная ему демократия возвестила эру господства толпы. В результате промышленной революции, урбанизации и развития средств коммуникации большие скопления людей получили более широкое распространение, чем в прошлом. В своих исследованиях Лебон пришел к выводу о том, что взаимодействие социальных групп в современном обществе нарушено и подвержено влиянию толпы, поскольку разрушались официальная религия и феодальная система правления. Густав Лебон отличался своим ярко выраженным пристрастием к аристократии. Он полагал, что народное правительство означает власть толпы, что народные массы полностью лишены разума, а элита олицетворяет самые великие достижения человечества. Консервативные пристрастия Лебона проявились в его поддержке теорий национального характера и расовой духовности.
Однако нас более интересуют некоторые аспекты его теории массового общества. Основание этой теории можно применить и к целому обществу, но сначала вернемся к толпе. Сущность ее Лебон выражает следующим образом: “...В психологической массе самое странное следующее: какого бы рода ни были составляющие ее индивиды, какими схожими или несхожими ни были бы их образ жизни, занятия, их характеры и степень интеллигентности, но одним только фактом своего превращения в массу они приобретают коллективную душу, в силу которой они совсем иначе чувствуют, думают и поступают, чем каждый из них в отдельности чувствовал, думал и поступал бы. Есть идеи и чувства, которые проявляются или превращаются в действие только у индивидов, соединенных в массы. Психологическая масса есть... новое существо с качествами совсем иными, чем качества отдельных клеток”.
В массе стираются индивидуальные достижения отдельных людей и исчезает их своеобразие; бессознательное проступает на первый план, сносится психическая надстройка, столь различно развитая у отдельных людей и обнажается (и приводится в действие) бессознательный фундамент, у всех одинаковый: “сознательная личность исчезает, причем чувства и идеи всех отдельных единиц, образующих целое, принимают одно и то же направление. Образуется коллективная душа, имеющая, конечно, временный характер, но и очень определенные черты... Индивид, пробыв несколько времени среди действующей толпы, под влиянием ли токов, исходящих от этой толпы, или каких-либо других причин - неизвестно, приходит скоро в такое состояние, которое очень напоминает состояние загипнотизированного субъекта”. Толпа - качественно новая система, а не конгломерат. В ней “нет ни суммы, ни среднего входящих в ее состав элементов, но существует комбинация этих элементов и образование новых свойств”.
“Индивид в толпе приобретает сознание непреодолимой силы, и это сознание дозволяет ему отдаваться таким инстинктам, которым он никогда не дает волю, когда бывает один”.
Первая из причин этого явления состоит в том, что в массе в силу одного только факта своего множества, индивид испытывает чувство неодолимой мощи, позволяющее ему предаться первичным позывам, которые он, будучи одним, вынужден был бы обуздывать. Для обуздания их повода тем меньше, чем больше в толпе анонимности - безответственности масс, таким образом совершенно исчезает чувство ответственности, которое всегда индивида сдерживает.
Вторая причина - заражаемость - также способствует проявлению у масс специальных признаков и определению их направленности. Заражаемость есть легко констатируемый, но необъяснимый феномен, который следует причислить к феноменам гипнотического рода. В большинстве случаев индивид очень легко жертвует своим личным интересом в пользу интереса общего. Это - вполне противоположное его натуре свойство, на которое человек способен лишь в составе составной части массы.
Третья,
и притом важнейшая причина, обуславливает
у объединенных в массу индивидов
особые качества, совершенно противоположные
качествам индивида изолированного.
Это внушаемость, причем упомянутая
заражаемость является лишь ее последствием.
Индивид, находящийся в продолжение
некоторого времени в лоне активной
массы, впадает вскоре, вследствие излучений,
исходящих от нее, или по какой-либо
другой неизвестной причине в
особое состояние, весьма близкое к
“зачарованности”, овладевающим загипнотизированным
под влиянием гипнотизера. Сознательная
личность совершенно утеряна, воля и
способность различения отсутствуют,
все чувства и мысли
Лебон выделяет еще несколько характерных особенностей толпы.
“Толпе знакомы только простые и крайние чувства; всякое мнение, идею или верование, внушенные ей, толпа принимает или отвергает целиком и относится к ним или как к абсолютным истинам, или же как к столь же абсолютным заблуждениям. Так всегда бывает с верованиями, которые установились путем внушения, а не путем рассуждения... Каковы бы ни были чувства толпы, хорошие или дурные, характерными их чертами являются односторонность и преувеличение...”.
Масса легковерна и чрезвычайно легко поддается влиянию, неправдоподобного для нее не существует. Она думает образами, порождающими друг друга ассоциативно, не выверяющимися разумом на соответствие с действительностью. Масса, таким образом, не знает ни сомнений, ни неуверенности.
Масса
импульсивна, изменчива и возбудима.
Ею почти исключительно руководит
бессознательное. Импульсы, которым
повинуется масса, могут быть, смотря
по обстоятельствам, благородными или
жестокими, героическими или трусливыми,
но во всех случаях они столь
Масса
немедленно доходит до крайности, высказанное
подозрение сразу же превращается у
нее в непоколебимую
Лебон выдвигает одно важное положение, которое, видимо, опережало его время и, наверное, вызывало у современников удивление. Но сегодня, с развитием радио и телевидения, оно стало очень актуальным. Суть его в том, что для образования толпы не является необходимым физический контакт между ее частицами. Лебон пишет: “Тысячи индивидов, отделенных друг от друга, могут в известные моменты подпадать одновременно под влияние некоторых сильных эмоций или какого-нибудь великого национального события и приобретать, таким образом, все черты одухотворенной толпы... Целый народ под действием известных влияний иногда становится толпой, не представляя при этом собрания в собственном смысле этого слова”.
Именно
здесь необходимо остановиться на рассмотрении
теории Лебона и перейти к следующему
этапу развития теории массового общества.
1.2. Теория Хосе Ортеги-и-Гассета и «Восстание
масс»
В 1930 году мировую известность испанскому эссеисту Хосе Ортеге-и-Гассету приносит книга “Восстание масс” (“Rebellion de las Masas'”).
Хосе
Ортегу-и-Гассета можно
В 1923 г. Ортега основал либеральный журнал “Reviste de Occidente” (“Западный журнал”). Будучи политически ангажированным мыслителем, он ведет интеллектуальную оппозицию в годы диктатуры Примо де Риверы (1923-1930), играет немаловажную роль в свержении короля Альфонсо XIII, избирается гражданским губернатором Мадрида, почему и оказывается вынужденным покинуть страну с началом гражданской войны. С 1936 и по 1948 г. философ находился в эмиграции в Германии, Аргентине и Португалии, проникшись идеями европеизма. По возвращении в 1948 г. в Мадрид совместно с Хуаном Мариасом создает гуманитарный институт, где также занялся преподавательской деятельностью.
Как
уже сказано выше, мировую известность
принесло Ортеге “Восстание масс”, хотя
он известен в культурологии как
автор множества очерков и
эссе по культуре и искусству (“Дегуманизация
искусства”, “Искусство в настоящем
и прошлом”, “Идеи и верования”,
“Две главные метафоры” и т.д.)
“Восстание” же посвящено той
тревожной европейской
Оценивая итоги прошлого столетия, философ считает, последний век принес человечеству огромные плодотворные завоевания. Главными из них были победа политической демократии и парламентаризма, а также невиданное ни в одну из прошлых эпох мировой истории развития техники. Но в начале XX века со всей очевидностью обнаружилось, что он создает новую, несходную с XIX веком историческую ситуацию, резко отличную и от всех прежних веков мировой истории.
Наиболее
наглядный и очевидный
Однако сразу необходимо отметить, что Ортега не ведет речь об упадке западной цивилизации. Более того, он подчеркивает, что само понятие “упадка” основано на сравнении; в таком случае, упадочной эпохой Ортега предлагает считать такую эпоху, которая предпочитает прошлое настоящему и будущему. Отсюда его вывод: “…эпоха, которая настоящее предпочитает прошлому, никак не может считаться упадочной. К этому и шел весь мой экскурс об “уровне эпохи”. В наше время жизнь имеет - и ощущает в себе - больший размах, чем когда бы то ни было. Как же она могла бы чувствовать себя на ущербе? Наоборот, именно потому, что она чувствует себя сильнее, “живее” всех предыдущих эпох, она потеряла всякое уважение, всякое внимание к прошлому. Таким образом, мы впервые встречаем в истории эпоху, которая начисто отказывается от всякого наследства, не признает никаких образцов и норм, оставленных нам прошлым, и, являясь преемницей многовековой непрерывной эволюции, представляется нам увертюрой, утренней зарей, детством”.
Кроме того, существует только один вид упадка - убывание жизненной силы; и существует он лишь тогда, когда мы его ощущаем. Именно поэтому он подробно рассматривает вопрос о том, что ранее социологами упускалось из виду: как сознает или ощущает эпоха свою жизненную силу. Из этой предпосылки очевидно следует, что характерной чертой современного общества стала его странная уверенность в том, что оно выше всех предыдущих эпох, “его полное пренебрежение ко всему прошлому, непризнание классических и нормативных эпох, ощущение начала новой жизни, превосходящей все прежнее и независимой от прошлого”.
Однако при всем этом одной из характерных черт общества стала растерянность, безрассудное и непонятное метание его во времени и культуре: “…наш век глубоко уверен в своих творческих способностях, но при этом не знает, что ему творить. Хозяин всего мира, он не хозяин самому себе. Он растерян среди изобилия. Обладая бОльшими средствами, бОльшими знаниями, большей техникой, чем все предыдущие эпохи, наш век ведет себя, как самый убогий из всех; плывет по течению. Отсюда эта странная двойственность: всемогущество и неуверенность, уживающиеся в душе поколения…”.
Ортега
развивает мысль о том, что
современное общество и его культура
поражены тяжелой болезнью - засильем
бездуховного, лишенного каких-либо
стремлений человека-обывателя, навязывающего
свой стиль жизни целым
По
Ортеге, обезличенная “масса” - скопище
посредственностей, - вместо того, чтобы
следовать рекомендациям
Вопреки обычному мнению, Ортега дает иное определение человека элиты: он “проводит жизнь в служении. Жизнь не имеет для него интереса, если он не может посвятить ее чему-то высшему. Его служение - не внешнее принуждение, не гнет, а внутренняя потребность. Когда возможность служения исчезает, он ощущает беспокойство, ищет нового задания, более трудного, более сурового и ответственного. Это жизнь, подчиненная самодисциплине - достойная, благородная жизнь. Отличительная черта благородства - не права, не привилегии, а обязанности, требования к самому себе”. Благородная жизнь для Ортеги означает жизнь напряженную, всегда готовую к новым, высшим достижениям. Он противопоставляет благородную жизнь обычной, косной жизни, которая “замыкается сама в себе, осужденная на perpetuum mobile - вечное движение на одном месте, - пока какая-нибудь внешняя сила не выведет ее из этого состояния”.
Но при этом взгляды Ортеги-и-Гассета отнюдь не следует уподоблять марксистскому учению о “революционных массах”, делающих историю. Для испанского философа человек “массы” - это не обездоленный и эксплуатируемый труженик, готовый к революционному подвигу, а прежде всего средний индивид, “всякий и каждый, кто ни в добре, ни в зле не мерит себя особой мерой, а ощущает таким же, “как и все”, и не только не удручен, но и доволен собственной неотличимостью”. Будучи неспособным к критическому мышлению, “массовый” человек бездумно усваивает “ту мешанину прописных истин, несвязных мыслей и просто словесного мусора, что скопилась в нем по воле случая, и навязывает ее везде и всюду, действуя по простоте душевной, а потому без страха и упрека”. Такого типа существо в силу своей личной пассивности и самодовольства в условиях относительного благополучия может принадлежать к любому социальному слою от аристократа крови до простого рабочего и даже “люмпена”, когда речь идет о “богатых” обществах. Вместо марксистского деления людей на “эксплуататоров” и “эксплуатируемых” Ортега, исходя из самой типологии человеческой личности, говорит о том, что “радикальнее всего делить человечество на два класса: на тех, кто требует от себя многого и сам на себя взваливает тяготы и обязательства, и на тех, кто не требует ничего и для кого жить - это плыть по течению, оставаясь таким, какой ни на есть, и не силясь перерасти себя”.
Исследую вопрос возникновения феномена масс, Ортега подробно анализирует европейскую историю. Так он постепенно приходит к выводу, что массовое общество и поведение - закономерный результат развития западной цивилизации.
Собственно примеров массового поведения даже в древней истории немало. Даже город с самого начала сам по себе был местом сборища масс. Начинался он с пустого места - с площади, рынка, агоры в Греции, форума в Риме; все остальное - было лишь придатком, необходимым для ограждения этой пустоты. Первоначальный “полис” был не скоплением жилых домов, а прежде всего местом народных собраний, то есть специальным пространством для выполнения общественных функций. “Город не возник, подобно хижине или дому, чтобы укрыться от непогоды растить детей и для прочих личных и семейных дел. Город предназначен для вершения дел общественных”. Характерный пример массового поведения в Риме - бои гладиаторов, собиравшие огромные толпы людей, желавших посмотреть на эти “экстремальные” побоища (бои, говоря современным языком социологии, стали предметом “престижного потребления”).
Рассматривая предтечи современной цивилизации, Ортега утверждает, что в основе ее лежи XIX век, успех которого слагается из двух крупных элементов: либеральной демократии и техники. Все это заключается в одном слове “цивилизация”, смысл которого раскрывается в его происхождении от слова civis - то есть гражданин, член общества. Все достижения цивилизации тогда служат тому, чтобы сделать общественную жизнь возможно более легкой и приятной. Если мы вдумаемся в эти основные элементы цивилизации, мы заметим, что у них одна и та же основа - спонтанное и все растущее желание каждого гражданина считаться со всеми остальными.
Хосе
Ортега исследует в динамике изменение
представлений усредненного человека
о жизни и ее благах. Человек XIX
века ощущал в жизни растущее общее
материальное улучшение. Никогда раньше
до этого средний человек не решал
своих экономических проблем
с такой легкостью. Наследственные
богачи относительно беднели, индустриальные
рабочие обращались в пролетариев,
а люди среднего калибра с каждым
днем расширяли свой экономический
горизонт. Каждый день вносил что-то новое
и обогащал жизненный стандарт. С
каждым днем положение укреплялось,
независимость росла. То, что раньше
считалось бы особой милостью судьбы
и вызывало умиленную благодарность,
стало рассматриваться как
Такая свободная нестесненная жизнь неминуемо должна была вызвать “в средних душах” ощущение, которое можно охарактеризовать как освобождение от бремени, от всех помех и ограничений. В прошлые же времена такая свобода жизни была абсолютно недоступна для простых людей. Наоборот, для них жизнь была всегда тяжелым бременем, физическим и экономическим. С самого рождения они были окружены запретами и препятствиями, им оставалось одно - страдать, терпеть и приспособляться.
Еще разительнее эта перемена проявилась в области правовой и моральной. Начиная со второй половины девятнадцатого века, средний человек уже был свободен от социальных перегородок. Заурядный человек привык осознавать, что все люди равны в своих правах.
XIX
век стал по существу
Тот факт, что весь феномен вполне вероятно вызван только лишь развитием либеральной демократии, приводит Ортегу к следующим выводам:
- либеральная демократия, снабженная творческой техникой, представляет собою наивысшую из всех известных нам форм общественной жизни;
- если эта форма и не лучшая из всех возможных, то каждая лучшая будет построена на тех же принципах;
- возврат к форме низшей, чем форма XIX века, был бы для общества самоубийством.
Отсюда следует неутешительный вывод: “…мы должны теперь обратиться против XIX века. Если он в некоторых отношениях оказался исключительным и несравненным, то он столь же, очевидно, страдал коренными пороками, так как он создал новую породу людей - мятежного “человека массы”. Теперь эти восставшие массы угрожают тем самым принципам, которым они обязаны жизнью. Если эта порода людей будет хозяйничать в Европе, через каких-нибудь 30 лет Европа вернется к варварству. Наш правовой строй и вся наша техника исчезнут с лица земли так же легко, как и многие достижения былых веков и культур…”.
Таким образом, изучая психическую структуру нового “человека массы” с точки зрения социологии, Ортега находит в нем следующие основные черты:
- врожденную, глубокую уверенность в том, что жизнь легка, изобильна, в ней нет трагических ограничений; вследствие чего заурядный человек проникнут ощущением победы и власти;
- ощущения эти побуждают его к самоутверждению, к полной удовлетворенности своим моральным и интеллектуальным багажом. Самодовольство ведет к тому, что он не признает никакого внешнего авторитета, никого не слушается, не допускает критики своих мнений и ни с кем не считается. Внутреннее ощущение своей силы побуждает его всегда выказывать свое превосходство; он ведет себя так, словно он и ему подобные - одни на свете, а поэтому
- он лезет во все, навязывая свое пошлое мнение, не считаясь ни с кем и ни с чем, то есть - следуя принципу “прямого действия”.
В основе восстания масс, подчеркивает Ортега, лежит замкнутость души массового человека. Дело в том, что человек массы считает себя совершенным, он никогда не сомневается в своем совершенстве, его вера в себя поистине подобна райской вере. Замкнутость души лишает его возможности познать свое несовершенство, так как единственный путь к этому познанию - сравнение себя с другими; но тогда он должен хоть на миг выйти за свои пределы, переселиться в своего ближнего. Душа заурядного человека неспособна к таким упражнениям. “Мы стоим здесь перед тем самым различием, которое испокон веков отделяет глупцов от мудрецов. Умный знает, как легко сделать глупость, он всегда настороже, и в этом его ум. Глупый не сомневается в себе; он считает себя хитрейшим из людей, отсюда завидное спокойствие, с каким он пребывает в глупости. Подобно насекомым, которых никак не выкурить из щелей, глупца нельзя освободить от глупости, вывести хоть на минуту из ослепления, сделать так, чтобы он сравнил свои убогие шаблоны со взглядами других людей. Глупость пожизненна и неизлечима. Вот почему Анатоль Франс сказал, что глупец гораздо хуже мерзавца. Мерзавец иногда отдыхает, глупец - никогда”.
Однако человек массы совсем неглуп. Наоборот, он действительно гораздо умнее, гораздо способнее, чем все его предки. Но эти способности ему не впрок: сознавая, что он обладает ими, он еще больше замкнулся в себе и не пользуется ими. Он раз и навсегда усвоил набор общих мест, предрассудков, обрывков мыслей и пустых слов, случайно нагроможденных в памяти, и с развязностью, которую можно оправдать только наивностью, пользуется ими всегда и везде. Это явление Ортега назвал в первой главе Восстания “знамением нашего времени: не в том беда, что заурядный человек считает себя незаурядным и даже выше других, а в том, что он провозглашает и утверждает право на заурядность и самое заурядность возводит в право”.
Написанное под впечатлением первой мировой войны и накануне второй эссе Ортеги “Восстание масс” стало рассматриваться как пророческое, чему способствовали и последующие события: появление таких примеров социальной “патологии”, как фашизм, нацизм и сталинизм с их массовым конформизмом, ненавистью к гуманистическому наследию прошлого, безудержным самовосхвалением и использованием наиболее примитивных наклонностей человеческой природы.
Некоторые
исследователи творчества Ортеги пришли
к выводу, что основной вопрос большинства
его культурно-философских
Для Ортеги жизнь вообще подсудна, потому что жизнь - это поручение. И сосредоточен он на тех, кому поручение дано: “Жизнь всегда единственна, это жизнь каждого, жизни “вообще” не бывает”. И если поручение не выполняется, то жизнь, по словам Ортеги, становится лишь неудачным самоубийством. “Наша жизнь - стрела, пущенная в пространство, но стрела эта сама должна выбирать мишень. Поэтому ничто так достоверно не говорит о человеке, как высота мишени, на которую нацелена его жизнь. У большинства она ни на что не нацелена, что тоже своего рода целенаправленность”.

- Массовая культура по Ортега-и-Гассету
- Массовая культура. Управление массовой культурой
- Массовая обслуживания теория
- Массовая оценка недвижимости и сфера ее применения
- Массовая пресса
- Массовая психология фашизма
- Массовая работа библиотеки
- Массовая коммуникация в информационно-коммуникативном обществе: аспект глобальной сети Интернет
- Массовая коммуникация в политической системе
- Массовая коммуникация в речевой деятельности
- Массовая комуникация и ее принципы работы СМИ
- Массовая культура
- Массовая культура
- Массовая культура и массовая коммуникация в социологической концепции Маршалла Маклюэна