Библейские образы в поэзии Ахматовой

ВВЕДЕНИЕ

Книга книг...  Так говорят  о Библии, тем самым обозначая  с предельной краткостью ее место  в человеческой культуре.

Это книга, которая вызвала к  жизни бесчисленное множество других книг, где живут ее идеи и образы: переводов, переложений, произведений словесного искусства, толкований, исследований.

И с течением времени ее созидающая энергия не умаляется, но возрастает. Огромное количество произведений, ставших  достоянием мировой художественной культуры, непосредственным образом  связано с библейскими текстами. На эту связь указывали многие ученые и деятели культуры. Известный христианский подвижник современности о. Александр Мень совершенно справедливо считал, что «понимание русской поэзии, а если шире – всей русской и не только русской, но и – мировой литературы, невозможно без знания Библии» [10]. При этом необходимо указать на то, что большинство произведений русских поэтов XX века, так или иначе затрагивает библейские сюжеты либо сознательно посвящено библейской тематике.

Понимание русской литературы невозможно без понимания категории духовности. Исследование творчества любого русского писателя и поэта, в каком бы то ни было научном историко-литературоведческом контексте, неизменно предполагает обращение исследователя к данной категории при рассмотрении и изучении интересующей его конкретной литературной тематики. Духовность – достаточно объемная и многогранная в философском и культурно-эстетическом плане категория. Как известно, чем шире, объемнее и многограннее понятие, тем труднее его определить. Исходя из этого, можно попытаться дать приблизительное определение данной категории, которое по своей формулировке будет соответствовать теме предлагаемого исследования. Духовность – определенное состояние внутреннего мира человека и направленность его сознания на восприятие жизни и ее понимания в свете Высших начал. Исследование высшего смысла жизни, выраженного в христианстве монотеической идеей, стало онтологическим источником и подлинной причиной мировоззренческих, творческих, эстетических поисков подавляющего большинства русских поэтов «серебряного века». Отметим, что этот вопрос еще недостаточно освещен современным литературоведеньем. Однако без пристального изучения этого фактора в дальнейшем будет невозможно составить полное представление об истории русской литературы (и в частности поэзии) XX века.

Широта творческих интересов и незыблемость духовных ориентиров отличает и объединяет поэтов «серебряного века». Им удалось вобрать в свое творчество то лучшее, что было достигнуто их великими предшественниками, творчески переработать и представить читателям в совершенно ином качестве и под совершенно иным углом зрения. К тому же, их жизнь в условиях советского общества чем-то напоминала аскетическое житие святых и подвижников Земли Русской.  Они достойно несли «свой крест». «Уход в творчество» – как определенная жизненная позиция – предполагал наличие мощного духовного потенциала, невозможного без осознанного обращения к православной вере. То, что многие виднейшие деятели мировой – и в частности русской – культуры XX в, были верующими людьми – сегодня общеизвестный факт. Но в годы массового атеизма и идеологического диктата открытое исповедание христианства требовало большого духовного мужества.  Ярким примером подобного творческого мужества и  является творчество А.А. Ахматовой.

Тема данного исследования: «Трансформация библейских образов  в поэзии А.А.Ахматовой» возникла далеко не случайно. В произведениях Ахматовой легко обнаруживается и внешняя, и глубинная соединенность с религиозными текстами и символами.   

К столетнему юбилею Анны Ахматовой, выпавшему на рубеж 1980-х и 1990-х  годов, В Петербурге был открыт памятник (см. приложение 1.1),    вышли новые издания сочинений поэтессы, работы мемуарно-биографического характера. Особенно ценными являются воспоминания Л.К. Чуковской, А.Г. Наймана, семьи Ардовых, Н.Я. Мандельштам, И. Бродского и других писателей, близко знавших Ахматову и оставивших живые свидетельства ее преданности церковному вероучению.

Исследовательница М.С. Руденко пишет, что «вера в Бога носит у Анны Ахматовой характер идеологии, а не «руководства» в ежедневной жизни», что вера «углубляет и расширяет творческие возможности, помогает создать неповторимый образно-символический строй поэтической речи»  [1, с.66].

Актуальность  работы связана с тем, что она посвящена проблемам истории литературы и духовной культуры, которые, несмотря на возрастающий к ним интерес,  в настоящее время изучаются пока недостаточно.

Предметом данного исследования является библейская поэтика в творчестве поэтессы «серебряного века» А.А.Ахматовой, рассматриваемая с точки зрения проявления в её произведениях традиций православной духовной культуры. 

Объектом исследования стали библейские тексты: ветхозаветная Книга Бытия и новозаветные Евангелия и Откровение Иоанна Богослова, а также произведения А.А.Ахматовой, в которых интерпретируются библейские тексты, прежде всего, цикл «Библейские стихи» и поэма «Реквием»

Цель исследования состоит в определении особенностей трансформации библейских образов в поэтике А.А. Ахматовой.

Реализация  цели исследования предполагает решение  следующих задач:

- определить  роль влияния христианской религии на мировоззрение Ахматовой;

-  раскрыть суть библейских реминисценций в ранней лирике Ахматовой;

- определить особенности  интерпретации библейских образов в цикле «Библейские стихи»:

- рассмотреть поэму Ахматовой «Реквием» с точки зрения особенностей трансформации библейских образов.

В процессе исследования в качестве научных источников использовались теоретические труды выдающихся русских литературоведов: А.Потебни «Теоретическая поэтика» [2] и В.М. Жирмунского «Поэтика русской поэзии» [3], Гаспарова М.Л. «Очерк истории русского стиха» [4], а также «Русский стих начала ХХ века в комментариях» [5].

Кроме первоисточников (ахматовских  и библейских) текстов, в ходе исследовательской работы были изучены литературно-критические источники, среди которых особо хотелось бы отметить  монографии следующих авторов: А. Хейт [6], А.И Павловского [7], М.М. Дунаева [8], В.А. Черных [9].

Научная новизна исследования состоит в том, что впервые системно рассматриваются библейские мотивы и образы в А.Ахматовой

Структура работы. Исследование   состоит из введения, 3 разделов,   выводов, списка использованной литературы и приложений

1. ОРИЕНТАЦИЯ  НА РЕЛИГИОЗНО-ДУХОВНУЮ  ТРАДИЦИЮ  КАК ДОМИНИРУЮЩАЯ  СОСТАВЛЯЮЩАЯ   МИРООЩУЩЕНИЯ   А.А. АХМАТОВОЙ

 «Есть книга, коей  каждое слово истолковано, объяснено, применено ко всевозможным обстоятельствам жизни и происшествиям мира; из коей нельзя повторить ни единого выражения, которого не знали бы все наизусть; книга сия называется Евангелие, — и такова ее вечно новая прелесть, что если мы, пресыщенные миром или удрученные унынием, случайно откроем ее, то уже не в силах противиться ее сладостному увлечению и погружаемся духом в ее божественное красноречие», – утверждал А.С.Пушкин [10]. С тех пор, как славянский перевод Библии появился на Руси,  Библия вошла в народное сознание, в повседневный быт и духовное бытие.

Но в течение долгих десятилетий XX в. Библия в нашей стране оставалась гонимой. Казалось, что длительное господство дикарского идолопоклонства, выступавшего под видом научного атеизма, отлучило массу читателей от Библии и отучило понимать ее. Но как только Книга книг вернулась в семьи, библиотеки, стало ясно, что духовная связь с нею не утрачена. Возвращение Библии позволило читателям совершить и еще одно открытие: оказалось, что вся русская литературная классика, от древности до современности, связана с Книгой книг, опирается на ее истины и заветы, нравственные и художественные ценности. Эта связь не всегда очевидна, но открывается в пристальном чтении и вносит как бы новое измерение в «художественную вселенную», созидаемую словесным искусством.

Кихней Л.Г. справедливо  утверждает: «Ахматовой, как никому из поэтов XX века, удалось почувствовать и передать трагедийность, свойственную Библии, – от Книги Бытия до Откровения Иоанна Богослова» [11, с.52]. Наверное, для этого надо было родиться на рубеже XIX – XX веков и именно в России, испытавшей в конце второго тысячелетия едва ли не все, предначертанное Апокалипсисом. Но надо было еще понять свой дар, свое призвание так, как это произошло с Ахматовой в начале поэтического пути:

Не тот ли голос: «Дева! встань...»

Удары сердца чаще, чаще.

Прикосновение сквозь ткань

Руки, рассеянно  крестящей. [12, с.34]

Читатель-христианин без труда узнает в ахматовских строках текст из Евангелия от Марка (V, 41), рассказывающий о воскрешении дочери Иаира. 

И сама Ахматова  жизнью своей исполнила призыв Христа о несении жизненного креста, с исключительным достоинством, не прекращая данное ей от Бога служение словом.

Из  биографии А. Ахматовой  и воспоминаний современников удалось  установить то, что она проявляла  неослабеваемый интерес к тем  духовным стихам, которые воспроизводили события из жизни святых и совершенные ими чудеса (о Николае Угоднике, об Алексее Человеке Божием, о Борисе и Глебе). Ей были известны духовные стихи, трактующие происхождение церковных праздников, были в поле ее зрения духовные стихи притчевого характера - к ним относились, как правило, духовные стихи, изображавшие наказание горделивца Смертью («Стих об Анике - воине»), мучение в аду жестокого богача и посмертную награду бедняку («Стих о богатом и о Лазаре»). Особое место в ряду духовных стихов, которыми интересовалась Ахматова, занимает «Стих о Голубиной книге», повествующий о сокровенной сущности, истине мира, смирении и терпении истинного христианина, заключенных в таинственной Голубиной книге. Сюжеты духовных стихов – это, прежде всего, страдания и добровольное самоуничижение: мучения Христа на Голгофе и в еще большей мере – горе Богородицы о распятом сыне и т.д. Главную роль в них играют эсхатологические мотивы: конец света и Страшный Суд. Христос в духовных стихах предстает, прежде всего, в образе Строго Судии грешников, а Богородица – заступницей за людей.

Отец Михаил Ардов писал: «Больше всего, написанного на свете, Ахматова любила Библию. Она великолепно  знала Ветхий и Новый Завет. К  цитатам из Писания она часто  прибегала как в жизни, так  и в творчестве...» [13].

Различные состояние души, различные грани познания  исконно  отображались в русской культурной традиции в молитве. Потребность  «говорить к Богу», открываться  ему в том или ином жизненном  положении, душевном состоянии присуща  едва ли не всем русским поэтам. Именно поэтому существует в литературе давняя и устойчивая традиция молитвенной лирики. Как Ахматова знает упоение молитвы, можно судить по описанию молящихся перед мощами святой:

«И согнувшись, бесслёзно  молилась        Ей о слепеньком мальчике мать,         И кликуша без голоса билась,        Воздух силясь губами поймать» [12, с. 41].      «Нельзя не отметить, – пишет Н.В. Недоброво, – как здесь живет напряжение чуть шевелящихся губ, свойственное немой молитве: все губные, так часто встречающиеся в этой строфе: «б», «п» и «м» стоят или в начале, или в конце слов, или смежны с ударяемым гласным, например: «губами поймать». Примечательно, что ни одного «р» нет во всей строфе» [14]. Для такой души есть прибежище в Таинстве Покаяния. Можно ли сомневаться в безусловной подлинности религиозного опыта, создавшего стихотворение «Исповедь»:    «Умолк простивший мне грехи.

Лиловый сумрак гасит свечи,

И темная епитрахиль

Накрыла голову и плечи.

Не тот ли голос: «Дева! Встань…»

Удары сердца чаще, чаще.

Прикосновение сквозь ткань

Руки, рассеянно крестящей» [12, с.34].       Критик А.И. Павловский отмечает, что «сама Анна Ахматова не однажды ассоциировала волнения своей любви с великой и нетленной Песнью Песней:   «А в Библии красный кленовый лист        заложен на Песне Песней… [7, с.46]       По утверждению Тынянова, в данной ситуации «Библия, лежавшая на столе, бывшая аксессуаром комнаты, стала источником образов» [цит. по 7].

Но самые  сокровенные чувства  у Ахматовой  почти зашифрованы, утаены от поверхностного взгляда; часто, чтобы проследить до конца мысль поэта, необходимо уловить особую роль интонации, слова, цитаты. О сдержанном целомудрии творчества Ахматовой писал В. М. Жирмунский: "Она не говорит о себе непосредственно, она рассказывает о внешней обстановке душевного явления, о событиях внешней жизни и о предметах внешнего мира, и только в своеобразном выборе этих предметов и меняющемся восприятии их чувствуется подлинное настроение, то особенное душевное содержание, которое вложено в слова" [15, с. 119].

Действительно, у Ахматовой  почти нет чисто религиозных  стихотворений, она редко говорит  о предметах веры напрямую. "Церковные имена и предметы никогда не служат ей главными темами; она лишь мимоходом упоминает о них, но они так пропитали ее духовную жизнь, что при их посредстве она лирически выражает самые разнообразные чувства", – отмечал К. И. Чуковский  [цит. по 16].

          Даже цитируя, Ахматова редко заявляет не свои слова как цитату, хотя обычно имеется довольно определенная отсылка к тексту или событию. Каждая из реминисценций нуждается в интерпретации и комментарии; в своей работе мы ограничимся  несколькими примерами.

В стихотворении "Дал Ты мне молодость трудную..." (1912) мы встречаем  ряд евангельских реминисценций, значимых в общем покаянном тоне стихотворения. Так, отсылают к Евангелию строки: "Господи! я нерадивая, Твоя скупая раба" (12, с. 62). У этих, казалось бы, общих слов есть точный адрес. Это притча о злом рабе (28, Мф. 18, 23-35, далее Библия цитируется по данному изданию), которому хозяин (Господь) простил огромный долг, но тем не смягчил ожесточенного, скупого сердца. О "нерадивом рабе" сказано у Матфея (25, 14-31) и у Луки (19, 12-27) в притче, известной в обиходе как притча о талантах (минах).

    Притча  о талантах – это притча об ответственности, которую человек несет за собственную жизнь как за дар Бога, о воздаянии за внутреннюю способность понять и принять свое назначение. О верном и нерадивом рабах говорит Христос еще в одной притче – с призывом к постоянному "бодрствованию" ввиду того, что никому не известен час Пришествия Сына Человеческого (28, Мф. 24, 42-51; Лк. 12, 36-48). Это пророчество Ахматова затем недвусмысленно повторила: "Скоро будет последний суд" ("Как ты можешь смотреть на Неву...") [12, с. 27].

           В "Песне о песне" евангельская цитата звучит в общем контексте размышлений о пути и предназначении поэта, здесь – не только избранника, но и Божьего раба, в простоте сердца исполняющего "все повеленное" и не требующего какой-то особенной благодарности за свой труд. В связи с этим вспоминается вопрос о стихах, заданный примерно в то же время оптинскому старцу Нектарию (Тихонову), с которым уже после революции Ахматова имела несколько бесед. "Заниматься искусством можно, как и всяким делом, как столярничать или коров пасти, но все это надо делать как бы перед взором Божиим... Есть и большое искусство – слово убивающее и воскрешающее (псалмы Давида, например), но путь к этому искусству лежит через личный подвиг художника, это путь жертвенный, и один из многих тысяч доходит до цели", – сказал старец [14].

          Смиренный,  как известно,  просит  у Бога только сил, терпения  и благословения на труд. Именно  такого благословения на общее  дело просит героиня стихотворения: 

"Я только  сею. Собирать 

Придут другие. Что же!

И жниц ликующую рать

Благослови, о  Боже!" [12, с. 74].

Сравним: "Жнущий получает награду и собирает плод в жизнь вечную, так что и  сеющий и жнущий вместе радоваться будут. Ибо в этом случае справедливо  изречение: "один сеет, а другой жнет"" (28, Ин. 4, 36-37).

           С пониманием поэзии как благословенного  труда и поэта как "Божьего  раба" связано стихотворение "Я  так молилась: "Утоли..."" (1913). Тема отвергнутой жертвы как  наказания или особого испытания,  посылаемого призванному на высокое служение, не случайна у Ахматовой.

В стихотворении  появляется "Дым от жертвы, что  не мог  взлететь к престолу Сил  и Славы, а только стелется у ног,  молитвенно целуя травы..." [12, с. 67]. Сложное учение о видах жертв подробно изложено в Ветхом завете. Там мы находим и мотив небесного огня, испепеляющего жертву праведного, и признаки Божьего "отношения" к приносящему жертву. Стелющийся по земле дым - знак неблагоприятный. Об одной из самых знаменательных жертв рассказывается в III Книге Царств. Ее принес пророк Илия во время испытания силы Бога Израиля и Ваала. Знаком победы должен был послужить небесный огонь, испепеляющий жертву без участия огня земного. Усилия жрецов Ваала были бесплодны, тогда как по молитве Илии на жертвенник, залитый к тому же водой, "ниспал огонь Господень" [17, с. 325].

Прося у Бога милости, героиня вспоминает и евангельские исцеления слепых и немых: "Так я, Господь, простерта ниц:

                      Коснется ли огонь небесный

                     Моих сомкнувшихся ресниц

                       И немоты моей чудесной?" [12, с. 164].

В Евангелии  физическая немощь часто – знак немощи духовной. Так сомкнувшая ресницы слепота означает не только внешний мрак, но и помрачение души. Афанасьева утверждает: «В христианской традиции немота – нередко и знак "высшего знания", соприкосновения с реальностью иного мира, особый аскетический подвиг безмолвия» [18, с. 69]. Молчание есть добродетель и награда "будущего века". Посвященный в последнюю тайну молчит - от полноты знания. Немота бывает таинственна и священна. У Ахматовой она "чудесна". «В соответствии с принципом своеобразного выбора предметов внешнего мира, столь значимым, по мысли В. М. Жирмунского, для Ахматовой, находятся связанные с религией реалии, которых немало в ее стихах. Касаясь здесь лишь внешней, фактической стороны вопроса, хочется все же отметить, что значение этих реалий не ограничивается воссозданием внутреннего облика героини, но распространяется на область символов и знаков» [15, с. 120].

          В стихотворении "Стал мне реже сниться, слава Богу...",  где явно присутствует восприятие о Светлой Седмице есть загадочные в своей невнятности, столь редкой и непривычной у Ахматовой, строки: "Здесь всего сильнее от Ионы – Колокольни Лаврские вдали" [12, с. 87]. Иону в лучшем случае трактуют как "Ионинский монастырь в Киеве". Но подобного монастыря в Киеве не было и нет. Тименчик предполагает, что «речь, скорее всего, идёт о киевском Свято-Троицком мужском монастыре, расположенном на правом берегу Днепра, в нескольких километрах от Киево-Печерской лавры. Он был основан и отстроен подвижником – старцем Ионой» [16, с. 206]. О другой киевской святыне мы находим в позднейшем стихотворении "Широко распахнуты ворота...": "И темна сухая позолота Нерушимой вогнутой стены" [12, с. 102]. В этих строках говорится о знаменитом мозаичном изображении Богоматери Оранты в апсиде алтаря Софийского собора. Струве отмечает, что «этот иконографический тип, напоминающий верующим об особом молитвенном представительстве и заступничестве Божией Матери за весь мир, получил в народе название "Божья Матерь Нерушимая Стена"» [19, с. 38]

Вообще, тематика Страстной (и связанное с ней понимание личной жертвы, жизни как крестного пути, идеи искупления и высокого смысла страдания) занимает особое место в поэзии Ахматовой. В ранний период она особенно сильна в стихах о войне 1914 года, событиях 1917 года и неотрывных от них личных утратах. Здесь происходит и определенное переосмысление задач и подвига поэта-христианина и патриота. В свете тех же событий начинает отчетливо звучать тема "последних времен", приближения Антихриста, конца света и Страшного Суда.

Но, по обетованию Христа, после страданий придет великое  утешение. Об этой же надежде говорится  в стихотворении: "Богородица белый  расстелет Над скорбями великими плат", в котором Ахматова вспоминает один из любимейших на Руси праздник Покрова Пресвятой Богородицы, связанный с надеждой на особое заступничество Богоматери.

Цикл "Июль 1914" напоминает России о грядущем кресте. А о будущей крестной славе говорит "Молитва", в которой звучит уже, продолжая тему Страстной, ликующее предощущение Воскресения. Афанасьева подчёркивает: «Мотив сораспятия как добровольного отречения ради высокой цели от всего, что дорого на земле, – ведущий в "Молитве" [18, с. 46]. И не случайна в этом контексте строка: "Так молюсь за Твоей литургией" [12, с. 68]. Ведь литургия и есть "бескровная жертва", прообраз жертвы Голгофской. Вспомним: в предельно насыщенной и вместе с тем сдержанной поэзии Ахматовой случайностей нет; так, значима и не случайна рифма "литургией – Россией", сближающая таинственные смыслы.

Таким образом, творчество А.А.Ахматовой, как и многих других поэтов «серебряного века», отличается повышенным интересом к  религиозной  тематике. Этот интерес обусловлен своеобразием мироощущения, особым состоянием души поэта.  Библейские образы и мотивы давали поэтессе возможность предельно широко раздвинуть временные и пространственные рамки произведений, чтобы показать, что силы Зла, взявшие верх в её Отечестве в начале ХХ века, вполне соотносимы с крупнейшими общечеловеческими трагедиями.

2. ИНТЕРПРЕТАЦИЯ   ВЕТХОЗАВЕТНЫХ   СЮЖЕТОВ   В ЦИКЛЕ «БИБЛЕЙСКИЕ   СТИХИ»

2.1  Рецепция  истории  Иакова и Рахили

Думается, Ахматовой, особенно в ранний период творчества, весьма близок именно библейский взгляд на мир, когда все, что не грех, благословенно. «Богатство, раздолье, буйство чувств, вся "прелесть милой жизни" для Библии – "добро есть". Дух самоотречения и аскезы не превалирует в Ветхом завете; Библия, напротив, как бы сакрализует, освящает мирскую жизнь, принимая и понимая в ней  все, кроме богоотступничества, разрушения и разврата», – отмечает М.Г. Качурин [20, с. 26]. Она, в общем, достаточно снисходительна к заблуждению, по-отечески мягка в отношении грешника; она допускает и откровенное любование "дольним миром", и "вопль души". Библейское цветение и разнообразие чувств и красок точно переданы Ахматовой в цикле "Библейские стихи": "Рахиль", "Лотова жена", "Мелхола" Подобное мироощущение – отстаивание права просто жить, любить, плакать и молиться, грешить, каяться и снова жить, полноценно и ярко. Библия оставляет человеку право на "любовь, что сильнее смерти", даже к падшему и погибающему в грехах.

Начинает библейский цикл Анна Ахматова со стихотворения о любви Иакова и Рахили и столько любви и страданий своего сердца вкладывает она в поэтическое слово, открывая перед читателями страницы Книги Бытия, повествующие об истории взаимоотношений Рахили и Иакова.

У этого эпизода  из Книги Бытия  есть много богословских толкований. Одно из них – это толкование Ефрема Сирина.

Иаков встретил Рахиль около колодца. Иаков уразумел, что именно Бог Рахиль посылает к колодцу.  Уневестив же Рахиль Богу сим чудным делом, и сам обручается с ней лобзанием (см. приложение 2.1).  Иаков работал за нее семь лет, но  Лаван обманул его и вместо Рахили выдал за него Лию. Посему Лаван извиняется пред Иаковом обычаем своего отечества и говорит: несть тако в нашем месте вдати меншую прежде старейшия (28,  Быт.29:26). А потом открывает, что действительно это было совершено им умышленно, и говорит: «Скончай дни брака с Лией и дам ти Рахиль за дело, еже делавши у мене еще седмь лет другия» (28, Быт.29:27). Иаков берет одну, чтобы не изменить данному ей слову, а другую, чтобы не сделалось чрез нее грешным семя его. Лия родила Рувима, Симеона, Левия и Иуду и перестала рождать; Рахиль же оставалась неплодной и думала, что заключенная утроба ее не отверзается, потому что Иаков не молится о ней. И потому с гневом и со слезами говорит мужу: даждь ми чада: аще же ни, умру аз (28, Быт.30:1). Когда Рахиль услышала, что нужно ей великое терпение, чтобы не изнемочь от долгого ожидания, то стала просить Иакова: «Вними к рабе моей, и да родит на коленах моих, и получу от нее утешение» (28, Быт.30:3). Иаков, чтобы не повторяла она непрестанно неотступной просьбы своей дать ей чад, соглашается взять рабыню ее. Именно об этом  отрывке из Библии повествует Анна Ахматова в своем произведении «Рахиль»

О главной героине  ахматовского стихотворения сказано  лишь то, что она носила «пушистые косы». При описании о первом впечатлении, произведенном ею на Иакова, Ахматова не упоминает о внешних эмоциональных проявлениях чувства, охватившего героя. Поэтесса обращает внимание на состояние его души во время и после встречи: «Не стало в груди его сердце грустить» [12, с. 142]. Однако наиболее величественно, хотя и опосредованно, красота Рахиль воспевается в следующих строках:

 Рахиль! Для  того, кто во власти твоей,

 Семь лет  — словно семь ослепительных  дней [12, с. 142].

 Ахматова  намеренно усиливает это сравнение нехарактерно ярким и звучным для библейского текста эпитетом «ослепительные». Тем самым в стихотворении создается некий обобщенный образ величественной, ослепительной красоты, которая достойна любых жертв, принесенных на ее алтарь. Она лишает человека воли и способна довести его до безумия.

Согласно библейской легенде, когда Иаков нанимается в услужение к Лавану, то просит в награду младшую дочь Лаванову – Рахиль, которую полюбил, а Лаван  обманом отдает ему старшую свою дочь – Лию: «Утром же оказалось, что это Лия. Иаков сказал Лавану: что это сделал ты со мною? Не за Рахиль ли служил я у тебя? Зачем ты обманул меня? Лаван сказал: в нашем месте так не делают, чтобы младшую выдать прежде старшей; потом дадим тебе и ту за службу, которую ты будешь служить у меня еще семь лет других» (28, Быт. 29; 25-28).

Таким образом, хитрый Лаван оставляет у себя в работниках Иакова еще на семь лет, устраивая ему в жены обеих  дочерей. Кроме всего, Лия была незрячей. Она страдала оттого, что Иаков  любил не ее, а сестру. Но Лия рожала сыновей, а Рахиль долгое время оставалась неплодной. И сестры соперничали, ревновали, страдали…

 «Течет над  пустыней высокая ночь,

Роняет прохладные росы,

И стонет Лаванова младшая дочь,

Терзая пушистые косы» [12, с. 142].

Автор этих замечательных  строк, передавая колорит востока, сохраняет и символическое значение рос небесных, как милости и  откровения Божия.

«И вспомнил Бог о Рахили, и услышал ее Бог, и отверз утробу ее. Она зачала и  родила (Иакову) сына, и сказала (Рахиль): снял Бог позор мой» (28, Быт. 30; 22, 23). Андрей Критский в «Великом Каноне», обращаясь к душе, говорит: «Под двумя женами понимай деятельность и разумение в созерцании: под Лиею, как многочадной, деятельность, а под Рахилью, как полученною через многие труды – разумение, ибо без трудов, душа, ни деятельность, ни созерцание не будут совершенствоваться» [цит. по 20].  «В стихотворении Анны Ахматовой «Рахиль» сохранены и источник прозрачный с чистою водою – символ новозаветного Пастыря (Слова), и овец, пьющих из источника – внемлющую Богу-Слову паству, и камень, которым завален источник – символ ветхозаветного закона: «Имеющий уши, да услышит», –  отмечает  О.А. Троцык [21, с. 12].

Сравнивая ахматовский  текст с Библией, можно увидеть, что поэтесса заимствует драматические завязки сюжетов, но наполняет их деталями, совершенно отсутствующими в Библии. В стихотворении «Рахиль» говорится о «сердечной грусти» Иакова, что выражается в отождествлении его сердца с «открытой раной», между тем как в книге Бытия употребляется более нейтральное выражение: «Иаков полюбил Рахиль».

В ахматовском  стихотворении, как и в Библии, отсутствуют подробные сюжетные описания событий. «Реальный мир не только становится в стихотворениях Ахматовой фоном, на котором развертываются события, но и способствует углублению характеристики героев», – подчёркивает Эйхенбаум [22, с. 51]. Пейзаж создается при помощи отдельных пунктирно намеченных деталей, призванных воссоздать цельный образ мира: пустынная долина, зной, ветер, несущий «горячую пыль». Окружающие предметы как бы растворяются в пейзаже и становятся его неотъемлемой частью. Предметная обстановка в момент первой встречи Иакова с Рахилью предстает перед нами как физическое воплощение незримых препятствий на пути влюбленных. Отсутствие живительной влаги в самый момент встречи подчеркнуто словами: «Стада подымали горячую пыль». «Горячую», то есть раскаленную от зноя, покрывшую слоем грязи и людей, и овец. Как явное противопоставление звучит эпитет «чистая», определяющий качество воды. Еще чище становится она к концу стихотворения, когда «источник долины» назван «прозрачным», то есть кристально чистым, каким он предстает в грезах Иакова о том «сладостном часе», когда перед «бездомным странником» рухнут все преграды на пути к любимой. «Такое построение пейзажного образа дает основание увидеть в деталях пейзажа второй, метафорический план: реальная жажда людей и животных, находящихся в раскаленной знойной пустыне, осмысляется одновременно и как жажда любви, а «чистый источник» колодезной воды воспринимается в качестве источника неиссякаемой любви Иакова к Рахили», –утверждает Гурвич [23, с. 168]. К рассматриваемой драматической коллизии Ахматова подходит, прежде всего, с точки зрения психологии. Поэтому реалии окружающего мира имеют непосредственное отношение к раскрываемым ею образам.